Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
...ец. - Sprechen Sie Deutsch, - орал
он в телефон. - Господи Иисусе, Фрэнк, - говорил отец, - закажи нам нормальный
Frьhstьck, ладно? Эти люди меня не понимают.
- Это Нью-Йорк, пап, - говорила Фрэнни.
- В Нью-Йорке не говорят ни по-немецки, ни по-английски, - объяснял Фрэнк.
- На каком же языке, черт побери, они говорят? - интересовался отец. - Я заказал
круассаны и кофе, а получил чай с тостами!
- Никто не знает, на каком языке они здесь говорят, - сказала Лилли, глядя в окно.
Издатель Лилли поселил нас в "Стэнхоупе", на углу Восемьдесят первой улицы и Пятой
авеню; Лилли хотела жить поближе к музею Метрополитен, а я - рядом с Центральным
парком, чтобы бегать. И так я бегал и бегал вокруг пруда с утками, четыре круга, два раза в
день; на последнем круге я упивался болью и мотал головой, косясь на окружающие парк
небоскребы, готовые, казалось, на меня завалиться.
Лилли смотрела из окна нашего номера на четырнадцатом этаже. Ей нравилось наблюдать
за людским потоком, то вливающимся в двери музея, то откатывающим вспять.
- Думаю, мне бы понравилось здесь жить, - тихо сказала она. - Это все равно что
следить за сменой королей в замке, - прошептала Лилли. - Можно наблюдать, как в парке
меняются листья, - заметила Лилли. - А когда ты меня навещал бы, - сказала мне Лилли, -
ты бы мог бегать вокруг пруда с утками, а потом успокаивать меня, что он все еще на месте. Ни
за что не хочу смотреть на него вблизи, - загадочно сказала Лилли, - но было бы очень
уютно услышать от тебя, какая там погода, или сколько других бегунов в парке, и сколько
конского навоза на тропинке, ведущей к мосту. Писатель должен знать все подробности, -
сказала Лилли.
- Ну что ж, Лилли, - сказал Фрэнк, - думаю, ты можешь позволить себе снимать здесь
постоянный номер, но не лучше ли все-таки найти себе квартиру, а? Тебе не обязательно жить в
"Стэнхоупе", Лилли, - сказал Фрэнк. - Куда практичнее было бы завести свою квартиру.
- Нет, - сказала Лилли. - Раз уж я могу себе это позволить, то я хочу жить здесь.
Эта-то семья должна понять, почему мне так нравится жить в отеле, - сказала Лилли.
Фрэнни вздрогнула. Она не хотела жить в отеле, так она мне говорила. Но какое-то время
Фрэнни все же оставалась с Лилли; даже когда издатель прекратил оплачивать счета и Лилли
уже самостоятельно удерживала за собой угловой номер на четырнадцатом этаже, Фрэнни
по-прежнему составляла ей компанию.
- Я здесь в качестве твоей дуэньи, - подшучивала Фрэнни над Лилли.
Но я-то знал, что, наоборот, именно Фрэнни нужна дуэнья.
- И ты знаешь, от кого мне нужна дуэнья, - скажет Фрэнни.
Моими дуэньями стали отец с Фрэнком; мы с отцом переехали к Фрэнку. Он нашел себе
роскошную квартиру на Сентрал-Парк-Саут. Там я мог по-прежнему бегать, мог пробежать
через весь Центральный парк, проверить для Лилли, на месте ли пруд с утками, затем, потный и
запыхавшийся, отчитаться в "Стэнхоупе" о погоде и о прочем, а заодно показаться Фрэнни,
мельком взглянуть на нее.
Для меня, отца и Фрэнни это жилье не было постоянным, но Фрэнк и Лилли стали особого
сорта ньюйоркцами, которые закрепили за собой определенные части Центрального парка и
никогда больше их не покинут. Лилли прожила в "Стэнхоупе" до конца своих дней, продолжая
писать и стараясь дорасти до четырнадцатого этажа; она была маленькой, но очень
амбициозной. А Фрэнк, агент, будет вершить дела из своей квартиры с шестью телефонами в
доме 222 по Сентрал-Парк-Саут. Они были ужасно работящими, Лилли и Фрэнк, и однажды я
спросил у Фрэнни, какая между ними разница.
- Около двадцати кварталов и зоопарк Центрального парка, - скажет Фрэнни.
