Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
...в опере! - в панике выпалил Арбайтер. - Меня там нет, чтобы
посмотреть, не начался ли антракт, чтобы убедиться, что антракта нет. Шраубеншлюссель
должен увидеть, как я выйду из оперы, иначе как он поймет, что все в порядке, что время
настало.
Радикалы уставились на своего мертвого лидера, как будто он мог подсказать, что им
делать. Им его не хватало.
- В оперу пойдешь ты, - сказал Арбайтер Швангер. - Я лучше управляюсь с
пистолетом, - сказал он. - Я останусь здесь, а ты пойдешь в оперу. Когда убедишься, что
антракта нет, выйди из оперы так, чтобы тебя увидел Шраубеншлюссель.
- Но я не одета для оперы, - возразила Швангер. - Это ты одет для оперы, - сказала
она Арбайтеру.
- Тебе не надо разряжаться для того, чтобы зайти и спросить, кончился антракт или
нет! - заорал на нее Арбайтер. - Ты достаточно хорошо одета, чтобы просто зайти и
посмотреть, кончился антракт или нет. Ты просто старуха. Ради бога! Всем наплевать, как одета
старуха!
- Все успокоились, - механически сообщил Шраубеншлюссель.
- Ну, - сказала наша добрая Швангер, - я не совсем "старуха".
- Заткнись! - сорвался на визг Арбайтер. - Иди! Пошла, живо! Мы даем тебе десять
минут. Затем Фрейд и Шраубеншлюссель выходят.
Швангер замерла, словно решая, написать ей еще об одной беременности или еще об
одном аборте.
- Пошла, пизда старая! - голосил Арбайтер. - Не забудь перейти Кернтнерштрассе. И
прежде чем переходить улицу, посмотри, где наша машина.
Швангер, взяв себя в руки, покинула отель "Нью-Гэмпшир" - при этом она состроила
такую гримасу материнского участия, какую только сумела в данной ситуации. Больше мы ее
никогда не видели. Полагаю, она уехала в Германию; возможно, в один прекрасный день
окажется, что она сотворила новую книжку о символах. А может быть, породила новое
движение где-нибудь в другом месте.
- Ты не должен этого делать, Фрейд, - прошептал мой отец.
- Я обязательно должен это сделать, Вин Берри! - жизнерадостно сказал Фрейд.
Он встал и пошел к двери, постукивая бейсбольной битой. Несмотря на окружавшую его
темноту, этот путь он знал как свои пять пальцев.
- Сядь, старый дурак, - сказал Арбайтер. - У нас еще десять минут. Не забудь
выскочить из машины, ты, идиот, - сказал он Шраубеншлюсселю, но Ключ так и стоял,
уставившись на мертвого квотербека, распростертого на полу. Я сидел, тоже уставившись на
него. Минут десять. Я понял, что такое террорист. Террорист - это просто разновидность
порнографа. Порнограф делает вид, что испытывает отвращение к своей работе; террорист
притворяется, будто его не интересуют средства. Главное, говорят они, это цель. Но оба они
лгут. Эрнст любил свою порнографию; Эрнст преклонялся перед средствами. Цель не имела
для него никакого значения, значение для него имели только средства. Террорист и порнограф
занимаются своим делом только ради средств. Средства для них заменяют все. Взрыв бомбы,
поза слона, Schlagobers и кровь - все это они обожают. Их интеллектуальная непредвзятость
- мошенничество, их безразличие - подделка. Они оба лгут, когда говорят о "высших целях".
Террорист и порнограф - одно и то же.
Десять минут Фрэнк пытался убедить Арбайтера передумать, но думать тому было нечем.
По-моему, Фрэнк преуспел только в том, чтобы сбить Арбайтера с толку.
Меня он точно сбил с толку.
- Ты знаешь, какая сегодня опера, Арбайтер? - спросил Фрэнк.
- Музыка, - ответил Арбайтер. - Музыка и пение.
- Но это важно, какая именно опера, - врал Фрэнк. - Имей в виду, сегодняшний
спектакль полного зала не соберет. Это не то, на что венцы попрут толпой. Это не Моцарт или
Штраус. Это даже не Вагнер, - сказал Фрэнк.
- Плевать мне, что там идет, - сказал Арбайтер. - Первые ряды будут заполнены. А
придурки певцы будут на сцене. И без оркестра никак.
