Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
... ждать; в итоге я начал думать, что это уже
случилось, что я задремал и пропустил его, и, как и в жизни, я поверил, что то, что должно
произойти, уже произошло и уже позади, и я позволил себе об этом забыть - лишь для того,
чтобы оно застало меня врасплох мгновением позже. Прямо из самого глубокого сна - какой
бывает, когда только уснешь, - меня вырвал фальшивый оргазм Визгуньи Анни.
- Грустец! - воскликнул во сне Фрэнк; так же крикнул когда-то бедняга Айова Боб,
уставившись во сне на прообраз зверя, который его и погубил.
Клянусь, я смог услышать, как напряглась во сне Фрэнни, захрапела Сюзи, а Лилли
сказала: "Что?". Отель "Нью-Гэмпшир" содрогнулся от наступившей тишины. Возможно,
позже, уже во сне, я услышал, как что-то тяжелое тащат вниз по лестнице и выносят на улицу, к
машине Шраубеншлюсселя. Сначала я решил, что это Иоланта выволакивает прочь мертвого
клиента, но она бы не стала беспокоиться о том, чтобы не шуметь. Во сне я сказал сам себе, что
это мне только почудилось, но тут в стену постучал Фрэнк.
- Проходи мимо открытых окон, - прошептал я.
Мы с Фрэнком встретились в фойе и, стоя у окна, наблюдали, как радикалы грузят
машину. То, что они грузили, выглядело тяжелым и недвижным; не труп ли это Старины
Биллига, радикала, подумал я сперва, - но они слишком бережно с ним обращались, чтобы то,
что они грузят, было трупом. Что бы это ни было, но его потребовалось устроить на заднем
сиденье между Арбайтером и Эрнстом. Затем Шраубеншлюссель это куда-то увез.
В заднем окне отъезжающей машины мы с Фрэнком видели силуэт таинственного
предмета; размерами тот превосходил Эрнста и чуть клонился к нему, уворачиваясь от тщетных
объятий Арбайтера. Это выглядело так, словно Арбайтер безнадежно хотел вернуть любовницу,
которая предпочла ему соперника. Предмет - что бы это ни было - совершенно очевидно не
являлся человеком, но в его очертаниях было что-то определенно звериное. Конечно, теперь я
знаю, что это было нечто абсолютно механическое, но его очертания в отъезжающей машине
наводили на мысль именно что о каком-нибудь животном, как будто между порнографом
Эрнстом и Арбайтером сидел медведь или большая собака. Как мы с Фрэнком, да и все
остальные потом выяснили, "мерседес" был под завязку нагружен грустью, но некоторое время
эта тайна не давала мне покоя.
Я постарался описать то, что мы видели с Иолантой, отцу и Фрейду. Фрэнни и медведице
Сюзи я постарался описать то чувство, которое тогда испытал. С Фрэнком у нас произошел
самый длинный разговор по поводу Швангер.
- Я уверен, ты ошибаешься насчет пистолета, - сказал Фрэнк. - Только не Швангер.
Возможно, она там и была. Возможно, она не хотела, чтобы ты связал ее с ними, поэтому она от
тебя пряталась. Но у нее не могло быть пистолета. И уж точно она бы никогда не навела его на
тебя. Мы для нее будто ее собственные дети, она сама так говорила! Ты опять все
навоображал, - сказал Фрэнк.
Грустец не тонет; прожить семь лет в месте, которое ты ненавидишь, - большой срок. По
крайней мере, я чувствовал, что Фрэнни в безопасности, а это всегда было главным. Фрэнни
пребывала в своего рода чистилище: ни туда и ни сюда. Но она легко это переносила, в
компании медведицы Сюзи, так что и я чувствовал себя вполне сносно, дрейфуя по течению.
В университете мы с Лилли взяли курс американской литературы (Фельгебурт была
довольна).
