Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
...он
мертвым, и если бы можно было вычеркнуть из памяти то, как Грустец проявил себя в прошлый
раз, этот Грустец казался бы таким же безобидным, как всегда при жизни.
- Эгг! - прошептал я. - Проснись.
Но это было воскресное утро, утро, когда Эгг отсыпался, а сегодня Эгг спал недолго и
беспокойно. Из окна я видел, как наша машина медленно лавирует между деревьями
Элиот-парка, словно по слаломной дорожке, и я знал, что за рулем сидит Фрэнк; он только что
получил права и любил потренироваться, разъезжая в Элиот-парке. Фрэнни же недавно
получила временное, ученическое разрешение, и Фрэнк учил ее водить. Машина величественно
двигалась между деревьями со скоростью лимузина, со скоростью катафалка - фрэнковскую
манеру вождения ни с чьей другой не спутаешь. Даже подкидывая мать в магазин, он вел
машину так, будто вез гроб королевы сквозь толпу скорбящих подданных, которые жаждут в
последний раз взглянуть на усопшую. Когда за рулем сидела Фрэнни, Фрэнк вжимался в спинку
пассажирского сиденья и повизгивал; Фрэнни любила ездить быстро.
- Эгг! - сказал я более громко, и он слегка заворочался.
На улице послышалось хлопанье дверцы - водитель в нашей машине в Элиот-парке
сменился; теперь я мог сказать, что за руль села Фрэнни: машина, кренясь то на один бок, то на
другой, выписывала между деревьями пируэты, из-под колес вылетали потоки весенней грязи
- и сквозь лобовое стекло я едва различал всплески рук Фрэнка, отчаянно
жестикулировавшего на своем сиденье, которое в народе называют местом смертника.
- Господи Иисусе, - услышал я, это отец закричал из другого открытого окна.
Затем он захлопнул окно, и я услышал, как он возмущенно жалуется матери на то, как
Фрэнни водит, и что, мол, потом надо будет по новой засаживать травой весь Элиот-парк и
счищать грязь с машины лопатой. А пока я наблюдал, как Фрэнни гоняет среди деревьев, Эгг
открыл глаза и увидел Грустеца. От его визга я прищемил большой палец между створками
окна и прикусил кончик языка. Мать влетела в комнату и тоже поприветствовала Грустеца
визгом.
- Господи Иисусе, - сказал отец. - Опять этот пес как снег на голову, ну сколько
можно! Ради бога, почему Фрэнк не может просто сказать: "А вот и Грустец, прошу любить и
жаловать" - и внести чертову штуку в комнату, когда мы все к этому готовы!
- Грустец? - переспросил Эгг, выглядывая из-под простыни.
- Эгг, это всего лишь Грустец, - сказал я. - Разве не славный?
Эгг осторожно улыбнулся дурашливо скалящейся собаке.
- А он приятно выглядит, - сказал отец, внезапно сменив гнев на милость.
- Он улыбается, - сказал Эгг.
Лилли вошла в комнату Эгга и обняла Грустеца; затем присела и оперлась об собаку
спиной.
- Смотри, Эгг, - сказала она, - его можно использовать как подпорку для спины.
В комнату с гордым видом вошел Фрэнк.
- Отлично, Фрэнк, - сказал я.
- Действительно, очень мило, - согласилась Лилли.
- Замечательная работа, сынок, - сказал отец; Фрэнк прямо сиял.
В комнату вошла Фрэнни, но голос ее был слышен еще из коридора.
- Честно, Фрэнк в машине такой ссунок! - жаловалась она. - Можно подумать, он
учит меня водить дилижанс! - Затем она увидела Грустеца. - Ух ты! - воскликнула она.
И почему мы все тихо ждали, что скажет Фрэнни? Ей не было еще и шестнадцати, а вся
наша семья, казалось, рассматривала ее как высшую инстанцию, как того, за кем последнее
слово. Фрэнни обошла Грустеца, словно сама тоже была собакой и обнюхивала его. Она
приобняла Грустеца, замершего в ожидании ее вердикта.
- Мышиный король выродил настоящий шедевр, - объявила Фрэнни; судорога улыбки
пробежала по взволнованному лицу Фрэнка. - Фрэнк, так тебя разэдак, ты смог! Это
настоящий Грустец.
