Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
... своего бы добилась; он ничего не мог сделать. Но все
равно, говорит Фрэнк, он не сказал (и даже не подумал про себя) "Auf Wiedersehen, Лилли" до
тех пор, пока ему не показали ее маленькое тельце.
Она оставила записку лучше, чем записка Фельгебурт. Лилли не была чокнутой. Она
оставила серьезную записку самоубийцы.
"Извините, - говорилось в записке. - Все-таки не доросла".
Я лучше всего помню ее маленькие ручки: как она хлопала себя по коленям каждый раз,
когда задумчиво что-нибудь говорила, а Лилли всегда была задумчивой.
- Ей веселости не хватало, мужик, - говорил Младший Джонс.
Лиллины руки не могли просто так двигаться: они танцевали под то, о чем она думала, что
слышит, может быть, это была та же самая музыка, которую Фрейд выстукивал своей битой, та
же песня, которую теперь слышит отец, элегантно помахивая "луисвильским слаггером" у
своих усталых ног. Мой отец, слепой ходок; он ходил везде: каждый день, зимой и летом,
часами бродил по территории отеля "Нью-Гэмпшир". Сначала его водила Захер, потом
Шлагоберс, а затем Фред. Когда Фред повадился давить скунсов, нам пришлось от него
избавиться.
- Мне-то Фред нравится, - говорил отец, - но с этим своим пердежом и скунсами он
постояльцев отвадит.
- Ну, постояльцы на него не жалуются, - говорил я отцу.
- Они просто слишком вежливы, - возражал отец. - Они демонстрируют свое
воспитание, хотя это так омерзительно, так вызывающе... А если он бросится на скунса, когда я
буду рядом... Господи помилуй! Я убью его, мозги битой вышибу... если там есть, что
вышибать.
В итоге мы нашли приятную семью, которой нужна была сторожевая собака; они не были
слепыми, но им было наплевать, что Фред портит воздух и воняет, как скунс.
И теперь отец ходит с собакой-поводырем номер четыре. Мы устали придумывать им
клички. А после смерти Лилли отец несколько потерял свою веселость.
- У меня просто нет настроения придумывать имя очередной собаке, - сказал он. -
Хочешь этим заняться?
Но у меня тоже не было настроения придумывать собачью кличку. Фрэнни снималась
где-то во Франции, а Фрэнк, которого уход Лилли травмировал сильнее всех, и слышать о
собаке не мог. В голове у Фрэнка была сплошная грусть; на придумывание собачьей клички
места там уже не было.
- Господи Иисусе! - сказал Фрэнк. - Назовите ее просто Номер четыре.
Отец пожал плечами и остановился на Четверке. Так что теперь, в сумерках, когда отец
ищет своего компаньона для прогулки, я слышу, как он кричит четвертому номеру.
- Четверка! - кричит он. - Черт тебя подери, Четверка!
А старый Фред, разнорабочий, все так же отзывается:
- Что?
А отец продолжает свое:
- Четверка! Четверка! Четверка!
Со стороны это выглядит так, словно кто-то вспомнил детскую игру: бросают мяч и
выкрикивают чей-то номер, а тот, чей номер выкрикнули, должен поймать мяч, прежде чем тот
ударится о землю.
- Четверка! - слышу я отцовский крик и представляю себе какого-нибудь ребенка,
бегущего, выставив руки, чтобы поймать мяч.
Иногда этот ребенок - Лилли, иногда - Эгг.
И когда наконец папа находит Четверку, я наблюдаю из окна, как Четверка аккуратно
ведет его к пристани; в сумерках на пристани моего отца с собакой-поводырем легко принять за
более молодого человека, возможно, с медведем, и не исключено, что они ловят рыбу.
- Что за интерес ловить рыбу, если не видишь, как вытаскиваешь ее из воды, - говорит
отец.
Так что они с Четверкой просто сидят на пристани, встречая надвигающийся вечер, пока
свирепые мэнские комары не загоняют их обратно в отель "Нью-Гэмпшир".
