Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
...аедине со своими мыслями, а выйдя, протянул мне
кусочек бумаги:
1. Фрэнни с медведицей Сюзи.
2. Покупка твоей чертовой штанги.
3. Проводы Фельгебурт до ее дома.
4. Дух мышиного короля.
- Конечно, было еще и многое другое, - сказал Фрэнк, вручая мне листок, - но я не
хочу в это вдаваться.
Я понимаю, и я, конечно, тоже помню, как мы ходили покупать штангу. Мы пошли все.
Отец, Фрейд, Сюзи и мы, дети. Фрейд пошел, потому что он знал, где находится спортивный
магазин. Сюзи пошла, потому что Фрейд мог помочь ей вспомнить, где находится спортивный
магазин.
- Мы проехали больничный склад на Мариахильфер? - кричал ей Фрейд в трамвае. -
Теперь второй или третий поворот налево.
- Эрл! - говорила Сюзи, выглядывая из окна.
- Надеюсь, это безопасно, - предостерег Фрейда кондуктор штрассенбана. - Медведь
не на привязи. Обычно мы их без привязи не пускаем.
- Эрл! - сказала Сюзи.
- Это умный медведь, - сказал Фрейд кондуктору.
В спортивном магазине я купил штангу, триста фунтов насадок-блинов и две гантели со
сменными грузами.
- Доставьте это в отель "Нью-Гэмпшир", - сказал отец.
- У них нет доставки, - сказал Фрэнк.
- Нет доставки? - удивилась Фрэнни. - Но мы же не можем все это утащить!
- Эрл! - сказала медведица Сюзи.
- Веди себя хорошо, Сюзи! - прикрикнул Фрейд. - Успокойся.
- Медведю бы очень понравилось, если бы нашу покупку доставили, - сказал Фрэнк
продавцу в спортивном магазине.
Но это не сработало. Уже тогда можно было догадаться, что способность медведя
переломить ситуацию в нашу пользу сходит на нет. Мы по возможности распределили вес
между собой. Я нагрузил гантели по максимуму - семьдесят пять фунтов на каждой - и понес
их в руках. Отец, Фрэнк и Сюзи боролись со штангой и оставшимися ста пятьюдесятью
фунтами. Фрэнни открывала двери и расчищала дорогу, а Лилли вела Фрейда: на обратном
пути она выступала его медведем-поводырем.
- Господи Иисусе! - сказал отец, когда нас не пустили в штрассенбан.
- Они позволили нам проехать только сюда! - возмутилась Фрэнни.
- Против медведя они ничего не имеют, - объяснил Фрейд. - Им не нравится штанга.
- Это вы так ее несете, что она кажется опасной, - сказала Фрэнни отцу, Фрэнку и
Сюзи.
- Делал бы ты зарядку, как Айова Боб, - сказал я отцу, - мог бы тогда нести штангу
один, и она не казалась бы такой тяжелой.
Лилли отметила, что австрийцы пускают в трамвай с медведем, но не пускают со штангой;
и добавила, что австрийцы ничего не имеют против лыж. Так, может быть, нам купить лыжный
чехол и положить туда штангу? Тогда кондуктор подумает, что это не штанга, а просто очень
тяжелые лыжи.
Фрэнк предложил, чтобы кто-нибудь сбегал за "мерседесом" Шраубеншлюсселя.
- Он никогда не бывает на ходу, - сказал отец.
- Мог бы наконец и поехать, - сказала Фрэнни. - Эта жопа который год уже его чинит.
Отец вскочил в трамвай и отправился домой за машиной. И как мы тогда не поняли по
быстрому отказу радикалов, что около нашего отеля стоит бомба? Но мы восприняли это
просто как очередную их грубость и потащили наши тяжести дальше.
В конце концов я вынужден был оставить всех вместе со штангой около
Кунстхисторишес-музеум . В музей со штангой нас тоже не пустили, равно как и с медведем.
- А Брейгель не стал бы возражать, - сказал Фрэнк.