- Это "Лючия", - сказал Фрэнк. - Практически пустой зал. Не обязательно быть
поклонником Вагнера, чтобы знать: Доницетти - это пустая трата времени. Честно говоря, я
отчасти вагнерианец, - признался Фрэнк. - Но не обязательно разделять мнение немцев об
итальянской опере, чтобы знать: Доницетти - это просто безвкусица. Мертвая гармония,
никакого драматизма, - сказал Фрэнк.
- Заткнись, - сказал Арбайтер.
- Шарманочные мелодии! - сказал Фрэнк. - Господи! Я сомневаюсь, что там вообще
кто-нибудь покажется.
- Покажется, - заверил его Арбайтер.
- Лучше подождать более подходящего момента, - сказал Фрэнк. - Взорвите свою
бомбу в другой вечер. Дождитесь важной оперы. Если вы взорвете "Лючию", - убеждал
Фрэнк, - Вена будет вам аплодировать! Они подумают, что вашей целью был Доницетти или,
еще лучше, итальянская опера! Из вас сделают своего рода культурных героев, - говорил
Фрэнк, - а вовсе не злодеев, какими вы хотите предстать.
- А когда вы соберете свою аудиторию, - сказала Арбайтеру медведица Сюзи, - кто из
вас будет говорить?
- Ваш оратор мертв, - заметила Арбайтеру Фрэнни.
- Ты что, сам вздумал провести пресс-конференцию? - спросила его медведица Сюзи.
- Заткнись, - сказал Арбайтер. - Может быть, стоит посадить в машину вместе с
Фрейдом и медведя. Все знают, что Фрейд к ним не равнодушен. Неплохая мысль - отправить
его в последний путь вместе с медведем.
- Никаких изменений в плане - только не сейчас, - нервозно сказал
Шраубеншлюссель. - Согласно плану, - он взглянул на часы, - осталось две минуты.
- Идите, - сказал Арбайтер. - Чтобы слепому выйти из гостиницы и добраться до
машины, нужно время.
- - Только не мне! - воскликнул Фрейд. - Я знаю дорогу! Это мой отель! Я знаю, где
находятся двери, - сказал старик, шаркая к двери под стук биты. - А вы уже который год
ставите свою чертову машину на одном и том же месте!
- Иди с ним, Шраубеншлюссель, - сказал Арбайтер Ключу. - Держи старого засранца
за руку.
- Я прекрасно обойдусь без помощи, - бодро заявил Фрейд. - До свиданья, Лилли,
дорогая! - крикнул Фрейд. - Хватит уже тошнить, милочка, - предостерег он ее. - И
продолжай расти.
Лилли затрясло и опять вырвало; Арбайтер отвел пистолет от ее уха дюйма на два. Ее
рвота, судя по всему, была ему противна, хотя Лилли сумела выдавить из себя всего лишь
небольшую лужицу; даже рвота у нее была маленькая.
- Держись, Фрэнк! - крикнул Фрейд на все фойе. - Не позволяй никому называть тебя
пидором! Ты - принц, Фрэнк! - кричал Фрейд. - Ты лучше, чем Рудольф! - орал Фрейд
Фрэнку. - Ты благородней всех Габсбургов, Фрэнк! - ободрял его Фрейд.
Фрэнк ничего не мог ответить, потому что плакал навзрыд.
- Ты прекрасна, моя дорогая Фрэнни, Фрэнни моя любимая, - мягко сказал Фрейд. -
Не надо быть зрячим, чтобы видеть, как ты прекрасна, - сказал он.
- Auf Wiedersehen, Фрейд, - сказала Фрэнни.
- Auf Wiedersehen, штангист! - крикнул мне Фрейд. - Иди обними меня, - попросил
он, раскрыв объятия и вскинув "луисвильский слаггер", будто меч. - Дай мне почувствовать,
какой ты сильный, - сказал мне Фрейд.
Я подошел к Фрейду и обнял его. Вот тогда-то он и шепнул мне на ухо:
- Когда услышишь взрыв, - прошептал Фрейд, - убей Арбайтера.
- Пошли! - нервно прикрикнул Шраубеншлюссель, схватив Фрейда за руку.
- Я люблю тебя, Вин Берри! - крикнул Фрейд, но отец закрыл лицо руками; он так и не
поднял взгляд с того места, где сидел, утопая в продавленном диванчике. - Извини, что втянул
тебя в гостиничный бизнес, - сказал Фрейд моему отцу. - И в медвежий бизнес тоже, -
добавил он. - До свиданья, Сюзи, - сказал Фрейд.