У нас даже есть вывеска: "ОТЕЛЬ "НЬЮ-ГЭМПШИР"". Отец настоял на этом, и, хотя он
не может ее видеть и не хватится ее, эту просьбу я с удовольствием для него исполнил. Хотя
иногда бывают проблемы; время от времени к нам заворачивают блудные туристы, видят
вывеску и думают, что мы отель. Я объяснил отцу очень сложную систему того, что именно
приносит нам "успех" в гостиничном деле. Когда туристы находят нас и спрашивают комнату,
мы интересуемся, не забронирован ли на них номер.
Они, конечно, отвечают, что нет, - но, осматриваясь и видя вокруг трудоемкую тишину и
покой сродни гробовому, говорят:
- Но у вас наверняка должны быть свободные места?
- Нет, - всегда отвечаем мы. - Нет брони, нет свободных мест.
Иногда отец спорит со мной по этому поводу.
- Но ведь определенно у нас есть для них место, - шипит он. - Они, похоже, очень
милые люди. У них один или два ребенка, я слышу, как они ссорятся, а мать, вероятно, очень
устала, они, наверное, много проехали.
- Стандарт есть стандарт, пап, - говорю я. - Ну сам подумай, что скажут другие
постояльцы, если мы сделаем послабление?
- Такая элитарность... - шепчет он восхищенно. - Ну то есть я всегда знал, что это
особое место, но и мечтать не мог, чтобы действительно... - Здесь он обычно обрывает фразу
и улыбается. А потом добавляет: - Да, твоей матери все это понравилось бы!
И бейсбольная бита описывает в воздухе круг, демонстрируя все это матери.
- Конечно, пап, понравилось бы, - совершенно искренне говорю я.
- Если даже не каждая минута, - добавляет задумчиво отец, - то, по крайней мере, эта
часть истории. По крайней мере конец.
Конец Лилли, при ее культовой известности, был настолько тихим, насколько удалось. У
меня не хватило храбрости попросить Дональда Джастиса сочинить элегию на ее смерть; это
были, по мере возможности, чисто семейные похороны. Был там и Младший Джонс, он сидел
вместе с Фрэнни, и я не мог не заметить, как прекрасно они держались за руки. Очень часто
именно на похоронах обращаешь внимание, кто насколько постарел. Я заметил, что у Джонса
прибавилось несколько мягких морщинок около глаз; сейчас он был усердным юристом, а
когда учился в юридической школе, мы почти ничего о нем не слышали; он пропал в
юридической школе почти так же бесследно, как пропадал в самой гуще кучи-малы на поле,
когда играл за "Кливленд браунс". Судя по всему, юридическая школа и футбол в равной
степени сужают кругозор. Карьера форварда, всегда говорил Младший, подготовила его к
юридической школе. Тяжелая работа, но скучная, скучная, скучная.
Теперь Младший руководил "Черной рукой закона", и я знал, что, когда Фрэнни бывает в
Нью-Йорке, она останавливается у него.
Они оба были звездами и, думаю, наконец-то стали проще смотреть друг на друга. Но на
Лиллиных похоронах я мог думать только о том, как бы Лилли была довольна, увидев их
вместе.
Отец сидел рядом с медведицей Сюзи, зажав биту между коленями ручкой книзу, и слегка
ею покачивал. А когда он шел, держась за руку Сюзи, руку бывшего медведя-поводыря Фрейда,
он нес бейсбольную биту с великим достоинством, как будто некую массивную трость.
Сюзи была разбита случившимся, но на похоронах держала себя в руках, думаю, ради
отца. Она обожала его после того волшебного взмаха битой, легендарного, инстинктивного
взмаха, который покончил с порнографом Эрнстом. К моменту Лиллиного самоубийства Сюзи
где только ни побывала. Она покинула Восточное побережье и уехала на Западное, потом опять
вернулась на Восточное. Какое-то время она руководила коммуной в Вермонте. "Доруководила
этих засранцев до ручки", - говорила она нам, смеясь. Она открыла семейный
консультативный центр в Бостоне, который переродился в центр по уходу за детьми (поскольку
это было явно актуальнее), который, в свою очередь, преобразовался в консультативный центр
по изнасилованию (к тому моменту, когда центры по уходу за детьми появились повсюду).