Это было точное расстояние между Лилли и Фрэнком, но Фрэнни подразумевала и
разницу между ними: целый зоопарк и двадцать с лишним кварталов.
- А какая разница между нами, Фрэнни? - спросил я ее вскоре после того, как мы
прибыли в Нью-Йорк.
- Между нами единственная разница, и заключается она в том, что я как-нибудь с тобой
справлюсь, - сказала мне Фрэнни. - Такая уж я есть: я справляюсь со своими проблемами,
справлюсь и с тобой тоже. А ты со мной не справишься, - предупредила меня Фрэнни. - Уж
я-то тебя знаю, братишка мой возлюбленный, - сказала она мне. - И ты не сможешь
справиться со мной, если я тебе, конечно, не помогу.
Она, разумеется, была права; Фрэнни всегда была права и всегда на шаг меня опережала.
Когда она в конце концов переспала со мной, то сама же это и устроила. Она точно знала, зачем
это делает - выполняла свое обещание после гибели матери, быть для нас, детей, матерью; это
был единственный способ о нас позаботиться, единственный способ спасти нас.
- Мы оба нуждаемся в спасении, мальчик, - сказала Фрэнни. - Особенно ты. Думаешь,
мы влюблены. Может быть, и я так думаю. Настало время показать тебе, что в этом нет ничего
особенного. Настало время проткнуть нарыв, пока он не прорвался сам, - сказала мне Фрэнни.
Она выбрала момент точно так же, как выбрала не спать с Младшим Джонсом: "сберечь
это", как она говорила. У Фрэнни всегда были собственные планы и собственные резоны.
- Да японский бог!.. - сказал мне Младший Джонс по телефону. - Мужик, скажи своей
сестре, чтобы приехала проведать бедного калеку в Кливленд. Мои колени подгуляли, но
остальное у меня в полном порядке.
- Я больше не болельщица, - ответила Фрэнни. - Если хочет меня видеть, то пусть
оторвет свою задницу и приезжает в Нью-Йорк.
- Слушай, мужик, - взвыл в ответ Младший. - Скажи ей, что я не могу ходить. У
меня обе ноги загипсованы! Меня слишком много, чтобы тащить это на костылях. И слушай,
мужик, скажи ей, что я знаю этот сраный Нью-Йорк, - сказал Младший Джонс. - Если я
приеду туда на костылях, кто-нибудь точно попробует меня обчистить.
- Скажи ему, что когда он покончит с этой чертовой футбольной фазой, может, у него
будет время и на меня, - сказала Фрэнни.
- Слушай, мужик, - сказал Младший Джонс. - Чего Фрэнни, в конце концов, хочет?
- Я хочу тебя, - прошептала мне Фрэнни в трубку, когда решила, что пора.
Я был в доме 222 по Сентрал-Парк-Саут и метался от телефона к телефону. Отец
жаловался на звонки: они мешали ему слушать радио, от которого он не отходил целыми
днями, а Фрэнк отказывался нанять секретаря, не говоря уж - арендовать нормальный офис.
- Не нужен мне офис, - говорил Фрэнк. - Все, что мне нужно, это почтовый адрес и
несколько телефонов.
- По крайней мере, посади кого-нибудь на телефон, Фрэнк, - советовал я, и в один
прекрасный день он неохотно согласился...
Но это - уже после того, как мы с отцом переехали.
А в начале нашей жизни в Нью-Йорке на телефоне у него сидел я.
Фрэнни была одна в "Стэнхоупе".
- Лилли на литературном обеде, - сказала мне Фрэнни. Возможно, таким путем,
посещая бесчисленные литературные обеды, она и повзрослеет, подумал я. - Фрэнк вершит
дела, - сказала Фрэнни. - Он вместе с ней на обеде. Они застрянут на несколько часов. А
знаешь, где я, мальчик? - спросила меня Фрэнни. - Я в постели, - сказала она, - и голая.
На чертовом четырнадцатом этаже, высоко над тобой, - прошептала Фрэнни. - Так что
оторви свою задницу от стула и бегом сюда. Или сейчас, мальчик, или никогда, - сказала
Фрэнни. - Если мы не попробуем, мы так и не узнаем, сможем ли мы без этого жить. - И она
повесила трубку.
Зазвонил другой из телефонов Фрэнка. Я не обратил внимания. Фрэнни, должно быть,
знала, что я одет для пробежки; я был готов выбежать за дверь.