Она присела перед псом и начала его ласкать, как в былые дни, обнимая его голову и
почесывая за ушами. Это, похоже, успокоило Эгга, который тоже кинулся обнимать Грустеца.
- Может быть, Фрэнк, в автомобиле ты и жопа, - сказала Фрэнни, - но с Грустецом
прыгнул выше головы.
Фрэнк выглядел так, как будто вот-вот упадет в обморок или просто опрокинется, и вдруг
все одновременно заговорили, стали хлопать его по спине и ощупывать и чесать Грустеца -
все, кроме матери; она стояла у окна и смотрела в Элиот-парк.
- Фрэнни, - сказала она.
- Что, мама? - ответила Фрэнни.
- Фрэнни, - сказала мать, - ты больше не будешь ездить в парке так, как ты только что
ездила, поняла?
- Хорошо, мама, - ответила Фрэнни.
- Ты должна сейчас же пойти к черному ходу, - сказала мать, - и попросить Макса
помочь найти шланг для лужайки. И набери несколько ведер горячей мыльной воды. Ты
смоешь с машины всю грязь, пока она не засохла.
- Хорошо, мама, - сказала Фрэнни.
- Только посмотри на парк, - сказала мать. - Ты вырвала и подавила всю молодую
траву.
- Извини, - сказала Фрэнни.
- Лилли... - сказала мать, продолжая смотреть в окно; с Фрэнни она уже закончила.
- Да? - отозвалась Лилли.
- Твоя комната, Лилли, - сказала мать. - Что можно сказать о твоей комнате?
- А-а, - сказала Лилли. - Там полный бардак.
- Этот бардак тянется уже неделю, - сказала мать. - Сегодня, пожалуйста, не выходи
из комнаты, пока не приведешь все в порядок.
Я заметил, что отец тихонько улизнул вместе с Лилли, Фрэнни пошла мыть машину.
Фрэнк, казалось, был поражен тем, что его триумфальный миг оказался столь быстротечным!
Ему, похоже, не хотелось оставлять Грустеца, после того как он воссоздал пса заново.
- Фрэнк... - сказала мать.
- Да, мама, - ответил Фрэнк.
- Теперь, когда ты закончил с Грустецом, может, наведешь порядок и в своей
комнате? - спросила мать.
- Конечно, - ответил Фрэнк.
- Извини, Фрэнк, - сказала мать.
- Извини? - удивился Фрэнк.
- Извини, Фрэнк, но мне не понравился Грустец, - сказала мать.
- Тебе он не понравился? - удивился Фрэнк.
- Нет, Фрэнк, не понравился, потому что он мертвый, - сказала мать. - Он очень
настоящий, Фрэнк, но он мертвый, а восхищаться мертвыми вещами я не умею.
- Извини, - сказал Фрэнк.
- Господи Иисусе, - сказал я.
- И ты, пожалуйста, - сказала мне мать, - последи когда-нибудь за своим языком,
хорошо? Твой язык ужасен, - сказала она, - особенно если учесть, что ты живешь в одной
комнате с семилетним мальчиком. Я устала от твоих "жоп", "насрать", "пердеть" и прочее, -
сказала мать. - Здесь тебе не физкультурная раздевалка.
- Хорошо, - сказал я и заметил, что Фрэнк ушел; мышиный король ускользнул.
- Эгг, - сказала мать, ее голос притих.
- Что? - ответил Эгг.
- Грустец останется в твоей комнате, Эгг, - сказала мать. - Я не хочу больше
пугаться, - сказала она, - и если Грустец покинет эту комнату, если я увижу его где угодно,
но только не там, где я ожидаю его увидеть, то есть здесь, то его больше не будет.
- Ладно, - сказал Эгг. - Но я могу взять его в Вену? Ну то есть, когда мы туда поедем,
могу я взять с собой Грустеца?
- Полагаю, он должен будет поехать.
В ее голосе я услышал такое же смирение, как во сне, когда мать сказала: "Больше
никаких медведей", а потом уплыла на белом ялике.
- Во дает! - сказал Младший Джонс, когда увидел Грустеца, сидевшего на кровати Эгга
в одной из маминых шалей и с эгговской бейсбольной кепкой на голове.
Фрэнни привела Младшего в отель, чтобы тот посмотрел на чудо, сотворенное Фрэнком.