Лилли выбрала эту специализацию, несомненно, потому, что хотела стать писательницей
- она хотела вырасти. Я же просто таким способом ухаживал за неприступной мисс Выкидыш;
мне это казалось самой романтичной вещью, на какую я способен. Фрэнни предпочла
драматургию; среди нас она всегда была тяжеловесом, и нам за ней было не угнаться. Фрэнк
воспользовался материнским советом Швангер и радикалов; он специализировался в
экономике. Думая об отце и Фрейде, мы всегда считали, что кто-то должен это сделать. И
Фрэнк - в свое время он спасет нас, так что спасибо экономике. На самом деле у Фрэнка было
два основных предмета, хотя университет выдал ему только один диплом, по экономике.
Можно сказать, что побочным предметом Фрэнка была история религии.
- Знай врага своего, - улыбаясь, говорил Фрэнк.
Семь лет мы все не более чем дрейфовали по течению, но и не тонули. Мы выучили
немецкий, но между собой разговаривали только по-английски. Мы изучали литературу,
драматургию, экономику, историю религии, но от одного вида бейсбольной биты Фрейда в
наших сердцах закипали воспоминания о родине бейсбола, и хотя никто из нас не был
поклонником этой игры, от вида "луисвильского слаггера" просто слезы на глаза
наворачивались. От проституток мы узнали, что самое злачное угодье для охоты на ночных
бабочек за пределами центральных районов находится на Мариахильферштрассе. И каждая
проститутка говорила нам, что бросит это занятие, если ей придется опуститься до того, чтобы
работать в округах за Вестбанхофом, близ кафе "Эдем", где перепихон встояка в парке
Гауденцдорфер-Гюртель стоил всего сто шиллингов. От радикалов мы узнали, что проституция
даже не является легальным бизнесом, как мы полагали; что есть зарегистрированные
проститутки, которые играют по правилам, проходят медицинский осмотр и работают в
определенных кварталах, а есть "пиратки", которые и не думают регистрироваться или которые
сдали Bьchl (лицензию), но продолжают работать; что в начале 1960-х в городе было около
тысячи зарегистрированных проституток; что падение нравов усугубляется в нужной для
революции степени.
Что именно в действительности должна была принести революция, мы так никогда и не
узнали. Не знаю уж, знали ли об этом сами радикалы.
- Получил свой Bьchl? - спрашивали мы, дети, друг у друга, отправляясь в школу, а
позже в университет.
Это было нашим припевом к песне мышиного короля - это и "проходи мимо открытых
окон".
Потеряв нашу мать, отец, похоже, утратил и свою личность. Все семь венских лет он
казался нам, детям, скорее каким-то духом, чем личностью. Он был любящим отцом; он мог
даже быть сентиментальным, но нам казалось, будто мы его утратили так же, как мать и Эгга,
будто ему требуется пережить еще какие-то страдания, прежде чем он снова станет личностью
- в том смысле, в котором личностью был Эгг, в том смысле, в котором ею был Айова Боб.
Иногда я думал, что отец еще менее личность, чем Фрейд. Семь лет нам не хватало нашего
отца, как будто он тоже был на том самолете. Мы ждали, когда герой в нем обретет форму, и
заранее в этой форме сомневались: в фантазиях отца трудно было не усомниться, коли
образцом для него служил Фрейд.
Семь лет спустя мне исполнилось двадцать два. Лилли, изо всех сил стараясь вырасти,
доросла до восемнадцати лет. Фрэнни исполнилось двадцать три, но Чиппер Доув оставался у
нее "первым", а медведица Сюзи - одной-единственной. Фрэнк в двадцать четыре отрастил
бороду. Это смущало не меньше, чем желание Лилли стать писательницей. Моби Дик утопит
"Пекод", и только Измаил выживет, снова и снова рассказывая свою историю Фельгебурт,
которая пересказывала ее нам. Учась в университете, я, бывало, приставал к Фельгебурт с
одной и той же просьбой: мне очень хотелось услышать, как она читает вслух "Моби Дика".
- Я никогда не смогу прочесть эту книгу сам, - просил я ее. - Я должен услышать ее
от тебя.
Но благодаря этому я, по крайней мере, мог попасть в тесную, захламленную комнату
Фельгебурт за Ратхаузом около университета. Она читала мне вечера напролет, а я пытался
вытянуть из нее, почему некоторые радикалы остаются в отеле "Нью-Гэмпшир" на ночь.