- Я на пробежку, - сказал я отцу. - Надолго. "Если не навсегда!" - подумал я.
- Я не отвечу ни на один телефонный звонок, - проворчал отец.
В то время он не мог решить, чем бы ему заняться. Сидел в роскошной квартире Фрэнка с
"луисвильским слаггером" и портновским манекеном и думал, думал дни напролет.
- Все что угодно? - продолжал он спрашивать Фрэнка. - Я могу делать абсолютно все,
что захочу, на полном серьезе? - спрашивал отец Фрэнка по пятьдесят раз на неделе.
- Все что угодно, пап, - отвечал Фрэнк. - Я все устрою.
Фрэнк уже оформил для Лилли контракт на три книги. Он договорился о первом издании
"Попытки подрасти" тиражом сто тысяч экземпляров. Он обсуждал с "Уорнер бразерз"
возможную продажу прав на экранизацию и вел отдельные переговоры с "Коламбиа пикчерз" о
сценарии на основе событий, связанных с бомбой, взорвавшейся около второго отеля
"Нью-Гэмпшир", и бомбой в знаменитом оперном театре, которая не взорвалась. К сценарию
Лилли уже приступила. Фрэнк вел переговоры о телевизионном фильме, рассказывающем о
жизни в первом отеле "Нью-Гэмпшир" (также по сценарию Лилли); сериал, основанный на
"Попытке подрасти", должен был называться "Первый отель "Нью-Гэмпшир"" - таким
образом, как указывал Фрэнк, можно было говорить о продолжении работы в будущем.
"Кто рискнет делать сериал про второй отель "Нью-Гэмпшир"?" - удивлялся я. "Кто
захочет?" - удивлялась Фрэнни.
Если Лилли подросла всего чуть-чуть (сочиняя "Попытку подрасти"), то Фрэнк для всех
нас вырос вдвое (продавая Лиллины усилия). Отнюдь не маленькие усилия, как мы прекрасно
понимали. И мы беспокоились о том, как много она работает, как много пишет, как
безжалостно хочет вырасти.
- Смотри на это проще, Лилли, - советовал ей Фрэнк. - Деньги текут рекой: ты
чертовски ликвидна, - говорил Фрэнк, наш дипломированный экономист, - и виды на
будущее - самые радужные.
- Просто немножко притормози, - советовала ей Фрэнни, но Лилли серьезно
относилась к литературе, даже если литература не слишком-то серьезно относилась к ней.
- Я знаю, что мне повезло, - говорила Лилли, - но теперь я должна отработать это
везение. - И старалась еще больше.
В один прекрасный зимний день 1964 года, как раз перед Рождеством, Лилли была на
литературном обеде, а Фрэнни сказала мне: сейчас или никогда. Нас разделяли всего кварталов
двадцать и небольшой зоопарк. Любой стайер может очень быстро одолеть расстояние от
Сентрал-Парк-Саут, 222, до угла Пятой авеню и Восемьдесят первой улицы. Стоял зимний день
- свежий, но серый. Улицы и тротуары Нью-Йорка были очищены от снега - хорошая трасса
для зимней пробежки. В Центральном парке снег казался старым и мертвым, но мое сердце
было живым как никогда, и оно бешено колотилось в груди. Швейцар в "Стэнхоупе" меня знал;
семью Берри будут с радостью принимать в "Стэнхоупе" многие и многие годы. Дежурный за
регистрационной стойкой, бодрый весельчак с британским акцентом, поздоровался со мной,
пока я ждал лифта (лифты в "Стэнхоупе" довольно медленные). Я тоже поздоровался с ним,
вытирая кроссовки о коврик; с годами я буду наблюдать, как этот дежурный все более и более
лысеет - но остается таким же веселым. Он не утрачивал своей веселости, даже когда к нему
приходили жаловаться. (Например, однажды утром мы с Лилли увидели у стойки разъяренного
европейца, тучного мужчину в красно-белом полосатом халате и в говне с головы до ног. Никто
не предупредил его об одной из особенностей "Стэнхоупа": об их знаменитых унитазах, в
которых смыв происходит не сверху вниз, а снизу вверх. Это нужно помнить, если
останавливаешься в "Стэнхоупе". После того как ты сделал свои дела в туалете, рекомендуется
закрыть крышку и отойти в сторону; я рекомендую к тому же нажимать спусковую ручку
ногой. Этот дородный европеец, должно быть, стоял прямо над унитазом, хотел, наверно,
посмотреть, как там закрутится водоворот, - и вдруг все, что он наделал, устремилось вверх,
прямо на него. И весельчак за регистрационной стойкой, глядя на неистово голосящего,
покрытого говном постояльца, сказал с британским акцентом: "О господи! Немного воздуха в
трубах, да?". Он всегда это говорит. "Немного воздуха в трубах?! - взревел тучный
европеец. - Много говна у меня в волосах!" - проорал он. Но это было в другой день.)