С Младшим пришел и Гарольд Своллоу, но где-то потерялся; он куда-то не туда повернул на
втором этаже и вместо того, чтобы попасть к нам в квартиру, бродил по отелю. Я пытался
заниматься, сидя за своим письменным столом; я готовился к экзамену по немецкому и
старался не обращаться к Фрэнку за помощью. Фрэнни и Младший пошли искать Своллоу, а
Эггу разонравился нынешний костюм Грустеца - он раздел пса и начал все сначала.
Наконец Гарольд Своллоу нашел дорогу к нашей комнате и взглянул через дверь на Эгга
и меня и на Грустеца, сидевшего раздетым на кровати. Гарольд никогда раньше не видел
Грустеца, ни мертвым, ни живым. Он с порога позвал собаку.
- Эй, собачка! - крикнул он из дверей. - Иди-ка сюда! Ко мне!
Грустец улыбался Гарольду, явно собираясь вильнуть хвостом, но отчего-то не делая
этого.
- Иди сюда, собачка! Сюда, песик! - кричал Гарольд, - Хорошая собачка! Умная
собачка!
- Он должен оставаться в этой комнате, - сообщил Гарольду Своллоу Эгг.
- А! - сказал Гарольд, многозначительно закатил глаза и покосился в мою сторону. -
Что ж, он очень хорошо себя ведет, - сказал Гарольд Своллоу. - Даже не шевельнется, верно?
И я повел Гарольда Своллоу в ресторан, где его искали Фрэнни и Младший; я не видел
надобности говорить Гарольду, что Грустец мертв.
- Это твой младший братик? - спросил Гарольд об Эгге.
- Точно, - сказал я.
- И собака у тебя тоже очень милая, - сказал Гарольд.
- Черт! - позже сказал мне Младший Джонс, когда мы стояли у спортивного зала,
который школа Дейри украшала к выпускному уикенду Младшего, как здание парламента. -
Черт! - сказал Младший. - Я действительно волнуюсь за Фрэнни.
- Почему? - спросил я.
- Кое-что меня беспокоит, - сказал Младший. - Она ни за что мне не дает, - сказал
он. - Даже просто на прощанье или типа того. Всего-то разок - и то не хочет! Иногда мне
кажется, что она мне не доверяет, - сказал Младший.
- Ну, - сказал я. - Фрэнни же еще только шестнадцать.
- Ну, ей давно шестнадцать, сам понимаешь, - сказал он. - Я бы хотел, чтобы ты с ней
поговорил.
- Я? - удивился я. - И что же я ей скажу?
- Спроси у нее, почему она не хочет мне дать, - сказал Младший Джонс.
- Черт! - сказал я.
Я все же спросил ее, позже, когда школа Дейри опустела, когда Младший Джонс уехал на
лето домой (привести себя в форму, чтобы играть в футбол в Пенсильвании), когда старая
спортивная площадка, и особенно тропинка, которой пользовались футболисты, напоминала
мне и Фрэнни о том, что произошло, казалось нам, много лет назад.
- Почему ты ни разу не дала Младшему Джонсу? - спросил я ее.
- Мне еще только шестнадцать, Джон, - ответила Фрэнни.
- Ну, тебе давно шестнадцать, сама понимаешь, - сказал я, сам до конца не понимая
смысла этих слов.
Фрэнни, конечно, пожала плечами.
- Посмотри на это с другой стороны, - сказала она. - Я еще увижу Младшего, мы
собираемся писать друг другу письма, вот и все. Мы останемся друзьями. Ну а в один
прекрасный день, когда я буду старше, и если мы действительно останемся друзьями, я ему,
конечно, с удовольствием дам. Не хочу, чтобы это оказалось уже в прошлом.
- Почему ты не можешь дать ему дважды? - спросил я.
- Ничего ты не понял, - сказала она.
Я подумал, что это связано с тем, что она была изнасилована, но Фрэнни всегда могла
читать меня, как раскрытую книгу.
- Нет, мальчик, - сказала она. - Это не имеет никакого отношения к изнасилованию.
Переспать с кем-либо - это совсем другое дело, то есть это что-то значит. Я просто не знаю,
что это будет означать с Младшим Джонсом. Пока не знаю. К тому же, - она глубоко
вздохнула и сделала длинную паузу. - К тому же, - сказала она, - ну, опыта у меня,
конечно, мало, но такое ощущение, что когда какой-то человек или какие-то люди тобой
воспользуются, ты от них больше не услышишь ни слова.