- Ты знаешь, - скажет она, - единственное, что качественно отличает американских
писателей от всех остальных, - это упорная нелогичная надежда на лучшее. Технически это
довольно изощренная литература и в то же время идеологически наивная, - скажет мне
Фельгебурт во время одной из наших прогулок до ее квартирки.
Фрэнк со временем поймет мои намеки и перестанет нас сопровождать, хотя для этого ему
потребуется около пяти лет. В тот вечер, когда Фельгебурт сказала мне, что американская
литература "довольно изощренная, но в то же время идеологически наивная", я не пытался ее
поцеловать. После слов "идеологически наивная", счел я, поцелуй неуместен.
В тот вечер, когда я впервые поцеловал Фельгебурт, мы были в ее комнате. Она только
что прочитала ту часть, где Ахав отказался помочь капитану "Рахили" в поисках пропавшего
сына. Фельгебурт обходилась без мебели; в ее комнате было слишком много книг и матрац на
полу - единственное ложе, и единственная лампа для чтения, тоже на полу. Это было
безрадостное место, сухое и тесное, как словарь, и безжизненное, как логика Эрнста. Я
склонился над неудобной кроватью и поцеловал Фельгебурт в губы.
- Не надо, - сказала она, но я продолжал целовать ее, пока она не ответила на мой
поцелуй. - Ты должен уехать, - сказала она, ложась на спину и притягивая меня к себе.
- Сейчас? - спросил я.
- Нет, сейчас нет необходимости уезжать, - сказала она.
Усевшись, она начала раздеваться - так же, как обычно отмечала места в "Моби Дике":
совершенно безучастно.
- Я должен уехать после? - спросил я, раздеваясь.
- Если хочешь, - сказала она. - Я имею в виду, что ты должен уехать из отеля
"Нью-Гэмпшир". Ты и твоя семья. Уехать, - сказала она. - Уехать до начала осеннего
сезона.
- Какого еще осеннего сезона? - спросил я, теперь уже совершенно нагой.
Я подумал о начале осеннего сезона у Младшего Джонса в "Кливленд браунс".
- Оперного сезона, - сказала Фельгебурт, наконец-то обнажившись.
Она была худенькой, как новелла; не толще самой короткой повести, которую она
прочитала Лилли. Складывалось впечатление, что книги, нашедшие приют в ее комнате,
питались ею, уничтожали ее, а не насыщали.
- Оперный сезон начнется осенью, - сказала Фельгебурт, - и ты и твоя семья должны к
этому времени покинуть отель "Нью-Гэмпшир". Обещай мне, - сказала она, останавливая мое
продвижение вверх по ее худому телу.
- Почему? - спросил я.
- Пожалуйста, уезжай, - сказала она.
Когда я вошел в нее, то подумал, что слезы у нее на глазах от секса, но это оказалось
нечто другое.
- Я у тебя первый? - спросил я ее. Фельгебурт тогда было двадцать девять.
- Первый и последний, - сказала она плача.
- У тебя есть что-нибудь, чтобы защититься? - спросил я, уже войдя в нее. - Я имею в
виду, ты же не хочешь стать schwanger?
- Это не имеет значения, - огрызнулась она совершенно по-фрэнковски.
- Почему? - спросил я, стараясь двигаться очень осторожно.
- Потому что я умру до того, как родится ребенок, - ответила она.
Я вышел из нее, сел и посадил ее рядом. Но она с удивительной силой снова привлекла
меня к себе, повалившись на спину, и, ухватив рукой мой орган, ввела его на прежнее место.
- Давай, - нетерпеливо сказала она, но в этом нетерпении не было ни капли желания.
Это было что-то другое.
- Трахай меня, - сказала она безразлично. - Потом оставайся на ночь или уходи, как
хочешь. Только, пожалуйста, уезжай из отеля "Нью-Гэмпшир", уезжай оттуда, пожалуйста,
особенно постарайся, чтобы уехала Лилли, - просила она меня.
Она заплакала еще сильнее - и потеряла даже тот небольшой интерес к сексу, который у
нее был. Я неподвижно лежал, оставаясь в ней, и мое возбуждение сходило на нет. Меня
пробрало холодом, ужасным холодом из-под земли, таким же, как когда Фрэнк впервые читал
нам порнографию Эрнста.