Сюзи заплакала. Шраубеншлюссель тащил Фрейда за дверь. Мы видели машину,
"мерседес", который был бомбой; он стоял у поребрика, почти напротив входа в отель
"Нью-Гэмпшир". Фрейд и Шраубеншлюссель протиснулись через вращающуюся дверь.
- Не нужна мне твоя помощь, - огрызался Фрейд на Ключа. - Просто дай мне
почувствовать машину, просто подведи меня к капоту, - возмущался Фрейд. - Я и сам могу
найти дверь, идиот, - настаивал Фрейд. - Дай мне только ухватиться за капот.
У Арбайтера, склонившегося над Лилли, затекла спина. На секунду он расправил плечи;
оглянулся, проверяя, где я. Он взглянул на Фрэнни. Дуло его пистолета поворачивалось из
стороны в сторону.
- Ну вот! Нашел! - услышали мы с улицы бодрый крик Фрейда. - Это фара,
правильно? - спросил он Шраубеншлюсселя.
Мой отец оторвал голову от рук и взглянул на меня.
- Конечно, это фара, старый дурак! - орал Шраубеншлюссель на Фрейда. - Давай
садись, ну?
- Фрейд! - закричал отец. Должно быть, тогда он уже догадался. Он бросился к
вращающимся дверям. - Auf Wiedersehen, Фрейд! - кричал он.
Стоя перед вращающимися дверями, отец ясно видел все происходящее. Фрейд,
ощупывая фары, скользнул рукой не к дверце машины, а к радиатору "мерседеса".
- В другую сторону, придурок! - прикрикнул на него Шраубеншлюссель.
Но Фрейд прекрасно знал, где он находится. Вырвав свою руку из рук Ключа, он вскинул
биту и размахнулся. Он, конечно, искал передний номер. Слепые по стуку определяют, где
находится та или иная вещь. Фрейду достаточно было три раза махнуть битой, чтобы найти
номер машины. Первый удар прошел чуть-чуть выше и попал в радиатор.
- Ниже! - закричал отец, стоя перед вращающимися дверьми. - Auf Wiedersehen!
Второй удар пришелся по бамперу, но чуть левее номера, и мой отец закричал:
- Правее! Auf Wiedersehen, Фрейд!
Как позже рассказывал отец, Шраубеншлюссель уже убегал. Но ему так и не удалось
отбежать достаточно далеко. Третий удар Фрейда попал в самое яблочко; третьим ударом
Фрейд произвел великолепную подачу. Через сколько всего прошла эта бита за один вечер! Ее
так и не нашли. Фрейда полностью тоже не нашли, а Шраубеншлюсселя и мать родная не
опознала бы. Моего отца отбросило от вращающейся двери, белый ослепительный свет и
осколки стекла ударили ему в лицо. Фрэнни и Фрэнк бросились к нему на помощь, а я, когда
прогремел взрыв, стиснул в своих медвежьих объятиях Арбайтера, как мне и велел Фрейд.
Арбайтер - в черном смокинге, специально для оперы, - был чуть выше меня и немного
тяжелее; я крепко уперся ему подбородком между лопаток и обхватил под грудью, прижав его
руки к бокам. Он выстрелил, в пол. Я боялся, что он может прострелить мне ногу, но вот
поднять пистолет выше он уже не смог бы. Лилли была теперь вне досягаемости Арбайтера. Он
еще два раза выстрелил в пол. Я держал его так крепко, что он даже не мог попасть в мою ногу,
которая стояла как раз за его ногой. Следующим выстрелом он прострелил собственную ногу и
начал кричать. Он выронил пистолет. Я слышал, как пистолет ударился об пол, и видел, как
Лилли его подобрала, но я не обращал особого внимания на пистолет. Я сосредоточился на
давлении. Для того, кто прострелил себе ногу, Арбайтер заткнулся довольно быстро. Позже
Фрэнк говорил, что Арбайтер заткнулся, потому что не мог дышать. На крики Арбайтера я тоже
не очень-то обращал внимание. Я сосредоточился на давлении. Представил себе самую
большую штангу в мире. Не знаю, что именно я делал с этой штангой: выжимал ее, толкал или
просто поднимал на грудь. Это не играло роли; я просто сконцентрировался на ее весе.