Теперь мне показалось, что она говорит именно об изнасиловании; я смутился.
- Кого ты имеешь в виду, Фрэнни? - спросил я.
Она долго покусывала свою нижнюю губу.
- Меня очень удивляет, - наконец сказала она, - что я не слышала ничего, ни словечка,
от Чиппера Доува. Можешь себе представить? - спросила она. - Все это время - и ни
словечка.
Теперь я действительно растерялся: с какой это стати она ожидала когда-нибудь услышать
от него хотя бы словечко? Я не мог придумать, что на это сказать, кроме глупой шутки, ну и
ляпнул:
- Ты-то ему, наверно, тоже не писала?
- Дважды, - ответила Фрэнни. - Думаю, этого достаточно.
- Достаточно?! - воскликнул я. - Какого черта ты вообще ему писала? - взревел я.
Она удивленно на меня взглянула.
- Ну, чтобы рассказать ему, как у меня дела и что я делаю, - сказала она. Я в немом
изумлении уставился на нее, и она отвела взгляд. - Я была влюблена в него, Джон, -
прошептала она.
- Чиппер Доув изнасиловал тебя, Фрэнни, - сказал я. - Доув, и Честер Пуласки, и
Ленни Метц,они целой бандой тебя изнасиловали.
- Думаешь, я забыла? - огрызнулась она. - Я говорю о Чиппере Доуве, - сказала
она. - Только о нем.
- Он изнасиловал тебя, - сказал я.
- Я была влюблена в него, - сказала она, по-прежнему не оборачиваясь ко мне. - Ты не
понимаешь. Я была влюблена, а может быть, влюблена и до сих пор, - сказала она. - Ну, -
добавила она задорно, - ты хочешь сказать это Младшему? Считаешь, что я должна сказать
это Младшему? - спросила она меня. - Думаешь, Младшему это понравится?
- Нет, - сказал я.
- Нет, я тоже думаю, что нет, - сказала Фрэнни. - Я просто считаю, что при нынешних
обстоятельствах я с ним спать пока не буду. Договорились? - спросила она.
- Договорились, - ответил я, но мне очень хотелось сказать ей, что Чиппер Доув
определенно ее не любит.
- Не надо ничего мне говорить, - сказала Фрэнни. - Не надо говорить мне, что он не
любит меня. Мне кажется, я и так это знаю. Но знаешь что? - спросила она меня. -
Однажды, - сказала Фрэнни, - Чиппер Доув, возможно, в меня влюбится. И знаешь, что
тогда? - спросила она меня.
- Нет, - ответил я.
- Может быть, если это случится, если он влюбится в меня, - сказала Фрэнни, - может
быть, тогда я уже не буду его любить. И вот тогда я действительно его достану, так ведь? -
спросила она меня.
Я просто уставился на нее; ей было, как заметил Младший Джонс, и в самом деле очень
давно шестнадцать.
Я внезапно почувствовал, что мы не сможем уехать в Вену слишком скоро, что нам всем
нужно время, чтобы повзрослеть и стать мудрее (если одно с другим действительно связано). Я
знал, что хотел бы получить возможность вырасти вровень с Фрэнни, если уж не обогнать ее, и
я подумал, что для этого мне нужен новый отель.
Внезапно мне пришла в голову мысль, что Фрэнни думает о поездке в Вену примерно то
же самое - она хочет использовать ее для того, чтобы стать хитрее и жестче и (каким-то
образом) повзрослеть достаточно для того мира, которого мы с ней не понимаем.
- Проходи мимо открытых окон, - вот и все, что я смог тогда ей сказать.
Мы поглядели на заросшее колючей низкорослой травой тренировочное поле, зная, что
осенью оно повсюду будет усеяно проплешинами от колен и цепких пальцев, но что нас в
Дейри уже не будет, чтобы смотреть на плешивое поле или отворачиваться. То же самое или
нечто подобное будет происходить где-то в другом месте, а мы будем наблюдать за этим или
принимать в нем участие, что бы это ни было.
Я взял Фрэнни за руку, и мы пошли по тропинке, которой обычно ходили футболисты, и
лишь на короткое мгновение приостановились у памятного поворота в лес, где росли
папоротники; нам не надо было идти и смотреть на них.