- Что они делают на пятом этаже по ночам? - спросил я Фельгебурт, которая укусила
меня за плечо, и я потряс ее голову с отчаянно зажмуренными глазами. - Что они собираются
сделать? - спрашивал я.
Я совсем окоченел и выскользнул из нее. Я чувствовал, как ее бьет дрожь, и тоже тряс ее
изо всех сил.
- Они собираются взорвать оперу, - прошептала она, - когда там будет полон зал. Во
время "Свадьбы Фигаро" или какого-нибудь такого же популярного спектакля. Или, может,
они выберут что-нибудь посерьезней, - сказала она. - Не знаю точно, о каком именно
спектакле речь: они сами еще этого не знают. Но определенно таком, когда будет полный
зал, - сказала Фельгебурт. - Взорвать всю оперу.
- Они чокнутые, - сказал я.
Я не узнал своего голоса. Он звучал надтреснуто, и на миг мне показалось, что это
говорит Старина Биллиг: Старина Биллиг-проститутка или Старина Биллиг-радикал.
Фельгебурт, лежа подо мной, продолжала мотать головой, ее длинные волосы скользили
по моему лицу.
- Пожалуйста, увези свою семью, - шептала она. - Особенно Лилли, - сказала она. -
Маленькую Лилли, - бормотала она.
- Не хотят же они взорвать и отель тоже, правда? - спросил я Фельгебурт.
- Никто не останется в стороне, - зловеще сказала она, - иначе во всем этом не будет
смысла. - И я услышал за ее словами голос Арбайтера или всеохватную логику Эрнста.
Фаза, необходимая фаза. Всё. Schlagobers, эротика, Государственная опера, отель
"Нью-Гэмпшир" - все должно погибнуть. "Это все декаданс, - слышалось мне с их
характерной интонацией. - Это все отвратительно". Они разнесут Рингштрассе со всеми
любителями искусства, со старомодными идеалистами, достаточно глупыми и
несовременными, чтобы любить оперу. Они найдут не ту, так другую причину, чтобы все это
взорвать.
- Обещай мне, - прошептала мне в ухо Фельгебурт. - Ты увезешь их. Свою семью.
Всех.
- Обещаю, - сказал я. - Конечно, обещаю.
- А теперь, пожалуйста, войди в меня снова, - сказала Фельгебурт. - Пожалуйста,
войди в меня. Я хочу почувствовать это, только один раз, - добавила она.
- Почему только один раз? - удивился я.
- Просто сделай это для меня, - сказала она. - Сделай для меня все.
Я сделал для нее все. Я сожалею об этом; я постоянно чувствую из-за этого вину - это
был такой же отчаянный и безрадостный секс, как любой секс во втором отеле
"Нью-Гэмпшир".
- Если ты думаешь, что умрешь раньше, чем у тебя может появиться ребенок, - сказал я
Фельгебурт позже, - почему бы тебе не уехать тогда же, когда уедем и мы? Почему бы тебе не
уехать до того, как они это сделают или попытаются сделать?
- Я не могу, - просто ответила она.
- Почему? - спросил я.
У этих радикалов из нашего отеля "Нью-Гэмпшир" я всегда спрашивал почему.
- Потому что я должна буду вести машину, - сказала Фельгебурт. - Я буду
водителем, - сказала она. - А в машине и есть главная бомба, та, от которой сработают все
остальные. Ведь кто-то должен повести эту машину, и это буду я. Я повезу бомбу, - сказала
Фельгебурт.
- Почему ты? - спросил я, стараясь удержать ее, пытаясь заставить ее прекратить
дрожать.
- Потому что мной можно пожертвовать, - сказала она, и я снова услышал холодный
голос Эрнста, почувствовал прямолинейный, как газонокосилка, ход мыслей Арбайтера.
Я понял, что даже ласковая Швангер приложила руку к тому, чтобы убедить ее в этом,
чтобы Фельгебурт в это поверила.
- А почему не Швангер? - спросил я мисс Выкидыш.
- Она слишком важна, - ответила Фельгебурт. - Она великолепна, - сказала она с
обожанием и чувством самоуничижения.