Сконцентрировался по-настоящему. Я заставил свои руки поверить в себя. Если бы я так обнял
Иоланту, она бы переломилась пополам. Если бы я так обнял Визгунью Анни, она бы умолкла.
Когда-то я мечтал вот так же крепко сжимать Фрэнни. Я начал заниматься подъемом тяжестей с
того момента, как ее изнасиловали, с того момента, как Айова Боб показал мне, что такое
штанга; сжимая Арбайтера в объятиях, я был самым сильным человеком в мире.
- Отзывчивая бомба! - доносились до меня отцовские крики. Я знал, что ему больно. -
Господи Иисусе! Вы можете в это поверить? Долбаная отзывчивая бомба!
Я сразу поняла, скажет позже Фрэнни, что отец ослеп. И не в том дело, что он стоял так
близко от места взрыва, и не в том, что в лицо ему полетели осколки стекла от вращающихся
дверей, и не во всей той крови в его глазах, которую Фрэнни увидела, когда худо-бедно обтерла
его лицо, - это было еще не все...
- Я почему-то знала, - сказала она. - В смысле, еще до того, как увидела его глаза. Я
всегда знала, что он такой же слепой, как Фрейд, или станет таким. Я знала, что он ослепнет, -
скажет Фрэнни.
- Auf Wiedersehen, Фрейд! - плакал отец. Я услышал, как Лилли сказала:
- Сиди спокойно, пап!
- Да, сиди спокойно! - повторит Фрэнни. Фрэнк побежал по Крюгерштрассе к
Кернтнерштрассе и завернул за угол к опере. Ему надо было, конечно, посмотреть, ответила ли
отзывчивая бомба, но Фрейд, пусть и слепой, четко представлял себе, что отель
"Нью-Гэмпшир" стоит далековато от оперы, и если машина взорвется там, большая бомба не
отзовется. А Швангер, должно быть, все ходила вокруг театра. Или, может, решила остаться и
посмотреть конец оперы; может, это была одна из ее любимых. Может, она хотела быть там,
когда опустится занавес, когда все выйдут на поклоны над не взорвавшейся бомбой.
Потом Фрэнк скажет, что, выбегая из отеля "Нью-Гэмпшир", посмотреть, в безопасности
ли опера, он заметил, что Арбайтер был ярко-красного цвета, что пальцы его все еще
шевелились или, может быть, скрючивались и он, казалось, дрыгал ногами. Лилли скажет мне
потом, что, пока Фрэнк бегал, Арбайтер стал из ярко-красного синим.
- Сине-стального цвета, - добавляла Лилли, писательница. - Как океан в пасмурный
день.
Но Фрэнни сказала, что к тому времени, когда Фрэнк вернулся обратно, Арбайтер уже не
двигался и был мертвенно-бледным, цвет сошел с его лица.
- Он был перламутрового цвета, - добавляла Лилли.
Он был мертв. Я его задушил.
- Можешь его отпустить, - наконец была вынуждена сказать мне Фрэнни. - Все
хорошо, все будет хорошо, - прошептала она мне, зная, что я люблю шепот.
Она поцеловала меня в лицо, и тогда я выпустил Арбайтера.
С тех пор я стал совсем иначе относиться к тяжелой атлетике. Я все еще занимаюсь
штангой, но без фанатизма; не люблю себя заставлять. Чуть-чуть повыжимаю небольшой вес -
и уже чувствую себя хорошо; я не люблю перенапрягаться, больше не люблю.
Власти сказали нам, что "отзывчивая бомба" Шраубеншлюсселя могла бы и взорваться,
находись машина чуть-чуть поближе. Еще власти утверждали, что любой взрыв поблизости мог
заставить "отзывчивую бомбу" сработать в любой момент; похоже, Шраубеншлюссель не был
таким уж аккуратистом, каким себе казался. Уйма всяких нелепиц была написана о том, что
радикалы задумывали. Невероятное количество чуши было сказано о "заявлении", которое они
пытались сделать. Но о Фрейде говорилось недостаточно. Мимоходом упоминали о его слепоте
и его роли в событиях. Но ни слова - о лете 1939 года, о Штате Мэн и об
"Арбутноте-что-на-море", о мечтах или о другом Фрейде. И о том, что он мог бы сказать по
этому поводу. Вместо этого - куча идиотской болтовни о политике, которая за всем этим
стояла.