- Пока, - прошептала Фрэнни этому святому и нечестивому месту.
Я сжал ее руку, она ответила тем же, затем высвободилась, и всю дорогу до самого отеля
"Нью-Гэмпшир" мы старались говорить друг с другом только по-немецки. Очень скоро это
будет наш новый язык, а мы еще не слишком хорошо им владели. Мы оба знали, что, дабы не
попасть в зависимость от Фрэнка, нам надо освоить язык гораздо лучше.
Когда мы вернулись в Элиот-парк, Фрэнк проделывал свой похоронный тур между
деревьями.
- Хочешь, поучу? - спросил он Фрэнни. Она пожала плечами, и мать послала их обоих
с каким-то поручением; Фрэнни вела машину, а Фрэнк рядом с ней молился и вздрагивал всем
телом.
Вечером, собравшись лечь спать, я обнаружил, что Эгг положил Грустеца в мою кровать,
одев его в мой костюм для пробежки. Вынимая Грустеца из своей постели - и вытряхивая из
постели его шерсть, - я снова окончательно проснулся. Я спустился в бар и ресторан почитать.
Там, на одном из привинченных стульев, сидел со стаканчиком Макс Урик.
- Сколько раз старый Шницлер сделал эту Жанетту как-бишь-ее? - спросил меня Макс.
- Четыреста шестьдесят четыре раза, - ответил я.
- Вот это да, правда?! - воскликнул он.
Когда Макс проковылял наверх укладываться спать, я остался сидеть и прислушивался,
как миссис Урик убирает свои сковородки. Ронды Рей поблизости не было: она куда-то ушла, а
может быть, и была в отеле, какая разница. Для пробежки было слишком темно, а Фрэнни
спала, поэтому заняться штангой тоже было нельзя. На какое-то время Грустец вывел из строя
мою постель, поэтому я просто попробовал почитать. Это была книга об испанке 1918 года, обо
всех известных и неизвестных людях, которых она унесла. Складывалось впечатление, что это
были самые печальные времена в Вене. Густав Климт, который однажды назвал свою
собственную работу "свинячьим дерьмом", умер; он был учителем Шиле. Жена Шиле умерла, а
затем, очень молодым, умер и сам Шиле. Я прочитал целую главу о том, какие картины мог бы
нарисовать Шиле, если бы его не убила испанка. Я начал смутно подозревать, что вся книжка
посвящена тому, какой могла бы стать Вена, если бы не эпидемия испанки, когда меня оторвала
от чтения Лилли.
- Почему ты не спишь у себя? - спросила она. Я объяснил ей про Грустеца.
- А я не могу спать, потому что не могу представить, какой будет моя комната там, -
объяснила Лилли.
Я рассказал ей об испанке 1918 года, но это ее не заинтересовало.
- Я очень беспокоюсь, - призналась Лилли. - Я беспокоюсь о насилии.
- О каком насилии? - спросил я у нее.
- В отеле Фрейда, - ответила она. - Там будет насилие.
- Почему, Лилли? - спросил я ее.
- Секс и насилие, - ответила Лилли.
- Ты имеешь в виду шлюх? - спросил я ее.
- Я имею в виду обстановку вокруг них, - сказала Лилли, аккуратно присаживаясь на
привинченный стул и слегка раскачиваясь на нем; ее ноги, конечно, до пола не доставали.
- Обстановку вокруг шлюх? - спросил я.
- Обстановку секса и насилия, - сказала Лилли. - Все это именно так выглядит с моей
точки зрения. Весь этот город, - сказала она. - Посмотри на Рудольфа - убил свою
подружку, потом себя.
- Это было в прошлом столетии, Лилли, - напомнил я ей.
- А тот мужик, который оттрахал эту женщину четыреста шестьдесят четыре раза, -
сказала Лилли.
- Шницлер, - сказал я. - Тоже почти сто лет назад, Лилли.
- А теперь, возможно, еще хуже, - сказала Лилли. - В большинстве случаев.
Это, должно быть, Фрэнк наговорил ей такое, подумал я.
- И испанка, - сказала Лилли, - и войны. И венгры, - сказала она.
- Революция? - спросил я ее. - Это было в прошлом году, Лилли.