В тот день, когда я прибежал туда, чтобы заняться любовью с Фрэнни, лифт двигался
слишком медленно. Я решил пробежаться до четырнадцатого этажа. Когда я прибежал, я,
должно быть, выглядел очень энергичным. Фрэнни приоткрыла дверь и взглянула на меня
сквозь узкую щелочку.
- Ух ты, - сказала она, - тебе надо принять душ.
- Хорошо, - сказал я.
Она велела мне оставить дверь приоткрытой и подождать, пока она заберется обратно в
постель; она не хотела, чтобы я ее видел, пока. Я слышал, как она прошлепала по номеру и
нырнула обратно в постель.
- Давай! - крикнула она, и я вошел, повесив на дверную ручку табличку "Не
беспокоить".
- Повесь на дверь табличку "Не беспокоить"! - крикнула мне Фрэнни.
- Уже сделано, - сказал я, выглядывая из ванны; она лежала под простыней и, кажется,
нервничала.
- Не надо принимать душ, - сказала она. - Ты мне нравишься потный. По крайней
мере, я привыкла к тебе такому.
Но я тоже нервничал и поэтому все равно принял душ.
- Поторапливайся, жопа! - закричала мне Фрэнни.
Я как можно быстрее принял душ и очень осторожно воспользовался туалетом, который
мог выбросить все наверх. "Стэнхоуп" прекрасный отель, особенно если ты любишь бегать в
Центральном парке или, стоя у окна, разглядывать поток музейных посетителей, - но в
уборных там надо держать ухо востро. Наша семья привыкла к странным уборным - тем
маленьким туалетам в первом отеле "Нью-Гэмпшир", которые подходили только для гномов,
тем миниатюрным туалетам, которыми нынче пользуются карлики Фрица, - и я испытывал
теплые чувства к "стэнхоуповским" туалетам, хотя и знавал людей, которые заверяли, что
никогда больше не остановятся в "Стэнхоупе". Но что такое немного воздуха в трубах или
много говна в волосах, когда у тебя остались хорошие воспоминания?
Я вышел из ванной голый, и Фрэнни, увидев меня, с головой накрылась простыней.
- Господи Иисусе! - сказала она.
Я нырнул в кровать рядом с ней, она повернулась ко мне спиной и начала хихикать.
- У тебя яйца мокрые, - сказала она мне.
- Я вытирался! - ответил я.
- Ты пропустил яйца, - возразила она.
- Мокрые только яйца, - сказал я, и мы с Фрэнни расхохотались как сумасшедшие.
Да мы и были сумасшедшими.
- Я люблю тебя, - хотела она сказать, но никак не могла успокоиться.
- Я хочу тебя, - сказал я ей, но тоже все еще смеялся, поэтому чихнул на середине
фразы, и мы снова разразились смехом.
Так продолжалось, пока она лежала ко мне спиной, и мы прижимались друг к другу, как
одинаковые влюбленные ложки, вложенные в футляр одна за другой, но когда она повернулась
ко мне, когда она легла на меня сверху, прижавшись своими грудями к моей груди, когда она
обняла меня своими ногами, все изменилось. Если вначале все это было слишком забавно, то
теперь стало слишком серьезно, и мы не могли от этого отделаться, удовлетворяя нашу любовь
первый раз в довольно обычной позе ("Ничего тантрического, пожалуйста", - попросила меня
Фрэнни). И когда я кончил, она сказала:
- Ну что же, нормально. Сногсшибательным не назовешь, но вполне мило, не так ли?
- Ну для меня больше, чем просто "мило", - сказал я. - Но не "сногсшибательно", тут
я согласен.