И вот им пришлось убивать время, стоя на углу. Сюзи слегка пританцовывала, Фрейд
стучал своей бейсбольной битой, Фрэнни и Лилли распевали американские песни - так они и
время провели, и денег немного заработали. Вена славится своими уличными клоунами - "дух
мышиного короля", как говорил Фрэнк. Он обходил толпу со шляпой. Это была фуражка от
формы автобусного водителя, купленной Фрэнку отцом, потертая похоронно-траурная
фуражка, которую Фрэнк надевал, изображая портье в отеле "Нью-Гэмпшир". В Вене он носил
ее все время, наш самозваный мышиный король Фрэнк. Мы очень часто думали о печальном
артисте с его никому не нужным зверинцем, который в один прекрасный день вышел из
открытого окна, разбившись вместе со своими мышами. ЖИЗНЬ СЕРЬЕЗНАЯ ШТУКА, НО
ИСКУССТВО ЗАБАВА! Свое заявление он сделал ясно и недвусмысленно; он очень долго
проходил мимо открытых окон, и они в конце концов его затянули.
Я потащился домой со ста пятьюдесятью фунтами.
- Привет, Ключ, - сказал я радикалу, лежавшему под машиной.
Я побежал обратно к Музею истории искусств и притащил домой еще семьдесят пять
фунтов. Отец, Фрэнк, медведица Сюзи, Фрэнни, Лилли и Фрейд принесли домой оставшиеся
семьдесят пять. Теперь, когда у меня были мои штанга и гантели, я мог воскресить первый
отель "Нью-Гэмпшир" и старого Айову Боба, и ощущение заграничности Вены исчезло.
Конечно, нам надо было ходить в школу. Американская школа находилась в районе
Шёнбрун, около зоопарка, недалеко от дворца. Какое-то время Сюзи провожала нас туда на
трамвае. А после занятий встречала. Здорово было, что одноклассники видели, как нас
провожает в школу и встречает после занятий медведь. Но все же отцу или Фрейду
приходилось сопровождать Сюзи - в одиночку медведей в трамвай не пускали, - к тому же
школа стояла слишком близко к зоопарку, и потому в пригороде к медведю относились более
настороженно, чем в городе.
Позже я думал, что едва ли Фрэнку пошло на пользу наше равнодушие к его половой
жизни. За семь венских лет мы ни разу серьезно не поинтересовались, что у него были за
дружки; он только говорил, что это были мальчики из американской школы. Фрэнк был самым
старшим из нас и лучше всех знал немецкий, поэтому он часто задерживался в школе и
возвращался домой один. Жизнь во втором отеле "Нью-Гэмпшир" вынуждала Фрэнка к
осторожности - так и я когда-то говорил шепотом у Ронды Рэй при включенном интеркоме. А
у Фрэнни на тот момент был ее медведь, и Сюзи все уверяла меня, что с изнасилованием у
Фрэнни покончено.
- Оно все еще с ней, - говорил я.
- Оно с тобой, - говорила Сюзи. - Это ты никак все не можешь выбросить из головы
Чиппера Доува. А значит, и она.
- Значит, с Чиппером Доувом еще не покончено, - говорил я. - Изнасилование никуда
не делось.
- Посмотрим, - говорила Сюзи. - Я же умный медведь.
А робкие души продолжали приезжать, но далеко не в чрезмерных количествах;
чрезмерное количество и робкие души - вещи несовместные, а жаль: немного побольше
робких душ нам явно не помешало бы. Но в любом случае книга постояльцев у нас была не
такая пустая, как в первом отеле " Нью-Гэмпшир".
С тургруппами было проще, чем с отдельными постояльцами. В отдельных робких душах,
по сравнению с группой робких душ, есть что-то чересчур робкое. Робкие души, которые
путешествовали в одиночку, или робкие пары, иногда с робкими детьми, - их было легче
смутить повседневной и еженощной деятельностью отеля "Нью-Гэмпшир", заставить
почувствовать себя непрошеными гостями. Но за первые три или четыре года лишь один
постоялец решился выступить с жалобой - настолько робки бывают эти робкие души.
Недовольными оказались американцы. Это была женщина, которая путешествовала с
мужем и дочкой примерно того же возраста, что и Лилли. Они приехали из штата
Нью-Гэмпшир, но не из района Дейри. Когда они вошли, за регистрационной стойкой сидел
Фрэнк: дело происходило во второй половине дня, школьные занятия к тому времени уже
закончились. По словам Фрэнка, она тут же начала разоряться о "старой доброй порядочности,
простой, но искренней", которую, судя по всему, связывала с Нью-Гэмпширом.