- А почему не Ключ? - спросил я. - Он ведь явно знает толк в машинах.
- Именно поэтому, - ответила Фельгебурт. - Он слишком необходим. Понадобится
строить другие машины, делать другие бомбы. Но мне не нравятся их планы насчет
заложников! - внезапно взорвалась она. - Заложников можно найти и получше.
- И кто же заложники? - спросил я.
- Ваша семья, - сказала она. - Потому что вы американцы. Тогда нас заметят не
только в Австрии, - сказала она. - В этом-то вся идея.
- Чья идея? - спросил я.
- Эрнста, - ответила она.
- А почему бы Эрнсту не вести машину? - поинтересовался я.
- Он идеолог, - сказала Фельгебурт. - Он все это и выдумал. Все, - добавила она. -
Я думаю, действительно все.
- А Арбайтер? - спросил я. - Он что, не умеет водить машину?
- Он слишком предан, - сказала она. - Мы не можем позволить себе терять преданных
людей. А я не такая преданная, - прошептала она. - Посмотри на меня! - заплакала она. -
Я все тебе рассказала, правда?
- А Старина Биллиг? - спросил я, наклоняясь ниже.
- Ему нельзя доверять, - сказала Фельгебурт. - Он даже ничего не знает об этом плане.
Он слишком скользкий. Он думает только о том, как бы выжить самому.
- А это плохо? - спросил я ее, зачесывая ее волосы назад, убирая их с ее испещренного
сосудиками лица.
- На этом этапе - плохо, - сказала Фельгебурт. И я понял, кто она такая на самом деле:
чтец, всего лишь чтец. Она прекрасно читает истории других людей, и не более того; она идет
куда положено, она следует за лидером. По той же причине, по которой радикалы хотели
усадить ее за руль, я хотел, чтобы она читала мне "Моби Дика". И я, и они знали, что она это
сделает, что она не остановится.
- Мы все сделали? - спросила меня Фельгебурт.
- Что? - сказал я и моргнул. Я всегда моргал, когда слышал эхо Эгга; даже от себя
самого.
- Мы все сделали, в сексуальном плане? - спросит Фельгебурт. - Это все? Больше
ничего?
Я попытался припомнить.
- Думаю, да, - сказал я. - Ты хочешь еще?
- Не обязательно, - сказала она. - Я просто хотела сделать это однажды, - сказала
она. - Если мы сделали все, то можешь идти домой... если хочешь, - добавила она.
Она пожала плечами. Она пожимала плечами не как мать, не как Фрэнни, даже не как
Иоланта. Это было не совсем человеческое движение и даже не судорога, а скорее какой-то
электрический импульс, механический перекос ее напряженного тела, неясный сигнал. Самый
неясный, подумал я. Это был голос автоответчика: "Меня нет дома, не звоните мне, я сама дам
вам знать". Это было тиканье часов или механизма часовой бомбы. Фельгебурт моргнула, раз,
другой, и вот она уже спит. Я собрал свою одежду. Я обратил внимание, что она не отметила то
место, где остановилась, читая "Моби Дика"; я тоже не побеспокоился его отметить.
Было уже за полночь, когда я пересек Рингштрассе, идя от Ратхауза по Доктор Карл
Реннер-ринг, и углубился в парк Фольксгартен. В пивной под открытым небом дружелюбно
переругивались какие-то студенты; возможно, кого-то из них я и знал, но не стал
останавливаться, чтобы выпить пива. Я не хотел рассуждать об искусстве - ни о каком. Мне не
хотелось очередного разговора об "Александрийском квартете" - какой, мол, роман из цикла
лучший, а какой худший и почему. Я не хотел слышать о том, кому больше дала их переписка
- Генри Миллеру или Лоренсу Дарреллу. Я даже не хотел говорить о "Die Blechtrommel" ,
что было там лучшей темой для беседы, а возможно, и всегда будет. И я не хотел очередного
разговора о восточно-западных отношениях, о социализме и демократии, о том, чем аукнется
убийство президента Кеннеди, и о том, что я, будучи американцем, думаю о расовом вопросе.