Консультативный центр по изнасилованию в Бостоне не прижился, и Сюзи признала, что не вся
враждебность исходила извне. Конечно, везде можно найти любителей насилия и
женоненавистников и разных глупцов, которые считали, что в центрах по изнасилованию
работают, те, кого Сюзи называла "воинствующими лесбиянками и хулиганствующими
феминистками". Бостонцы неласково отнеслись к первому Сюзиному консультативному центру
по изнасилованиям. Одну работницу центра даже изнасиловали - видимо, в полемическом
задоре. Но даже Сюзи признавала, что некоторые консультативные центры в те ранние дни
действительно состояли из "воинствующих лесбиянок и хулиганствующих феминисток", люто
ненавидевших мужчин, так что не все трудности консультативных центров были чисто
внешними. Среди этих женщин можно было встретить антисистемных философов без
фрэнковского чувства юмора, и если слуги закона вставали на пути у женщин, требовавших -
для разнообразия - справедливого возмездия насильникам, то женщины, в свою очередь,
презирали закон как таковой, и на деле ни те ни другие не приносили жертвам ничего
хорошего.
Сюзин консультативный центр в Бостоне закрылся после того, как несколько
мужененавистниц кастрировали подозреваемого насильника на автостоянке в Бэк-Бее. Сюзи
вернулась в Нью-Йорк, где снова занялась семейным консультированием. Она
специализировалась на избиении детей, "имея дело", как она выражалась, и с детьми, и с теми,
кто их избивал, но ее тошнило от Нью-Йорка (она сказала, что жить в Гринвич-Вилидже, не
будучи медведем, совсем не забавно), и она твердо верила, что ее будущее - в организации
центров по изнасилованию.
Помня спектакль в "Стэнхоупе" в 1964 году, я с этим вполне соглашался. Фрэнни всегда
говорила, что Сюзи тогда сыграла лучше, чем ей, Фрэнни, когда-либо суждено, а уж в этом-то
она эксперт. Исполнив ту роль, с единственной репликой, обращенной к Чипперу Доуву,
Фрэнни обрела необходимую уверенность в себе. И потом чуть ли не в каждой картине, в
которой она снималась, Фрэнни находила возможность вставить эту фразу: "Ба, кого мы
видим". И каждый раз эта милая фраза звучала по-новому. Конечно, снимается Фрэнни под
другим именем. Кинозвезды почти всегда так поступают. К тому же Фрэнни Берри - не то
имя, которое люди заметили бы.
Голливудское имя Фрэнни, ее актерский псевдоним, вам хорошо известно. Я сейчас
рассказываю нашу семейную историю, и мне не следует использовать здесь ее актерский
псевдоним, но вы его хорошо знаете. Фрэнни одна из ваших любимиц. Она самая лучшая, даже
когда играет злодеек; она всегда настоящая героиня, даже когда умирает, даже когда умирает
ради любви или, того хуже, ради войны. Она самая прекрасная, самая недоступная и в то же
время самая уязвимая, а иногда и самая крутая. (Она одна из тех, ради кого вы идете в кино или
ради кого высиживаете до конца.) Сейчас другие мечтают о ней - теперь, когда она таким
разрушительным способом отучила мечтать о ней меня. Сейчас я могу жить со своими мечтами
о Фрэнни, но среди зрителей должны быть и те, кто не так просто уживается с мечтами о ней.
Она очень легко приспособилась к своей славе. Лилли так и не сумела этого сделать, но
для Фрэнни это было очень просто, потому что она всегда была нашей семейной звездой. Она
привыкла быть в центре всеобщего внимания, быть тем, кого все ждут, кого все слушают. Она
была рождена для главной роли.
- А я был рожден, чтобы стать несчастным зачуханным агентом, - мрачно говорил
Фрэнк после похорон Лилли. - Даже тут я был агентом, - сказал он, имея в виду смерть
Лилли. - Она просто еще не доросла до всего того дерьма, которое я заставлял ее делать! -
печально сказал он и заплакал. Мы попробовали его успокоить, но Фрэнк сказал: - Я всегда
буду долбаным агентом, так его растак! Все это происходит из-за меня! Посмотрите на
Грустеца! - орал он. - Кто его набил? Кто все это затеял с самого начала? - рыдал и рыдал
Фрэнк. - Я просто сраный агент, - бормотал он.