- Опять все то же "простое, но добротное" говно, - вспомнит Фрэнни миссис Урик.
- Нас обирали по всей Европе, - пожаловался Фрэнку муж женщины из Нью-Гэмпшира.
В фойе находился Эрнст, который объяснял нам с Фрэнни какие-то сверхъестественные
позы "тантрической группы". Он говорил по-немецки, поэтому было чертовски трудно уловить
его мысль, но хотя Фрэнни и я так и не сравнялись в немецком с Фрэнком (а Лилли догнала его
в разговорном языке всего лишь за год!), кое-чему американская школа нас все-таки научила.
Конечно, совокупляться нас там не учили. Этот курс читал нам исключительно Эрнст. От его
разговоров у меня мурашки по коже бегали, но я не мог оставить Фрэнни с ним наедине и
потому, едва завидев, что он остановился с ней поговорить, вынужден был непременно к ним
присоединиться. Медведица Сюзи тоже любила остановиться и послушать, дотрагиваясь при
этом до моей сестры лапой - большой красивой лапой, которую видел и Эрнст. Но в тот
момент, когда у стойки регистрировалась американская пара из Нью-Гэмпшира, медведица
Сюзи была в туалете.
- И шерсть в ванной, - говорила женщина Фрэнку. - Вы даже не представляете, в
какую грязь мы иногда попадали.
- Мы выбросили все путеводители, - сказал Фрэнку ее муж. - Им просто нельзя
доверять.
- Теперь мы доверяем только нашим инстинктам, - сказала женщина, оглядывая новое
фойе отеля "Нью-Гэмпшир". - Мы ищем что-нибудь в американском духе.
- Скорей бы уж домой, - пискнула дочка.
- Могу предложить две прекрасные комнаты на третьем этаже, - сказал Фрэнк. -
Смежные, - добавил он. Но он забеспокоился, не слишком ли близко это будет к
проституткам, всего лишь этажом выше. - Хотя, - сказал Фрэнк, - с четвертого этажа вид
гораздо лучше.
- Да наплевать на вид, - сказала женщина. - Мы возьмем смежные комнаты на
третьем. И чтоб никакой шерсти, - угрожающе добавила она как раз в тот момент, когда в
фойе ввалилась Сюзи и, увидев среди новых постояльцев маленькую девочку, демонстративно
мотнула головой и утробно, по-медвежьи, заворчала.
- Смотрите, медведь! - сказала маленькая девочка, хватая отца за ногу.
Фрэнк ударил по звонку, и тот издал резкое "дзинь".
- Носильщик! - заорал Фрэнк.
Мне пришлось оторваться от описываемых Эрнстом тантрических позиций.
- В группу "вьянта" входят две главные позы, - монотонно объяснял он. - Женщина
склоняется вперед, касаясь руками пола, а мужчина овладевает ею сзади, стоя. Это
"дхенука-вьянта-асана" или поза коровы, - сказал Эрнст, уставившись своим влажным
взглядом на Фрэнни.
- Поза коровы ? - переспросила Фрэнни.
- Эрл! - неодобрительно сказала Сюзи и положила голову на колени Фрэнни,
изображая медведя для новых гостей.
Я взял багаж и начал подниматься наверх. Маленькая девочка глаз не могла отвести от
медведя.
- У меня есть сестренка, твоя ровесница, - сказал я ей.
Лилли вышла на прогулку с Фрейдом, и Фрейд, несомненно, рассказывал ей о
достопримечательностях, которых не видел.
Вот как Фрейд проводил с нами экскурсии. В одной руке - бейсбольная бита, другой -
опирается на кого-нибудь из нас или на Сюзи. Мы ведем его по городу, громко выкрикивая на
каждом перекрестке названия улиц. Фрейд стал еще и глуховат.
- Мы на Блутгассе? - кричал Фрейд. - Мы в Кровавом переулке?
И Лилли, или Фрэнк, или Фрэнни, или я орали в ответ:
- Ja! Блутгассе!
- Поверните направо, - указывал Фрейд своей битой. - Дети, когда мы выйдем на
Номгассе, - говорил он, - ищите номер пять. Это будет вход в Дом Фигаро, где Моцарт
написал "Свадьбу Фигаро". В каком году?
- В тысяча семьсот восемьдесят пятом! - кричал в ответ Фрэнк.