Это был конец лета 1964 года; я не был в Штатах с 1957 года и знал об этой стране меньше, чем
некоторые венские студенты. О Вене я также знал меньше, чем любой из них. Зато я знал о
моей семье. Я знал о наших проститутках и наших радикалах; я был экспертом по части отеля
"Нью-Гэмпшир" и любителем во всем остальном.
Я прошел через всю Гельденплац - площадь Героев - и постоял на том месте, где
когда-то ликующие фашисты приветствовали Гитлера. Я подумал о том, что у фанатиков всегда
будет аудитория; единственное, на что можно рассчитывать повлиять, - это на ее величину. Я
решил, что мне надо запомнить эту мысль и опробовать ее на Фрэнке, который либо выдаст ее
за свою собственную, либо вывернет наизнанку, либо подправит. Хотелось бы мне прочитать
столько же книг, сколько Фрэнк; и хотелось бы мне так же сильно пытаться вырасти, как
Лилли. Результаты этих своих попыток она уже, оказывается, послала одному издателю в
Нью-Йорк. Она даже не хотела нам об этом говорить, но ей пришлось занять у Фрэнни деньги
на почтовые расходы.
- Это роман, - застенчиво скажет Лилли, - немного автобиографический.
- Насколько немного? - спросит ее Фрэнк.
- Ну, на самом деле он художественно-автобиографический, - скажет Лилли.
- Ты хочешь сказать, он слишком автобиографический, - скажет Фрэнни. - Вот
так-так!
- Скорей бы уж он вышел, - сказал Фрэнк. - Могу поспорить, я там выведен
форменным психом.
- Нет, - сказала Лилли. - Там все герои.
- Мы все герои? - спросил я.
- Ну, вы все герои для меня, - скажет Лилли. - А значит, и в книжке вы тоже герои.
- Даже отец? - спросит Фрэнни.
- Ну, его образ - наиболее художественный, - скажет Лилли.
Конечно, художественный, подумал я, так как до реального образа отец не дотягивал.
Иногда казалось, что он отсутствует даже в большей степени, чем, например, Эгг.
- Дорогая, а как называется твоя книжка? - спросил Лилли отец.
- "Попытка подрасти", - призналась Лилли.
- А как же еще ей называться? - скажет Фрэнни.
- И до какого времени описаны там события? - спросил Фрэнк. - Я имею в виду, на
чем поставлена точка?
- На авиакатастрофе, - скажет Лилли. - Это и есть конец.
Конец реальности, подумал я; будь моя воля, я бы предпочел остановиться чуть раньше -
перед авиакатастрофой.
- Тебе потребуется агент, - сказал Фрэнк Лилли. - Я буду твоим агентом.
Фрэнк действительно станет Лиллиным агентом; а потом агентом Фрэнни, и агентом отца,
и даже, в свое время, моим агентом. Не зря он изучал экономику. Однако в тот вечер в конце
лета 1964 года, возвращаясь от Фельгебурт, я всего этого еще не знал. Бедная мисс Выкидыш
уснула и, уж конечно, видела сон о своем эффектном жертвоприношении; ее жертвенная натура
- это все, что вставало передо мной, когда я в одиночестве стоял на площади Героев,
вспоминая, как Гитлер сумел превратить таких людей, склонных к самопожертвованию, в толпу
настоящих фанатиков. В тишине вечера я почти мог слышать бессмысленный рев "Sieg Heil!".
Я мог видеть абсолютную сосредоточенность Шраубеншлюсселя, затягивающего гайку и
протирающего болт на двигателе. А что еще он затягивал? Я мог видеть тупой блеск фанатизма
в глазах Арбайтера, делающего заявление для прессы в момент своего триумфального ареста, и
нашу "мамашу" Швангер, прихлебывающую Kaffee mit Schlagobers, - с симпатичными
усиками от взбитых сливок на пушистой верхней губе. Я видел, как Швангер завязывает Лилли
хвостик на затылке, теребя ее пышные волосы так же, как это делала мать; как Швангер говорит
Фрэнни, что у нее самая прекрасная в мире кожа, самые красивые в мире руки; а у тебя глаза
покорителя сердец, сказала мне Швангер, о, ты будешь очень опасным, предупредила она меня.