Но отец прикоснулся к Фрэнку, держа бейсбольную биту, как антенну, и сказал:
- Фрэнк, Фрэнк, мальчик мой. Ты тут совершенно ни при чем, - сказал отец. - Кто у
нас в семье главный мечтатель, Фрэнк? - сказал отец, и мы все посмотрели на него. -
Конечно, я. Я мечтатель, Фрэнк, - сказал отец. - А Лилли просто мечтала больше, чем была в
силах, Фрэнк. Она унаследовала эту проклятую мечтательность, - сказал отец. - От меня.
- Но я был ее агентом, - тупо повторил Фрэнк.
- Да, но это не играет роли, Фрэнк, - сказала Фрэнни. - Ты мой агент, и это
действительно важно, я в тебе нуждаюсь, - сказала Фрэнни. - Но никто не мог быть агентом
Лилли.
- Какая разница, Фрэнк, - сказал я ему, потому что он всегда говорил это мне. - Какая
разница, кто был ее агентом, Фрэнк.
- Но это был я, - повторил Фрэнк, он был невозможный упрямец.
- Господи, Фрэнк, - сказала Фрэнни. - Легче разговаривать с твоим автоответчиком,
чем с тобой.
Это наконец привело его в чувство.
Какое-то время нам пришлось выдерживать напор волны рыдающих поклонников,
адептов культа Лиллиного самоубийства: кое-кто считал, что самоубийство Лилли было ее
высшим художественным заявлением, безоговорочным доказательством ее серьезности. В
случае Лилли это звучало особенно нелепо, поскольку и Фрэнк, и Фрэнни, и я знали, что
самоубийство Лилли, с ее точки зрения, было безоговорочным признанием в недостаточной
серьезности. Но эти люди продолжали любить в ней то, чего она в себе терпеть не могла.
Адепты этого культа даже предложили Фрэнни проехаться по студенческим городкам с
чтением Лиллиных работ, в роли Лилли. Они обращались к Фрэнни-актрисе: они хотели, чтобы
она сыграла Лилли.
Но мы помнили, как Лилли однажды состояла писателем при университете и как она в
первый и последний раз посетила собрание английского отделения. На этом собрании
лекционный комитет объявил, что у него остались деньги только на то, чтобы пригласить двух
поэтов средней популярности или одного хорошо известного писателя или поэта или потратить
все оставшиеся деньги на женщину, которая разъезжала по студенческим городкам, изображая
Вирджинию Вулф. Лилли была на отделении единственным преподавателем, чей курс включал
творчество Вирджинии Вулф, и только она воспротивилась приглашению к студентам
женщины, имитирующей писательницу.
- Думаю, Вирджиния Вулф предпочла бы отдать эти деньги живому писателю, -
сказала Лилли. - Настоящему писателю, - добавила она.
Но отделение продолжало настаивать на том, чтобы все деньги пошли женщине,
изображающей Вирджинию Вулф.
- Хорошо, - в конце концов сказала Лилли. - Я согласна, но при условии, что эта
женщина пойдет до конца. Если она пройдет весь путь.
После такого заявления наступила тишина, и кто-то спросил Лилли, действительно ли она
говорит серьезно, неужели у нее такой "дурной вкус" и она согласна пригласить женщину в
студенческий городок для того, чтобы та совершила самоубийство.
И моя сестра Лилли сказала:
- Это то, что мой брат Фрэнк назвал бы отвратительным. Вы, учителя литературы,
предпочитаете истратить деньги на актрису, изображающую давно умершую писательницу,
произведения которой вы даже не включили в курс, вместо того чтобы потратить эти деньги на
ныне здравствующего писателя, чьи произведения вы, возможно, не читали. Особенно если
учесть, - сказала Лилли, - что писательница, чьи книги вы отказываетесь включать в свои
курсы и чью личность нам предлагают изобразить, всю свою жизнь писала именно что о
разнице между величием и позерством. И вы хотите кому-то заплатить за то, чтобы ее
изображали? Как вам не стыдно, - сказала им Лилли. - Давайте, привозите сюда эту
актрису, - добавила она. - Я дам ей камни, чтобы набить карманы, и сама отведу ее к реке.