- Но что гораздо важнее Моцарта, - говорил Фрейд, - так это первая кофейня в Вене.
Мы все еще на Блутгассе, дети?
- Ja. В Кровавом переулке, - отвечали мы.
- Посмотрите, где номер шесть! - кричит Фрейд. - Первая кофейня в Вене! Даже
Швангер не знает этого. Она любит свои Schlagobers, но ей нравятся все эти люди от
политики, - говорит Фрейд. - У нее нет чувства истории.
Это правда, об истории мы от Швангер ничего не узнали. Мы научились у нее любить
кофе, запивая каждую чашку маленьким стаканчиком воды; научились любить мягкую грязь
типографской краски на наших листающих газету пальцах. Мы с Фрэнни каждый раз дрались за
единственный экземпляр "Геральд трибьюн". В течение тех семи лет, которые мы провели в
Вене, там всегда были новости о Младшем Джонсе.
- Университет Пенсильвании - ВМФ, тридцать пять - шесть! - читала Фрэнни, и мы
все бурно радовались.
А позже будет "Кливленд браунс" - "Нью-Йорк джайнтс", 28 - 14. "Балтимор кольтс"
- бедные "Кливленд браунс", 21 - 17. Хотя в своих нерегулярных письмах к Фрэнни
Младший редко сообщал что-нибудь вдобавок к этим новостям, все же в этом что-то было -
услышать о нем, хоть и с опозданием на несколько дней, таким вот путем, через футбольный
счет в газете "Геральд трибьюн".
- На Юденгассе поверните направо! - командовал Фрейд.
И мы следовали по Еврейскому переулку до церкви Святого Рупрехта.
- Одиннадцатый век, - бормотал Фрейд. Чем древнее, тем лучше для Фрэнка. Дальше,
вниз по Дунайскому каналу, у подножия холма на набережной Франца Иосифа был монумент, к
которому Фрейд водил нас очень часто: мраморная доска в память о замученных в гестапо, чья
штаб-квартира находилась поблизости.
- Вот она, - визжал Фрейд, тыкая и стуча своей бейсбольной битой. - Опишите мне
ее! - кричал он. - Я никогда ее не видел.
Конечно, он ослеп в одном из лагерей, где с его глазами произвели неудачный
эксперимент.
- Нет, это не летний лагерь, - поясняла Фрэнни для Лилли, которая вечно боялась, что
ее пошлют в летний лагерь, и нисколько не удивилась, узнав, что в лагерях практикуют пытки.
- Нет, Лилли, это не летний лагерь, - говорил Фрэнк. - Фрейд был в лагере смерти.
- Но герр Тод так меня и не нашел, - сказал Фрейд Лилли. - Мистер Смерть ни разу не
застал меня дома, когда приходил за мной.
Это Фрейд объяснил нам, что обнаженные скульптуры на фонтане у Нового рынка -
фонтане Провидения или фонтане Доннера, называемом так в честь его создателя, - на самом
деле были копиями с оригинала. Оригиналы находились в Нижнем Бельведере. Призванные
олицетворять воду с источником жизни, обнаженные были изгнаны отсюда Марией Терезией.
- Эта старая сука, - говорил Фрейд, - создала Комиссию целомудрия.
- И что они делали, - спросила Фрэнни, - эта Комиссия целомудрия?
- А что они могли делать? - сказал Фрейд. - Что такие люди вообще могут сделать?
Они не в силах были остановить секс, поэтому раздолбали несколько фонтанов.
Даже в Вене Фрейда, другого Фрейда, было известно, что секс остановить невозможно,
хотя "викторианцы" из Комиссии целомудрия Марии Терезии попытались.
- А ведь в те дни, - замечал Фрейд, - проституткам позволялось охотиться на
клиентов в Опере, в проходах.
- В перерывах, - добавлял Фрэнк на тот случай, если мы не знали.
Для Фрэнка одной из самых любимых прогулок с Фрейдом был поход в Императорскую
гробницу, Kaisergruft, в катакомбах монастыря капуцинов. Здесь хоронили Габсбургов с 1633
года. Мария Терезия, старая ханжа, лежала там же. Но не ее сердце. Тела погребали в
катакомбах без сердец, а сердца Габсбургов хранились отдельно, в другой церкви - объекте
другой экскурсии.