(Только что покинув Фельгебурт, я не чувствовал себя таким уж опасным.) В поцелуях
Швангер всегда было немного Schlagobers. А Фрэнк, сказала Швангер, станет гением, если
только будет серьезней относиться к политике. Вот какую любовь и заботу демонстрировала
нам Швангер, и все это с пистолетом в сумочке. Я хотел бы увидеть Эрнста в позе коровы - с
коровой! И я бы хотел увидеть его в позе слона! Сами знаете, с кем! Они, как сказал Старина
Биллиг, все чокнутые; они всех нас убьют.
Я побрел по Доротеергассе к Грабену и остановился выпить Kaffee mit Schlagobers в
"Гавелке". За соседним столиком мужчина с бородой говорил молоденькой девушке (моложе
его) о смерти фигуративной живописи; он описывал определенные картины, с которых и
началась смерть всего жанра. Я не знал этих картин. Я подумал о Шиле и Климте, работы
которых Фрэнк мне показывал в Альбертине и в Верхнем Бельведере. Хотелось бы мне, чтобы
Шиле и Климт могли поговорить с этим мужчиной, но мужчина уже перешел к смерти рифм и
ритма в поэзии; и опять я не знал стихотворения, о котором шла речь. А когда он перешел к
романам, то мне захотелось побыстрей расплатиться и уйти. Мой официант был занят, поэтому
мне пришлось выслушать о смерти фабулы и персонажей. Среди множества смертей, которые
описывал этот мужчина, была и смерть сострадания. Я уже начал чувствовать, как внутри меня
умирает сострадание, когда к моему столику подошел официант. Затем к смерти была
приговорена демократия, ее смерть пришла раньше, чем официант сумел отсчитать мне сдачу.
С социализмом было покончено быстрее, чем я сообразил, сколько давать чаевых. Я уставился
на мужчину с бородой и почувствовал себя так, словно поднимаю штангу; если радикалы хотят
взорвать оперу, им следует выбрать вечер, когда там будет только этот бородач. Кажется, я
нашел другого водителя вместо Фельгебурт.
- Троцкий, - внезапно выпалила девушка так, как говорят "спасибо".
- Троцкий? - сказал я, склоняясь над их столом; это был маленький квадратный столик.
В те дни я занимался с гантелями, по семьдесят пять фунтов каждая. Столик был намного
легче, поэтому я аккуратно взял его одной рукой и поднял над головой - так официанты носят
подносы.
- Ну, а вот старый добрый Троцкий... - сказал я. - "Если вы хотите легкой жизни, -
сказал старый добрый Троцкий, - вы ошиблись столетием". Думаете, это правда? - спросил я
мужчину с бородой.
Он ничего не ответил, но девушка подтолкнула его локтем, и он слегка оживился.
- Я думаю, это верно, - сказала девушка.
- Конечно, это верно, - сказал я.
Я заметил, что официант внимательно следит за тем, как подрагивают чашки и
пепельница на столе у меня над головой, но я был не Айова Боб; блины теперь не соскакивали с
моей штанги, когда я ее поднимал, - никогда больше не соскакивали. Не то что у Айовы Боба.
- Троцкий был убит ледорубом, - мрачно сказал бородатый парень, стараясь оставаться
невозмутимым.
- Но он не умер, правда? - сказал я с болезненной улыбкой. - Ничто по-настоящему не
умирает, - сказал я. - Ничто сказанное им не умерло, - сказал я. - Картины, которые мы до
сих пор можем видеть, не умерли, - сказал я. - Герои в книгах не умирают, когда мы
заканчиваем о них читать.
Бородач уставился на то место, где следовало стоять его столу. На самом деле он вел себя
вполне достойно, а я был в дурном настроении и потому несправедлив; я вел себя, как обычный
задира, и мне стало стыдно. Я поставил стол на место; ни капли из чашек не пролилось.
- Я поняла, что вы имели в виду, - крикнула девушка мне вслед, когда я уже уходил.
Но я знал, что я не смогу никого сохранить в живых, никогда; ни тех людей в опере,
потому что между ними определенно будет сидеть та тень, кот
...Закладка в соц.сетях