- А все эти изнасилования в русском секторе, - сказала Лилли. - Фрэнни опять
изнасилуют. Или меня, - добавила она, - если меня поймает кто-нибудь достаточно
маленький.
- Оккупация закончилась, - сказал я ей.
- Климат насилия, - повторила Лилли. - И вся эта подавленная сексуальность...
- Это другой Фрейд, Лилли, - сказал я.
- А что будет делать медведь? - спросила Лилли. - Отель со шлюхами, медведем и
шпионами.
- Никаких шпионов, Лилли, - сказал я. Я знал, что она имеет в виду людей из
"Восточно-западного обозрения". - Думаю, это просто интеллектуалы, - сказал я ей, но это,
похоже, ее не успокоило, она покачала головой.
- Ненавижу насилие, - сказала Лилли. - А Вена провоняла им, - сказала она;
казалось, что она изучила туристическую карту и нашла углы, в которых ошиваются "банды"
Младшего Джонса. - Все это место просто вопит от насилия, - сказала Лилли. - Оно
прямо-таки излучает его. - Казалось, она смакует эти слова: провоняла, вопит, излучает. -
Вся эта идея переезжать туда просто дрожит от насилия, - сказала Лилли и вздрогнула. Ее
худенькие коленки прижались к сиденью, худенькие ножки раскачивались взад и вперед,
яростно вентилируя пол. Ей было всего лишь одиннадцать, и меня поразило, где она
нахваталась всех этих слов, которые использует, и почему ее воображение кажется намного
более взрослым, чем она сама. Почему все женщины в нашей семье либо мудрые, как мать,
либо "давно" шестнадцатилетние, как сказал Младший Джонс о Фрэнни, либо, как Лилли,
маленькие и мягкие, но не по годам проницательные? Почему им достался весь ум? Я
удивлялся, думая о матери и отце; хотя им обоим было по тридцать семь, отец казался мне на
десять лет моложе и "на десять лет глупее", как сказала бы Фрэнни. А кто такой я? Я об этом
задумывался, потому что Лилли и Фрэнни заставляли меня чувствовать себя так, будто я навеки
останусь пятнадцатилетним. И Эгг был незрелым в свои семь лет, он вел себя как пятилетний.
А Фрэнк был Фрэнком: мышиный король, способный воскрешать мертвых собак, осваивать
иностранные языки, использовать странности истории в личных целях; но я чувствовал, что,
при всех своих способностях, во многих других отношениях Фрэнк остался на уровне лет
четырех. Лилли сидела с опущенной головой, болтая ногами. - Мне нравится отель
"Нью-Гэмпшир", - сказала Лилли. - Я в самом деле люблю его, я не хочу уезжать отсюда, -
сказала она, и на глаза ее навернулись слезы.
Я обнял ее и взял на руки; я мог бы отжимать Лилли до окончания сезона. Я отнес ее в ее
комнату.
- Думай об этом так, - сказал я ей. - Мы просто переезжаем в другой отель
"Нью-Гэмпшир", Лилли. То же самое, только в другой стране.
Но Лилли плакала и плакала.
- Я лучше останусь с цирком по имени "Номер Фрица", - ревела она. - Я лучше
останусь с ними, хотя и не знаю, что это такое.
Вскоре мы, конечно, узнали, что это такое. Слишком скоро. Было лето, мы еще не
окончили паковаться. Еще до того, как мы заказали себе билеты на самолет, четырехфутовый,
сорокаоднолетний Фредерик Вортер по кличке Фриц нанес нам визит. Надо было подписать
какие-то бумаги, а часть труппы "Номера Фрица" захотела посмотреть на свой будущий дом.
Однажды утром, когда Эгг спал рядом с Грустецом, я выглянул из окна в Элиот-парк.
Сначала я не заметил ничего странного; какие-то мужчины и женщины выгружались из
автобуса "фольксваген". Они все были примерно одинакового роста. Мы все же еще были
отелем, и я подумал, что это какие-то новые постояльцы. Затем я сообразил, что там было пять
женщин и восемь мужчин, и все они спокойно поместились в одном "фольксвагене", а потом я
узнал Фредерика Вортера по кличке Фриц и понял, что все они такого же, как и он, роста.
Макс Урик, который брился, глядя в свое окно четвертого этажа, вскрикнул и порезался.