- История неизбежно все разделяет, - нараспев сообщал Фрейд, стоя над гробами, в
которых лежали бессердечные тела.
Прощай, Мария Терезия, и Франц Иосиф, и Елизавета, и несчастный Максимилиан
Мексиканский. И, конечно же, рядом с ними лежал любимец Фрэнка, наследник Габсбургов,
бедный Рудольф, самоубийца, - он тоже был здесь. В катакомбах Фрэнк всегда был особенно
мрачен.
А мы с Фрэнни особенно мрачнели, когда Фрейд вел нас по Виплигерштрассе к
Фютерштрассе.
- Поворачивайте! - кричал он, и его бейсбольная бита дрожала.
Мы выходили на площадь Юденплац, в старом еврейском квартале города. Еще в
тринадцатом веке это было своего рода гетто; первый погром здесь произошел в 1421 году. О
последних гонениях на евреев мы знали не намного больше.
Эта экскурсия с Фрейдом была тяжела тем, что не являлась чисто исторической. Фрейд
называл квартиры, которые больше уже не были квартирами. Он называл целые здания,
которые больше уже не были зданиями. И людей, которых он когда-то знал, но которых тоже
больше здесь не было. Это была экскурсия к вещам, которых мы не могли увидеть, но Фрейд
продолжал их видеть; он видел 1939 год и более ранние времена, времена, когда он, еще
зрячий, бывал на Юденплац.
В тот день, когда прибыла пара из Нью-Гэмпшира со своим ребенком, Фрейд водил Лилли
на Юденплац. Я могу это сказать потому, что она вернулась подавленной. Я только что отнес
сумки американцев и отвел их самих в их комнаты на третьем этаже и тоже был в подавленном
состоянии. Все время, пока я поднимался по лестнице, я думал об Эрнсте, описывающем
Фрэнни "позу коровы". Сумки не показались мне особо тяжелыми, так как я представлял себе,
что это Эрнст и что я несу его на самый верх отеля "Нью-Гэмпшир", где выброшу из окна
пятого этажа.
Женщина из Нью-Гэмпшира быстренько провела рукой по перилам и сказала:
- Пыль.
На лестничной площадке второго этажа с нами столкнулся Шраубеншлюссель. Его руки
от кончиков пальцев до бицепсов были покрыты толстым слоем масла; у него на шее, как петля
у висельника, болтался моток медного провода, а в руках он тащил какой-то тяжелый ящик,
вроде аккумуляторной батареи - явно великоватой для "мерседеса", как я припомнил позже.
- Привет, Ключ, - сказал я, и он с неразборчивым бурканьем протопал мимо. В зубах он
довольно изящно (по его меркам) держал что-то вроде предохранителя в стеклянной
оболочке. - Наш автомеханик, - объяснил я американцам, так как это было самое простое,
что пришло мне в голову.
- Не очень-то чистый, - сказала женщина из Нью-Гэмпшира.
- На верхнем этаже есть автомобиль? - поинтересовался ее муж.
Когда мы свернули в коридор третьего этажа, ища в полумраке нужную комнату, на пятом
этаже открылась дверь, и наших ушей достиг одиннадцатичасовой перестук пишущей
машинки, - очевидно, Фельгебурт заканчивала какой-нибудь манифест или строчила свой
диплом о романтической подоплеке всей американской литературы, - а в лестничном колодце
раскатился голос Арбайтера.
- Компромисс! - вопил Арбайтер. - Да ты - живое воплощение компромисса!
- Всему свое время! - проорал в ответ Старина Биллиг.
Старина Биллиг, радикал, уходил на обеденный перерыв; пока я возился с ключами и
багажом, он успел спуститься на два этажа.
- Ты держишь нос по ветру, старик! - продолжал вопить Арбайтер. Разговор, конечно,
происходил на немецком и для американцев, которые этого языка не понимали, звучал,
подозреваю, еще более зловеще, чем на самом деле. Он и так был достаточно зловещим, а я-то
понимал, о чем идет речь. - В один прекрасный день, старик, - подвел черту Арбайтер, -
этот ветер унесет тебя!
- Ты чокнутый! - завизжал Старина Биллиг в ответ Арбайтеру, остановившись на
лестнице. - Ты всех нас убьешь! У тебя нет никакого терпения! - кричал он.