То же самое сказала Фрэнни группе поклонников, которая хотела, чтобы она выступала в
качестве Лилли, разъезжая по студенческим городкам.
- Как вам не стыдно, - сказала Фрэнни. - Кроме того, - добавила она, - я слишком
высокая, чтобы играть Лилли. Моя сестра была очень маленького роста.
Поклонники Лиллиного самоубийства сочли это проявлением бесчувственности со
стороны Фрэнни, а в газетах писали, что вся наша семья равнодушна к смерти Лилли (из-за
нашего отвращения ко всему этому позерству). В отчаянии Фрэнк вызвался "исполнить" Лилли
на литературных чтениях работ поэтов и писателей, покончивших жизнь самоубийством.
Естественно, никто из писателей или поэтов не читал своих собственных работ; различные
чтецы, симпатизирующие работам почивших или, что хуже, их "образу жизни", что почти
всегда означало "образу смерти", должны были читать работы самоубийц так, будто это они
сами - писатели, вернувшиеся к жизни. Фрэнни не захотела и здесь принимать участия; Фрэнк
предложил себя, но был отвергнут.
- По причине "лицемерия", - сказал он. - Они подозревают, что я лицемерил. Ну так
хули они думали! - вскричал он. - Как раз передозировки лицемерия этим козлам и не
хватает, - добавил он.
А Младший Джонс наконец-то женится на Фрэнни!
- Это сказка, - скажет мне Фрэнни, позвонив издалека. - Но мы с Младшим решили,
что если и дальше будем беречься, то скоро нам беречь будет нечего.
К этому времени Фрэнни уже подошла к сорокалетнему рубежу. "Черная рука закона" и
Голливуд, по крайней мере, имеют две общие вещи: Schlagobers и кровь. Полагаю, что Фрэнни
и Младший Джонс считались, как в Нью-Йорке, так и в Лос-Анджелесе, "известными" людьми,
но я часто думаю о том, что известные люди - это просто очень занятые люди. Фрэнни и
Младший были поглощены своей работой, и они согласились на взаимное удовольствие
держаться за руки, находясь уже в полном изнеможении.
Я был по-настоящему счастлив за них, и меня огорчало только одно: они объявили, что у
них нет времени на детей.
- Зачем мне дети, если я не могу о них заботиться, - сказала Фрэнни.
- Я того же мнения, парень, - сказал Младший Джонс.
А однажды вечером медведица Сюзи сказала мне, что она тоже не хочет детей, потому
что дети, которых она родит, будут некрасивыми, а она ни за что не хочет производить на свет
уродливых детей: обрекать их на такую кошмарную жизнь, на самую жестокую
дискриминацию, какая только может быть.
- Никакая ты, Сюзи, не уродина, - сказал я. - Просто нужно немного времени, чтобы к
тебе привыкнуть, - сказал я ей. - Если уж хочешь знать, думаю, ты на самом деле довольно
привлекательна.
И я действительно так думаю; я считаю, что медведица Сюзи - героиня.
- Тогда ты просто больной, - сказала Сюзи. - Да у меня морда словно корявым
долотом вырублена, к тому же и цвет подкачал. А тело - как бумажный пакет, - сказала
она. - Как бумажный пакет с холодным омлетом, - сказала Сюзи.
- Думаю, ты очень мила, - сказал я ей, и я действительно так считал; Фрэнни показала
мне, насколько приятна медведица Сюзи.
Я же слышал песню, которую медведица Сюзи учила петь Фрэнни; у меня был очень
интересный сон, в нем Сюзи учила меня петь подобную песню. Так что я повторил:
- Думаю, ты очень милая.
- Значит, у тебя мозги, как бумажный пакет с холодным омлетом, - сказала она. - Если
ты считаешь, что я очень милая, то ты, парень, действительно больной.