- Политика - это всегда идиотизм! - сказал бы Айова Боб.
Недостаточно говорилось и о Фельгебурт, о том, как она могла разбить ваше сердце, читая
концовку "Великого Гэтсби". Они, конечно, признали, что мой отец был героем. И очень
тактично отозвались о репутации второго отеля "Нью-Гэмпшир" "в дни его расцвета", как
Фрэнк выразился о тех омерзительных днях.
Когда отец вышел из больницы, мы сделали ему подарок. Для этого Фрэнни написала
Младшему Джонсу. Младший Джонс снабжал нас бейсбольными новостями все эти семь лет,
так что ему вполне можно было доверить выбрать бейсбольную биту для отца. Теперь
"луисвильский слаггер" был в полном его распоряжении. Он ему, конечно, потребуется. Отец,
похоже, был тронут нашим подарком - на самом деле он был тронут сообразительностью
Фрэнни, потому что это была ее идея. Думаю, отец слегка всплакнул, когда вытянул руки и мы
вложили в них биту, и он почувствовал, что держит в руках. Однако мы не могли увидеть,
плачет ли он или нет: на глазах у него все еще были повязки.
Фрэнк, и так вынужденный постоянно переводить для отца, стал теперь в самом широком
смысле посредником между ним и окружающим миром. Когда дирекция Государственной
оперы вознамерилась нас отблагодарить и Фрэнк сидел во время представления рядом с отцом,
он шепотом рассказывал ему, что происходит на сцене. Музыку отец и так прекрасно
воспринимал. Я даже не помню, что это была за опера. Но точно не "Лючия", а какой-то особо
комичный фарс. Это Лилли настояла на том, что не нужно больше Schlagobers и крови. Очень
мило, что Венская опера решила отблагодарить нас за то, что мы ее спасли, но мы не хотели
глотать очередную порцию Schlagobers и крови. Эту оперу мы уже видели. Она игралась у нас
в отеле "Нью-Гэмпшир" целых семь лет.
Итак, перед началом этой комической оперы - не важно, какой именно, - дирижер и
весь оркестр указали на моего отца, который сидел в первом ряду (отец настоял, что будет
сидеть именно там: "Чтобы точно уж все увидеть", - сказал он). Отец встал, и поклонился -
он умел кланяться, - и взмахнул бейсбольной битой, приветствуя аудиторию; венцам особенно
понравилась та часть истории, которая связана с "луисвильским слаггером". Они были тронуты
и очень долго аплодировали отцу, пока тот махал бейсбольной битой. Мы, дети, очень им
гордились.
Я часто задумываюсь: пошел бы нью-йоркский издатель, который хотел заплатить за
Лиллину книжку пять тысяч долларов, у Фрэнка на поводу, если бы мы все не стали вдруг
знаменитыми, если бы не спасли оперу и не покончили с террористами на старый добрый
американо-семейный лад.
- Какое это имеет значение? - хитро скажет Фрэнк.
Короче, Лилли не подписала контракта на пять тысяч долларов. Фрэнк сделал более
высокую ставку. А когда издатели сообразили, что эта Крошка Берри и есть та малютка, к
голове которой был приставлен пистолет, что эта маленькая Крошка Берри - самый юный (и,
конечно, самый крошечный) выживший член семьи Берри, убийц террористов и спасителей
оперы, ну... короче, здесь бразды правления перешли к Фрэнку.
- Мой автор уже работает над новой книгой, - сказал Фрэнк, агент. - Но спешить нам
некуда ни с первой книгой, ни со второй. Что касается "Попытки подрасти", мы
заинтересованы в лучшем предложении.
Фрэнк, конечно, свое возьмет.
- Вы хотите сказать, что мы разбогатеем? - слепо спросил отец.
- Только ослепнув, отец выработал странную привычку откидывать голову назад, как
будто это могло помочь ему что-нибудь увидеть. А "луисвильский слаггер" стал его
неизменно-непоседливым спутником, его ударным инструментом.
- Мы можем делать все, что захотим, пап, - сказала Фрэнни. - Только подумай о
чем-нибудь, - добавила она, - и оно уже твое.
- Мечтай, папа, - сказала Лилли, но отец, похоже, растерялся перед таким выбором.
- Все, что захотим? - спросил отец.