- Ты согласен, - повторила Фрэнни. Она потрясла головой, задевая меня волосами. -
Хорошо, - прошептала она. - Приготовься к сногсшибательному.
В какой-то момент я, судя по всему, слишком сильно ее сжал.
- Пожалуйста, не делай мне больно, - сказала она.
- Не бойся, - ответил я.
- Но я немножко боюсь, - сказала она.
- А я очень, - признался я.
Не следует описывать то, как занимаются любовью с собственной сестрой. Достаточно
сказать, что это стало сногсшибательным, и даже больше! А потом стало, конечно, хуже, потом
мы устали. Около четырех часов в дверь скромно постучалась Лилли.
- Уборщица? - крикнула Фрэнни.
- Нет, это я, - сказала Лилли. - Я не уборщица, я - писательница.
- Уходи и приходи через час, - сказала Фрэнни.
- Почему? - спросила Лилли.
- Я кое-что пишу, - ответила Фрэнни.
- Нет, не пишешь, - сказала Лилли.
- Я стараюсь подрасти, - сказала Фрэнни.
- Хорошо, - сказала Лилли. - Проходи мимо открытых окон, - добавила она.
В каком-то смысле, конечно, Фрэнни действительно что-то писала: она была автором
того, во что превратятся наши отношения; она взяла на себя материнскую ответственность за
это. Она зашла слишком далеко, потребовала от меня слишком много любви. Она дала мне
понять: то, что происходило между нами, - это слишком много.
- Я все еще хочу тебя, - пробормотала она. Было полпятого вечера. Когда я в нее
вошел, она вздрогнула.
- Тебе больно? - прошептал я.
- Конечно больно! - ответила она. - Но лучше не останавливайся. Если ты
остановишься, я тебя убью, - сказала мне Фрэнни.
И, как я понял позже, она бы это сделала. В каком-то смысле, если бы я продолжал ее
любить, она меня погубила бы; мы погубили бы друг друга. Но она просто перестаралась -
причем совершенно сознательно.
- Нам лучше бы остановиться, - прошептал я. Было почти пять часов.
- Нам лучше не останавливаться, - яростно ответила Фрэнни.
- Но тебе уже больно, - запротестовал я.
- Я хочу, чтобы мне было еще больнее, - ответила она. - А тебе больно? - быстро
спросила она.
- Немножко, - признался я.
- Я хочу, чтобы тебе было гораздо больнее, - сказала Фрэнни. - Ты наверху или
внизу? - мрачно спросила она.
Когда Лилли постучала в дверь снова, я был уже на грани того, чтобы изобразить
Визгунью Анни; будь где-нибудь поблизости новый мост, я вполне мог бы его разрушить.
- Возвращайся через час, - крикнула Фрэнни.
- Уже семь часов, - сказала Лилли, - я уже уходила на три часа!
- Иди поужинай с Фрэнком! - предложила Фрэнни.
- Я обедала с Фрэнком! - крикнула Лилли.
- Сходи, поужинай с отцом, - не унималась Фрэнни.
- Да я и есть-то не хочу, - сказала Лилли. - Мне надо писать, расти пора.
- Сделай себе выходной вечер! - предложила Фрэнни.
- Целый вечер? - переспросила Лилли.
- Дай мне еще три часа, - попросила Фрэнни. Я тихо застонал. Я не думал, что во мне
осталось сил еще на три часа.
- Ты не проголодалась, Фрэнни? - спросила Лилли.
- Если что, обслугу позову, - ответила Фрэнни. - Все равно я не голодна.
Но она была ненасытна, ее голод спас нас обоих.
- Больше не могу, Фрэнни, - взмолился я. Думаю, было уже часов девять. Так темно,
что я ничего не мог разглядеть.
- Но ты же любишь меня, правда? - спросила она меня.
Ее тело было как бич, ее тело было как слишком тяжелая для меня штанга.
В десять часов я прошептал ей:
- Ради бога, Фрэнни. Нам надо остановиться. Мы сделаем друг другу больно, Фрэнни.
- Нет, любовь моя, - прошептала она, - именно этого-то мы и не сделаем. Больно нам
не будет, все должно быть просто прекрасно. Мы должны прожить хорошую жизнь, -
пообещала она, снова открываясь мне. И снова.
- Фрэнни, я не могу, - прошептал я ей.
От боли я чувствовал себя совершенно слепым; я был слеп, как Фрейд, слеп, как отец. А
Фрэнни наверняка было еще больнее, чем мне.