И вот однажды ночью, когда в отеле "Нью-Гэмпшир" не было гостей, я услышал
странные крадущиеся звуки. Это легко мог быть отец, который ходил по отелю ночью, как
днем, поскольку, разумеется, для него всегда была ночь; но, куда бы он ни шел, его обязательно
сопровождала дробь "луисвильского слаггера", а по мере того как он старел, его походка все
больше и больше напоминала походку Фрейда, словно у отца развивалась психологическая
хромота - нечто типа родства со старым толкователем снов. К тому же, куда бы отец ни шел, с
ним всегда была рядом собака-поводырь номер четыре! Мы не подрезали Четверке когти, так
что, сопровождая отца, она ими громко цокала.
У старого Фреда-разнорабочего была комната на третьем этаже, и он спал, как камень на
морском дне; он спал крепко, как заброшенная верша, изгрызенная тюленями и то
захлебывающаяся в придонном иле, то выполаскиваемая приливом. Старик Фред относился к
тем людям, которые ложатся спать с заходом солнца и встают с восходом; он говорил, что из-за
своей глухоты он не любит вставать по ночам. Тем более летом, когда мэнские ночи гудят
неумолчным шумом, особенно если сравнить их с мэнскими днями.
- В противоположность Нью-Йорку, - любил говорить Фрэнк. - Единственное
спокойное время на Сентрал-Парк-Саут - это три часа утра. Но в Мэне, - любил говорить
Фрэнк, - только в три часа утра что-то и происходит. Долбаная природа пробуждается к
жизни.
Я заметил, что было около трех часов утра: летняя ночь, насекомых тучи, чаек почти не
слыхать, а вот море разошлось не на шутку. И вот тогда-то я услышал эти странные крадущиеся
звуки. Сначала трудно было сказать, откуда они раздаются - из-за окна, которое было
открыто, хотя и затянуто сеткой, или из-за двери в коридор. Дверь моей спальни тоже была
открыта, а входные двери в отеле "Нью-Гэмпшир" никогда не закрывались - их было
слишком много.
"Енот", - подумал я.
Но тут что-то намного тяжелее любого енота миновало лестничную площадку и мягко
протопало по ковру, направляясь к моей комнате; я чувствовал его вес: он заставлял
прогибаться половицы. Даже море, казалось, успокоилось, даже оно, похоже, прислушивалось к
этому звуку: такой звук, раздавшись в ночи, заставляет утихнуть прибой, заставляет птиц (а они
по ночам никогда не летают) взмыть в воздух и парить в небе, как нарисованные.
- Четверка? - прошептал я, подумав, что это могла выйти на ночную охоту собака; но
то, что пробиралось по коридору, вело себя чересчур осторожно. Собака-поводырь номер
четыре бывала в коридоре и раньше, ей не нужно было обнюхивать каждую дверь.
Жаль, подумал я, что со мной нет отцовской бейсбольной биты, - но когда в дверном
проеме замаячил силуэт медведя, я понял, что в отеле "Нью-Гэмпшир" нет подходящего
оружия, которое могло бы меня защитить. Я тихо лежал на кровати, притворяясь крепко
спящим, хотя глаза мои были широко раскрыты. В зыбком предрассветном сумраке медведь
казался огромным. Он уставился в глубь моей комнаты, на оцепеневшую кровать, как старая
больничная нянечка, проверяющая сон своих подопечных; я старался не дышать, но медведь
знал, что я здесь. Он принюхался и очень грациозно, на четвереньках, вошел в комнату. "Ну что
ж, почему бы и нет? - подумал я. - С медведя началась сказка моей жизни, почему бы им же
ей и не закончиться". Медведь пихнул свою теплую морду к моему лицу и вдумчиво
принюхался; глубоко втянул воздух, словно всю мою жизнь от первого до последнего мига, и
сочувственным жестом положил свою тяжелую лапу мне на бедро. Это была теплая летняя
ночь - теплая для Мэна, - и я спал голый, прикрывшись только простыней. Дыхание медведя
было горячим, и из его пасти немного пахло фруктами: возможно, прежде чем зайти в отель, он
полакомился в лесу черникой; дыхание медведя было на удивление приятным, если и не вполне
свежим. Когда медведь стащил с меня простыню, я почувствовал верхушку того айсберга
страха, который, должно быть, испытывал Чиппер Доув, когда верил, что его будет насиловать
медведица, томимая течкой. Но этот медведь, оглядев меня, фыркнул - и довольно
неуважительно. "Эрл!" - сказал медведь и, грубовато пихнув меня, забрался на
освободившееся место. И только когда он меня обнял и я наконец распознал самый
характерный компонент его запаха, я понял, что это не обыкновенный медведь. С приятным
фруктовым запахом и с горчично-острым ароматом летнего пота соседствовала явная примесь
нафталина.