- Только назови, - сказал я ему.
Он опять был нашим героем; наконец-то он стал нашим отцом. Он был слеп, но держал
бразды правления.
- Ну, надо подумать, - осторожно сказал отец. И его бейсбольная бита наигрывала
всевозможную музыку; в отцовских руках "луисвильский слаггер" был целым оркестром. Отец
никогда не производил своей битой столько шума, сколько Фрейд, но обращался с ней так
разнообразно, как Фрейду и не снилось.
Итак, мы оставляли дом, в котором прожили семь лет, но который так и не стал для нас
домом. Фрэнк продал второй отель "Нью-Гэмпшир" по смехотворно высокой цене. Как-никак,
доказывал он, это все же достопримечательность.
"Я возвращаюсь домой!" - написала Фрэнни Младшему Джонсу.
"Я возвращаюсь домой", - написала она также Чипперу Доуву.
- Зачем, черт подери, ты это делаешь, Фрэнни? - спросил я ее. - Зачем писать Чипперу
Доуву?!
Но Фрэнни отказалась обсуждать это; она просто пожала плечами.
- Я тебе говорила, - сказала медведица Сюзи. - Рано или поздно Фрэнни должна будет
с этим разобраться. Вы оба должны разобраться с Чиппером Доувом, - сказала Сюзи, - да и
друг с другом тоже.
Я взглянул на Сюзи так, будто не понимал, о чем идет речь, но Сюзи сказала:
- Будь уверен, я-то не слепая. У меня есть глаза. К тому же я умный медведь.
Но угрозы в ее голосе не слышалось.
- У вас обоих настоящая проблема, - доверительно сказала она мне и Фрэнни.
- Кто бы мог подумать, - отозвалась Фрэнни.
- Ну, мы очень аккуратны, - сказал я Сюзи.
- Ну и сколько же времени можно быть настолько аккуратными? - спросила Сюзи. -
Не все еще бомбы взорвались, - сказала Сюзи. - Между вами заложена бомба, - сказала
медведица Сюзи. - Вы должны быть более чем аккуратны, - предупредила Сюзи меня и
Фрэнни. - Бомба, заложенная между вами, может разорвать вас в клочки.
На этот раз Фрэнни, похоже, не нашлась что ответить; я взял ее за руку, она в ответ
пожала мою.
- Я люблю тебя, - обнял я ее, когда мы остались одни, чего не должны были себе
позволять. - Извини, - прошептал я, - но я люблю тебя, правда.
- Я люблю тебя ужасно, - сказала Фрэнни. На этот раз нас спасла Лилли. Несмотря на
то что мы все уже упаковались и сидели на чемоданах, Лилли писала. Мы слышали стук
пишущей машинки и могли себе представить, как маленькие ручки нашей сестры порхают над
клавиатурой.
- Теперь, когда меня собираются опубликовать, - сказала Лилли, - я должна писать
еще лучше. Мне нужно и дальше расти, - сказала она с отчаянием в голосе. - Боже мой,
следующая книга должна быть больше и успешней, чем первая. А третья - еще больше.
В том, как она это сказала, чувствовалась безнадежность, и Фрэнк ответил:
- Держись за меня, детка. С хорошим агентом ты скоро будешь весь мир держать в
кулаке.
- Но писать-то все равно надо, - пожаловалась Лилли. - Ведь теперь от меня ждут, что
я повзрослею.
И звук того, как Лилли изо всех сил старается повзрослеть, отвлек нас с Фрэнни друг от
друга. Мы пошли в фойе, где должно было быть людно, где мы чувствовали бы себя в большей
безопасности. В фойе недавно убили двух человек, но для нас с Фрэнни там было безопасней,
чем в наших комнатах.
Проститутки съехали. Меня больше не интересовало, что с ними будет. Их же не
интересовало, что будет с нами.
Отель был пуст; опасное множество комнат манило нас с Фрэнни.
- Однажды, - сказал я ей, - мы не удержимся. Сама знаешь. Или ты думаешь, если мы
выждем время, что-то изменится?
- Не изменится, - сказала она, - но, может быть, когда-нибудь мы научимся с этим
справляться. Когда-нибудь это может стать немного безопасней, чем сейчас.