А где-то между пятым и третьим этажом, мягко неся свою сдобренную Schlagobers
благородную фигуру, добрая Швангер пыталась успокоить спорщиков; спустившись на
несколько ступенек, она подошла к Арбайтеру и что-то коротко ему сказала.
- Заткнись! - огрызнулся на нее Арбайтер. - Иди и опять забеременей, - сказал он
ей. - Иди, сделай еще один аборт. Сходи, поешь Schlagobers, - обругал он ее.
- Животное! - вскричал Старина Биллиг и стал обратно подниматься по лестнице. - В
тебе нет ни капли обыкновенной порядочности! - заорал он на Арбайтера. - Ты даже не
гуманист!
- Пожалуйста, - успокаивала их Швангер. - Bitte, bitte...
- Ты хочешь Schlagobers? - взревел Арбайтер. - Я бы хотел, чтобы Schlagobers
разлились по всей Кернтнерштрассе, - безумно заявил он. - Я хочу, чтобы Schlagobers
остановили движение на Рингштрассе. Schlagobers и кровь, - сказал он, - вот что ты
увидишь повсюду. Они потекут по улицам, - сказал Арбайтер, - Schlagobers и кровь!
Я завел американцев из Нью-Гэмпшира в их пыльные комнаты. Я знал, что как только
стемнеет, громкие споры наверху прекратятся. А внизу начнутся стоны, скрип кроватей,
постоянный шум воды в биде, цоканье когтей медведя, патрулирующего второй этаж, и мерное
постукивание бейсбольной биты Фрейда от комнаты к комнате.
Пойдут ли американцы в оперу? Увидят ли они, как Иоланта втаскивает пьяного храбреца
наверх или спускает его с лестницы? Будет ли кто-нибудь тискать Бабетту в фойе, пока я играю
в карты с Черной Ингой и рассказываю ей о геройстве Младшего Джонса? Черная Рука Закона
приводила ее в восторг. Она сказала, что когда станет "достаточно взрослой", то заработает
кучу денег и поедет к отцу, чтобы самой посмотреть, так ли плохо живется черным в Америке.
Интересно, в каком часу ночи первый фальшивый оргазм Визгуньи Анни заставит дочку
из Нью-Гэмпшира испуганно прибежать к своим родителям через смежную дверь? Будут ли
они до самого утра жаться втроем под одним одеялом, прислушиваясь к усталому скрипу
кровати в комнате Старины Биллиг, к глухому стуку ударов из комнаты Иоланты? Визгунья
Анни объяснила мне, что она со мной сделает, если я когда-нибудь притронусь к Черной Инге.
- Я держу Ингу подальше от мужчин с улицы, - доверительно сообщила она мне. - И
не хочу, чтобы она вбила себе в голову, будто влюблена или что-нибудь такое. В смысле, это
ведь еще хуже, я-то уж знаю. Никому не дам притронуться к ней за деньги, ни за что и никогда,
и не дам тебе урвать сладенького на халяву.
- Для меня она всего лишь ровесница моей сестры Лилли, - сказал я ей.
- Кого трогает, сколько ей лет? - сказала Визгунья Анни. - Я за тобой слежу.
- Во всяком случае, ты достаточно взрослый, чтобы кинуть палку, - сказала мне
Иоланта. - Я видела. У меня на палки глаз наметан.
- Если у тебя уже встает, значит, и до дела недалеко, - сказала Визгунья Анни. - Но я
тебя предупредила: когда приспичит, не вздумай соваться к Черной Инге, иначе останешься без
своего украшения, - сказала мне Визгунья Анни.
- Правильно, - сказала Иоланта. - К нам суйся сколько угодно, а к ребенку - ни-ни.
Если хоть тронешь ее, пеняй на себя. Можешь сколько угодно поднимать штангу, но когда-то
ты все равно спишь.
- А когда проснешься, - сказала Визгунья Анни, - палки у тебя уже не будет.
- Уловил? - спросила Иоланта.
- Конечно, - ответил я.