- Нет, можешь, любовь моя, - прошептала Фрэнни. - Просто еще разок, -
подзуживала она меня. - Я знаю, ты еще можешь.
- Я всё, Фрэнни, - сказал я.
- Почти всё, - поправила меня Фрэнни. - Мы можем еще разок, - сказала она. - И
потом, - сказала она мне, - мы оба с этим покончим. Это последний раз, любовь моя. Просто
представь себе, что тебе предстоит прожить так каждый день, - сказала Фрэнни, сдавливая
меня, выжимая из меня последнее дыхание. - Мы просто чокнулись, - сказала Фрэнни. - С
этим жить нельзя, - прошептала она. - Давай, и покончим с этим, - сказала она мне в ухо. -
Еще один разок, любовь моя. Последний раз! - крикнула она.
- Хорошо! - крикнул я в ответ. - Вот он я.
- Да, да, любовь моя, - сказала Фрэнни; я почувствовал, как ее лодыжки скрестились у
меня на пояснице. - Здравствуй и прощай, моя любовь, - прошептала она. - Ну, давай
же! - воскликнула она, чувствуя, как меня трясет. - Ну, ну же, - успокаивающе сказала
она. - Это все, это все, что она написала, - пробормотала она. - Это конец. Теперь мы
свободны. Теперь с этим покончено.
Она помогла мне дойти до ванны. Вода ударила в меня, как жгучий алкоголь.
- Это твоя или моя кровь? - спросил я Фрэнни, которая теперь, когда спасла нас, хотела
спасти кровать.
- Какая разница, любовь моя, - жизнерадостно сказала Фрэнни. - Это отмоется.
"Это сказка", - напишет Лилли, описывая жизнь нашей семьи.
Я полностью с ней согласен; Айова Боб согласился бы с ней тоже.
- Всё - сказки, - говорил Айова Боб.
И даже Фрейд, оба Фрейда, согласились бы с ним. Всёпросто сказка.
В одиннадцать часов пришла Лилли, одновременно с недоумевающим нью-йоркским
иностранцем, который вкатил тележку с разнообразной едой и несколькими бутылками вина.
- Что это вы тут празднуете? - спросила она меня и Фрэнни.
- Ну, вот Джон закончил долгую пробежку, - сказала, смеясь, Фрэнни.
- Не надо бегать в парке по ночам, - обеспокоенно сказала Лилли.
- Я бежал по Пятой авеню, - сказал я. - Это совершенно безопасно.
- Совершенно безопасно, - сказала Фрэнни и опять прыснула.
- Что это с ней случилось? - спросила у меня Лилли, уставившись на Фрэнни.
- Думаю, это самый счастливый день в моей жизни, - ответила Фрэнни, продолжая
хихикать.
- А для меня - вполне рядовое событие, в длинном ряду других, - сказал я, и Фрэнни
запустила в меня рогаликом.
Мы оба рассмеялись.
- Господи Иисусе! - сердито сказала Лилли, недовольная тем, как много еды мы
заказали.
- У нас могла бы быть самая несчастливая жизнь, - сказала Фрэнни. - То есть у всех у
нас! - воскликнула она и запустила руки в салат; я открыл первую бутылку вина.
- Моя жизнь все еще может сложиться несчастливо, - нахмурилась Лилли. - Если
таких дней, как сегодняшний, будет еще много, - добавила она, покачав головой.
- Давай, Лилли, присоединяйся, - сказала Фрэнни, усевшись за привезенный обслугой
столик и начав с рыбы.
- Да, ты мало ешь, Лилли, - сказал я ей, налетая на лягушачьи лапки.
- Я сегодня уже обедала, - сказала Лилли. - Это был тяжеловатый обед, - сказала
она. - То есть еда была вкусная, но порции - слишком велики. Мне достаточно есть только
один раз в день. - Но она села с нами за столик и стала наблюдать, как мы едим.
Она выбрала особенно тонкую зеленую фасолину из салата Фрэнни, откусила половину, а
вторую отложила на край моей тарелочки с маслом, потом взяла вилку и поковырялась в моих
лягушачьих лапках; но я могу сказать, что ей было просто неспокойно, есть она не хотела.
- Ну, Фрэнни, и что ты сегодня написала? - спросила у нее Лилли.