Я сомневался, чтобы это когда-нибудь могло стать достаточно безопасным, и я уж готов
был попытаться убедить ее не тянуть, использовать второй отель "Нью-Гэмпшир" по его
прямому назначению - покончить с этим, увидеть, действительно ли мы обречены или только
порочно влекомы друг к другу, - но нашим спасителем стал Фрэнк... на этот раз.
Он вытащил свои чемоданы в фойе и до смерти нас перепутал.
- Господи, Фрэнк! - взвизгнула Фрэнни.
- Извини, - сказал Фрэнк.
Как обычно, у Фрэнка было подозрительно много вещей: его странные книги, его нелепые
костюмы и его портновский манекен.
- Ты собираешься тащить этот манекен в Америку, Фрэнк? - спросила его Фрэнни.
- Это гораздо легче того, что везете вы оба, - сказал Фрэнк. - И безопасней!
Так мы поняли, что Фрэнк тоже все о нас знает. Тогда мы думали, что Лилли еще не в
курсе, и - с учетом нашей общей дилеммы - были рады, что отец слепой.
- Проходите мимо открытых окон, - сказал Фрэнк нам с Фрэнни.
И, глядя на чертов манекен, лежавший у него на плече, как легкое бревно, мы неуютно
поежились: что-то он напоминал. Фальшь - вот на что мы с Фрэнни обратили внимание:
выщербленное лицо, очевидный парик и твердый, бестелесный бюст манекена - фальшивое
лоно, недвижная грудь, негнущаяся талия. В полумраке фойе отеля "Нью-Гэмпшир" нам с
Фрэнни померещился Грустец, хотя на самом деле ничего мы не видели. Но разве Грустец не
научил нас быть настороже, озираться по сторонам? В этом мире Грустец мог принимать
любые формы.
- Ты тоже проходи мимо открытых окон, Фрэнк, - сказал я, стараясь не смотреть
слишком внимательно на его портновский манекен.
- Мы все должны держаться вместе, - сказала Фрэнни в то время, как отец во сне
воскликнул: "Auf Wiedersehen, Фрейд!"
ГЛАВА 11. Любовь к Фрэнни; преодоление Чиппера Доува
Любовь тоже не тонет. Если присмотреться, любовь и Грустец имеют много общего.
Мы летели в Нью-Йорк осенью 1964 года - и на этот раз никаких раздельных рейсов: мы
держались вместе, как советовала Фрэнни. Стюардесса поразилась отцовской бейсбольной
бите, но разрешила ему держать "луисвильский слаггер" между ног - человеческое
послабление слепому, вопреки правилам.
Младший Джонс не смог встретить наш самолет. Младший провел свой последний сезон с
"Кливленд браунс", лежа в больнице.
- Слушай, мужик, - сказал он мне по телефону, - скажи своему отцу, что я бы отдал
ему свои глаза в обмен на его колени.
- А что бы ты дал мне за мои коленки? - услышал я, как спросила у него Фрэнни по
телефону.
Я не слышал, что он ей ответил, но она улыбнулась и подмигнула мне.
Мы могли бы полететь в Бостон; я уверен, что Фриц бы нас встретил и позволил нам
бесплатно остановиться в первом отеле "Нью-Гэмпшир". Но отец сказал нам, что никогда
больше не хочет снова видеть Дейри, штат Нью-Гэмпшир, или наш первый отель
"Нью-Гэмпшир". Конечно, отец и так ничего бы не "увидел", даже поедь мы туда и останься
там до конца своих дней, но мы поняли, что он имел в виду. Никому из нас не хватило бы
мужества снова увидеть Дейри, вспомнить те времена, когда наша семья была в полном
составе, когда каждый из нас глядел в оба глаза.
Нью-Йорк был нейтральной территорией; первое время, сказал Фрэнк, обустройство
нашего житья-бытья возьмет на себя издатель Лилли.
- Отдыхайте в свое удовольствие, - сказал нам Фрэнк, - если что-то понадобится,
просто вызовите обслугу.
Отец с обслугой вел себя как ребенок, заказывал блюда, к которым и не притрагивался,
просил принести свои обычные напитки, которые невозможно пить. Ему ни разу не
приходилось останавливаться в отелях с обслуживанием комнат; он вел себя так, будто и в
Нью-Йорке-то никогда раньше не бывал, и жаловался, что обслуживающий персонал говорит
по-английски не лучше венцев, - естественно, так как все они были иностранцами.
- Они иностранцы почище венцев! - кричал мой от
...Закладка в соц.сетях