- Чертов автобус, набитый карликами, - говорил он мне позже, - ты вовсе не
ожидаешь увидеть такое, когда только что встал.
Невозможно предсказать, что бы сказала или сделала Ронда Рей, увидь она их, но она в
это время была еще в постели. Фрэнни и моя штанга лежали нетронутыми в комнате Фрэнни;
Фрэнк, дремал ли он, учил ли немецкий или читал про Вену, находился в своем собственном
мире. Эгг спал вместе с Грустецом, а мать с отцом, к своему последующему смущению,
развлекались в старом добром номере "ЗЕ".
Я побежал к Лилли в комнату, зная, что она захочет увидеть прибытие, по крайней мере,
человеческой части "Номера Фрица", но Лилли уже проснулась и наблюдала за ними из окна;
старомодная ночная рубашка, которую мать купила ей в комиссионном магазине, скрывала ее
полностью; она прижимала к груди свою тряпичную куклу.
- Это маленький цирк, как и говорил мистер Вортер, - с восторгом прошептала Лилли.
Мы наблюдали, как в Элиот-парке карлики собрались вокруг автобуса; они потягивались
и зевали, какой-то мужчина сделал стойку на руках, какая-то из женщин прошлась колесом.
Один из них заскакал на четвереньках, как шимпанзе, но Фриц хлопнул в ладоши,
возмущенный такой несерьезностью, и они собрались вместе, как совещающаяся на поле
футбольная команда (с двумя лишними игроками), и в строгом порядке зашагали к дверям
фойе.
Лилли побежала впустить их, а я пошел в пультовую, чтобы сделать объявление. Для
номера "ЗЕ", например:
- Прибыли новые владельцы, общей численностью тринадцать человек. Конец.
Для Фрэнка:
- Guten Morgen! "Номер Фрица" ist hier angekommen. Wachs du auf!
И для Фрэнни:
- Карлики! Иди разбуди Эгга, чтобы не испугался, а то подумает, что они ему
приснились. Скажи ему, что здесь тринадцать карликов, но бояться их нечего.
Затем я побежал в комнату Ронды Рей; я считал, что лучше будет передать ей это
сообщение лично.
- Они здесь! - прошептал я из-за двери.
- Беги себе дальше, Джоник, - сказала Ронда.
- Их тринадцать, - сказал я. - Всего лишь пять женщин и восемь мужчин, - сказал
я. - Для тебя остаются по крайней мере трое.
- Какого они роста? - спросила Ронда.
- Это сюрприз, - сказал я. - Иди посмотри.
- Беги себе дальше, - сказала Ронда. - Все вы бегите дальше.
Макс Урик пошел и спрятался вместе с миссис Урик на кухне; они стеснялись выходить
представляться, но отец вытащил их встречать "Номер Фрица", и миссис Урик провела
карликов по кухне, показывая им свои кастрюли и демонстрируя, как вкусно и полезно все
пахнет.
- Они маленькие, - рассуждала потом миссис Урик, - но их много; что-то они должны
есть.
- Им никогда не дотянуться до выключателя, - сказал Макс Урик. - Мне придется
переставлять все выключатели.
Ворча, он съехал с четвертого этажа. Было ясно, что именно четвертый этаж захотят
занять карлики. "Маленькие раковины и унитазы - как раз для них", - ворчал Макс, но
только не в присутствии Лилли. Фрэнни считала, что он ворчит только из-за того, что ему
приходится переезжать поближе к миссис Урик; но он переехал к ней не ближе чем на третий
этаж, где (представлял я) он вечно будет обречен слышать топот маленьких ножек над головой.
- А где будут животные? - спросила Лилли мистера Вортера.
Фриц объяснил, что цирк будет использовать отель "Нью-Гэмпшир" как летнюю
резиденцию; животные останутся на улице.
- А какие это животные? - спросил Эгг, стискивая Грустеца.
- Живые, - ответила одна из карлиц, ростом примерно с Эгга; кажется, ее заинтриговал
Грустец, она не переставала трепать его.
Был уже конец июня, когда карлики переделали Элиот-парк так, что тот стал походить на
ярмарочную площадь; полотнища, когда-то ярко раскрашенные, теперь выцветшие до
пастельных тонов, хлопали возле шестов, шевелились бахромой у каруселей, возвышались
куполом над большим шатром, где должно было
...Закладка в соц.сетях