Иоланта наклонилась ко мне и поцеловала в губы. Это был поцелуй такой же
угрожающий в своей безжизненности, как новогодний поцелуй с привкусом рвоты, которым
наградила меня Дорис Уэльс. Но когда Иоланта закончила свой поцелуй, она внезапно
отпрянула назад, ухватив зубами мою нижнюю губу, и держала, пока я не вскрикнул. Наконец
- выпустила. Я почувствовал, как мои руки сами собой поднялись - словно после получаса
упражнений с гантелями. Но Иоланта уже пятилась, очень внимательно глядя на меня и держа
руки в сумочке. Я смотрел на ее руки и сумочку до тех пор, пока она не скрылась за дверью.
- Извини, что она тебя укусила, - сказала оставшаяся в моей комнате Визгунья
Анни. - Я ее не просила, честно. Это она сама выдумала, из вредности. Знаешь, что у нее в
сумочке?
Но я не хотел и знать.
Визгунья Анни знала. Она жила с Иолантой, это мне сказала Черная Инга. На самом деле
Черная Инга рассказала мне не только, что ее мать с Иолантой - подружки-лесбиянки, но и
что Бабетта живет с женщиной (с проституткой, работающей на Мариахильферштрассе).
Только Старина Биллиг предпочитала мужчин; но, сказала мне Черная Инга, Старина Биллиг
настолько стара, что обычно никого не предпочитала.
Таким образом, я поддерживал с Черной Ингой исключительно несексуальные
отношения; честно говоря, если бы ее мать не затеяла этот разговор, мне бы и в голову не
пришло думать об Инге в сексуальном плане. В своем воображении я твердо держался Фрэнни,
Иоланты... И, конечно же, я робко, несмело ухаживал за Фельгебурт, чтицей. Все девочки в
американской школе знали, что я живу в "том отеле на Крюгерштрассе", и посматривали на
меня свысока. Говорят, в Америке большинство американцев напрочь лишено классового
чутья; не знаю, может быть, - но в чем я уверен, так это в том, что у американцев, живущих за
границей, классовое чутье донельзя обострено.
У Фрэнни был ее медведь, и, полагаю, она так же, как и я, призывала на помощь свое
воображение. У нее были Младший Джонс и счет за счетом его футбольных матчей; думаю, ей
приходилось изрядно напрягаться, чтобы представить себе Младшего вне поля. И у нее была ее
переписка с Чиппером Доувом, у нее был в сознании его образ - собственный, несколько
односторонний.
У Сюзи была теория насчет писем Фрэнни к Чипперу Доуву.
- Она боится его, - сказала Сюзи. - На самом деле она панически боится увидеть его
снова. Страх заставляет ее постоянно ему писать. Если она может нормально к нему
обращаться, если способна притвориться, что у нее с ним нормальные отношения, ну... значит,
он не насильник, значит, он никогда не делал того, что на самом деле с ней сделал, а ей не надо
с этим справляться. Потому что, - сказала Сюзи, - она боится, что Чиппер Доув или
кто-нибудь вроде него изнасилует ее снова.
Я думал об этом. Возможно, медведица Сюзи не была таким уж умным медведем, как это
себе представлял Фрейд, но в своем роде она все же была умницей.
То, что Лилли однажды скажет, говоря о Сюзи, навсегда останется со мной.
- Ты можешь смеяться над Сюзи, потому что она просто боится быть человеком и иметь
дело, как она бы сказала, с другими людьми. Но, подумай, сколько вокруг людей, которые
чувствуют себя точно так же, но у них не хватает воображения хоть что-то с этим сделать?
Может быть, и глупо всю свою жизнь изображать медведя, - скажет Лилли, - но надо
признать, что для этого требуется воображение.
Мы, конечно, все прекрасно знали, что такое жить воображением. Отец по-другому и не
умел; воображение тоже было для него отелем. Фрейд за пределами своего воображения ничего
не видел. Фрэнни, умиротворенная в настоящем, всегда смотрела вперед, а я обычно смотрел на
Фрэнни (искал сигналы, некие основные показатели, знаки направления). Возможно, что из
всех нас успешнее всего дела с воображением обстояли у Фрэнка, он создал свой собственный
мир и жил в нем. А у Лилли в Вене была задача, которая какое-то время помогала ей
существовать. Лилли решила вырасти. Должно быть, речь все-таки шла о ее воображении, так
как физических изменений мы заметили мало. Что Лилли делала в Вене? Она писала. Так на
нее повлияли чтения Фельгебурт. Лилли хотела одного - стать писательницей; нас это
настолько смущало, что м
...Закладка в соц.сетях