- Сюзи? - спросил я.
- Я думала, ты так никогда и не догадаешься, - ответила она.
- Сюзи! - воскликнул я и, повернувшись к ней, ответил на объятие; я никогда раньше
не был так счастлив ее видеть.
- Успокойся, - приказала мне Сюзи. - Отца не разбуди. Пока искала тебя, я весь этот
чертов отель облазила. Сначала напоролась на твоего папочку, потом на кого-то, кто пробурчал
во сне "что?", и в конце концов столкнулась нос к носу с совершенно тупой псиной, которая
даже не поняла, что я медведь: засранка просто повиляла хвостом и улеглась спать дальше. Ну
и сторож! Долбаный Фрэнк объяснил мне, куда ехать, но, похоже, с мэнской географией ему
веры нет - что такое для этого пидора какой-то крошечный кусочек дурацкого штата? Да
господи, - сказала Сюзи, - я просто хотела увидеть тебя, прежде чем рассветет. Ради бога, я
выехала из Нью-Йорка вчера около полудня, а сейчас уже почти рассвело, - сказала она. - Я
выбилась из сил, - добавила она и начала плакать. - В этом долбаном костюме я взмокла, как
свинья, и выгляжу так ужасно, что даже не рискую его снять.
- Снимай, - сказал я. - Ты пахнешь очень приятно.
- Конечно, - сказала она, продолжая плакать.
Я аккуратно снял ее медвежью голову. Она начала размазывать слезы лапой, но я взял ее
за лапы и поцеловал в губы. Думаю, насчет черники я не ошибся; именно такова Сюзи на вкус
- очень похожа, по-моему, на дикую чернику.
- Ты очень вкусная, - сказал я ей.
- Ну да, конечно, - скривилась она, но позволила мне снять с нее медвежий костюм.
Внутри костюма было как в сауне. Я заметил, что Сюзи и сложением напоминает медведя;
она была скользкая от пота, как медведь, только что вылезший из озера. И я понял, что
восторгаюсь ею - ее медвежьими повадками, ее странной храбростью.
- Ты мне очень нравишься, Сюзи, - сказал я, закрывая дверь и забираясь обратно в
кровать.
- Поспеши, скоро уже рассветет, - сказала она, - и тогда ты увидишь, какая я уродина.
- Я и так тебя вижу, - сказал я, - и, по-моему, ты очень мила.
- Тебе придется изрядно потрудиться, чтобы убедить меня в этом, - сказала медведица
Сюзи.
И вот уже несколько лет я пытаюсь убедить медведицу Сюзи в том, что она мила.
Конечно, это я так думаю, но через несколько лет, хотелось бы надеяться, я сумею ее
переупрямить. Медведи твердолобы, но умны; как только завоюешь их доверие, они уже от
тебя не убегут.
Поначалу Сюзи была одержима мыслью о своем уродстве и предпринимала все
возможные предосторожности, чтобы не забеременеть, веря, что нет ничего хуже, чем
произвести на этот жестокий свет бедного ребенка, который будет обречен на страдания,
обычно выпадающие на долю уродливых людей. Когда я только начал спать с медведицей
Сюзи, она принимала таблетки, вставляла диафрагму и смазывала ее таким количеством
сперматоцидной пасты, что мне приходилось подавлять в себе ощущение, будто мы занимаемся
истреблением сперматозоидов, и только. Дабы помочь мне справиться с этим стран
...Закладка в соц.сетях