У Фрэнни был забит рот, но ее это не остановило.
- Целый роман, - сказала Фрэнни. - Вышло ужасно, но я должна была это сделать.
Потом сразу выкинула.
- Выкинула? - переспросила Лилли. - Может быть, какую-то часть стоило сохранить.
- Нет, это было полное дерьмо, - сказала Фрэнни. - От начала до конца. Джон
прочитал кусочек, - сказала Фрэнни, - но я его попросила отдать мне эту часть обратно,
чтобы я могла уже все вместе выбросить. Я позвонила обслуге, и они все забрали.
- Позвонила обслуге, чтобы они выбросили твой роман? - удивилась Лилли.
- Я даже притрагиваться к нему больше не могла, - сказала Фрэнни.
- Сколько же там было страниц? - спросила Лилли.
- Слишком много, - ответила Фрэнни.
- А что ты думаешь о том, что прочитал? - спросила меня Лилли.
- Чушь, - сказал я. - В нашей семье только один писатель.
Лилли улыбнулась, но Фрэнни пихнула меня под столом ногой; я пролил немного вина, и
Фрэнни рассмеялась.
- Я рада, что вы в меня верите, - сказала Лилли, - но каждый раз, когда я читаю
заключительные строки "Великого Гэтсби", меня одолевают сомнения. Я хочу сказать, это так
прекрасно, - сказала Лилли. - Думаю, если бы я смогла когда-нибудь написать такую
прекрасную концовку, писать начало было бы просто незачем. Какой смысл писать книгу, если
ты не думаешь, что она получится такой же хорошей, как "Великий Гэтсби"? Я хочу сказать,
ничего страшного, если у тебя этого не выйдет, если в итоге книга не получится такой же
хорошей, но, прежде чем начинать ее писать, ты должен верить, что она может получиться
очень хорошей. Иногда эта чертова концовка "Великого Гэтсби" убивает меня раньше, чем я
сяду за машинку, - сказала Лилли; ее маленькие ручки были сжаты в кулачки, и мы с Фрэнни
поняли, что она стискивает остатки рогалика.
Лилли не любила есть; она могла просидеть весь обед, вообще не притронувшись к пище.
- Лилли, беспокойная ты наша, - сказала Фрэнни. - Ты слишком много думаешь.
Просто делай, что должна, и всё.
На слове "делай" Фрэнни снова пнула меня под столом ногой.
На Сентрал-Парк-Саут, 222, я вернусь ущербным. Лишь по окончании нашего гигантского
ужина я осознал, что не смогу пробежать двадцать кварталов и зоопарк; я даже сомневался,
смогу ли это расстояние пройти. Между ног у меня беспрестанно ныло. Я видел, как Фрэнни
скорчила гримасу, когда вставала из-за стола, чтобы взять сумочку; она тоже страдала от
последствий наших излишеств, как, разумеется, и планировала: мы должны были чувствовать
боль от нашей любовной связи несколько дней. И эта боль не даст нам потерять голову; эта
боль убедит нас, что погоня друг за другом ведет к саморазрушению.
Фрэнни нашла в своей сумочке какие-то деньги мне на такси; вручая их, она одарила меня
очень целомудренным сестринским поцелуем. И по сей день между мной и Фрэнни других
поцелуев не бывает. Думаю, теперь мы целуемся с ней как образцовые брат и сестра. Может
быть, это и скучно, зато помогает проходить мимо открытых окон.
И когда я в тот вечер, перед самым Рождеством 1964 года, покидал "Стэнхоуп", я впервые
по-настоящему ощутил себя в безопасности. Я был абсолютно уверен, что все мы будем
проходить мимо открытых окон, что все мы выживем. Сейчас мне кажется, что мы с Фрэнни
думали только друг о друге, наши мысли были немного эгоистичны. Я уверен, Фрэнни считала,
что ее неуязвимость заразительна; большинство людей, чувствующих себя неуязвимыми,
склонны к такой мысли. А я пытался следовать чувствам Фрэнни - настолько точно, насколько
это было в моих силах.
Около полуночи я поймал такси и проехал на нем по Пятой авеню до Сентрал-Парк-Саут;
несмотря на мучительное жжение между ног, я был уверен, что смогу дойти оттуда до
квартиры Фрэнка. К тому же хотелось посмотреть украшенн
...Закладка в соц.сетях
