Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
...к Младшего: она пришла на игру только ради него,
она решила снова побыть болельщицей на игре с Эксетером, чтобы во всю силу своих легких
покричать за Младшего Джонса. Но она повздорила с другой болельщицей, и мать увела ее
домой. Другой болельщицей была прятавшая Чиппера Доува Минди Митчелл.
- Вертихвостка, - назвала мою сестру Минди Митчелл.
- Пизда с ручкой, - ответила Фрэнни и заехала Минди своим болельщицким рупором.
Рупор был сделан из картона и напоминал большую трубочку мороженого
говнисто-коричневого цвета со смертельно-серой большой буквой "Д", означающей Дейри.
""Д" означает дерьмо", - всегда говорила Фрэнни.
- Со смаком по буферам, - рассказала мне другая болельщица. - Фрэнни заехала
Минди рупором - со смаком по буферам.
Конечно, я рассказал Младшему Джонсу, почему Фрэнни не пришла проводить его с поля
до раздевалки.
- Какая она хорошая девочка! - сказал Младший. - Ты ей это передай, ладно?
И конечно, я передал. Фрэнни приняла очередную ванну и была одета, чтобы помочь
Ронде Рей обслужить столы в ресторане; она была в удивительно хорошем настроении.
Несмотря на довольно провальное завершение победного сезона Айовы Боба, почти все,
казалось, были в хорошем настроении. Это был вечер открытия отеля "Нью-Гэмпшир"!
Миссис Урик превзошла себя со своей "простой, но добротной" кухней; даже Макс Урик
надел белую рубашку и галстук; отец был совершенно лучезарен за стойкой бара, бутылки
мерцали в зеркале у него над плечами и под уверенно мельтешащими локтями, как восход
солнца, который, отец всегда в это верил, вот-вот настанет.
На ночь осталось одиннадцать пар и семь одиноких гостей; разведенный мужчина из
Техаса проделал весь этот путь, чтобы посмотреть, как его сын будет играть против Эксетера;
его сын вышел из игры в первой четверти из-за поврежденной коленки, но даже техасец был в
хорошем настроении. В сравнении с ним пары и одинокие гости держались несколько робко -
они не знали друг друга, и у них не было ничего общего, кроме детей в школе Дейри; но после
того, как дети ушли в общежитие, техасец заставил их всех до единого разговориться.
- Разве это не великолепно - иметь детей? - спрашивал он. - Господи, разве не
здорово смотреть, как они взрослеют, правда ведь?
Все согласились. И тогда техасец сказал:
- А почему бы вам всем не придвинуть стулья к моему столу и не выпить всем вместе!
Мать взволнованно замерла в дверях кухни вместе с миссис Урик и Максом Уриком, отец
за стойкой бара стоял неподвижно, но уверенно; Фрэнк выбежал из своей комнаты; Фрэнни
взяла меня за руку, и мы затаили дыхание; Айова Боб выглядел так, будто собирался от души
чихнуть. И один за другим пары и одинокие гости начали подниматься со своих мест и
пытаться пододвинуть свои стулья к столу техасца.
- Мой не двигается! - сказала женщина из Нью-Джерси, которая слегка перебрала, у
нее был резкий писклявый смешок, бездумностью напоминающий усердие хомячка,
накручивающего милю за милей в своей клетке с колесом.
Мужчина из Коннектикута даже покраснел, пытаясь оторвать свой стул от пола, пока его
жена не сказала:
- Он прибит. Вон гвозди, которые уходят прямо в пол.
Мужчина из Массачусетса опустился на колени прямо у стула.
- Привинчены, - сказал он, - тут шурупы - по четыре или пять на каждый стул!
Техасец тоже встал на колени и уставился на свой стул.
- Все здесь привинчено, - внезапно выкрикнул Айова Боб.
Он ни с кем еще не разговаривал после игры с того момента, когда сказал "разведчику
талантов" из университета Пенсильвании, что Младший Джонс может играть где угодно. Его
лицо непривычно раскраснелось и блестело, словно он позволил себе выпить на одну рюмку
больше обычного или наконец-то осознал, что уходит в отставку.
- Мы все на большом корабле, - заявил Айова Боб. - Мы в большом кругосветном
круизе!
- Ура-а-а! - закричал техасец. - Я за это выпью! Женщина из Нью-Джерси вцепилась в
спинку своего привинченного стула. Некоторые начали снова садиться.
- Нас в любой момент может смыть за борт! - сказал Айова Боб.
И Ронда Рей с шуршаньем прошла между Бобом и застывшими на своих привинченных
стульях родителями; она начала раскладывать подставки и салфетки для коктейлей, водить
влажным полотенцем по краю столов. Фрэнк выглядывал из дверей холла; мать и Урики,
казалось, навсегда застыли в кухонных дверях; отец не потерял своего блеска, впитанного от
зеркал, он уставился на своего отца Айову Боба так, словно боялся, что отставной тренер
скажет какую-нибудь безумную вещь.
- Конечно, стулья привинчены! - сказал Боб, вознеся руки к небу, как будто говорил
последнюю речь между таймами и это была игра его жизни. - В отеле "Нью-Гэмпшир", -
сказал Айова Боб, - когда дым пойдет коромыслом, с места никого не сдует.
- Ура! - снова закричал техасец, но остальные, похоже, затаили дыхание.
- Просто держитесь за свои места! - сказал тренер Боб. - И можете ни о чем не
беспокоиться.
- Ура! Слава богу, что стулья привинчены! - закричал великодушный техасец. -
Давайте все за это выпьем!
Было слышно, как жена мужчины из Коннектикута с облегчением вздохнула.
- Ну что же, мы все должны говорить громко, раз мы собираемся стать друзьями и
поговорить друг с другом, - сказал техасец.
- Да! - сказала женщина из Нью-Джерси с небольшим придыханием.
Отец продолжал с удивлением смотреть на Айову Боба, но Боб был просто великолепен:
он повернулся и подмигнул Фрэнку, заглядывающему в дверь из холла, и поклонился матери и
Урикам, а Ронда Рей снова прошла через весь зал и весело потрепала старого тренера по щеке.
Техасец наблюдал за Рондой так, словно вообще забыл про стулья, привинчены они там или
нет. "Кому какое дело, что стулья нельзя двигать?" - подумал он про себя, глядя на Ронду Рей,
которая порхала почище Гарольда Своллоу, проникшись, как и все, праздничным настроением.
- Ура! - прошептала Фрэнни мне в ухо, но я следил за баром, наблюдая, как отец
смешивает коктейли. Он сосредоточился на своих движениях, как никогда прежде на моей
памяти. Усиливающиеся голоса плыли надо мной, и мне казалось, что так будет всегда: я
должен запомнить ресторан и бар в этом отеле "Нью-Гэмпшир" как место, где всегда громко
разговаривают, даже если там и не очень много народу. Как сказал техасец, каждый должен
говорить громко, раз они сидят так далеко друг от друга.
И даже после того, как отель "Нью-Гэмпшир" просуществует достаточно долго, чтобы мы
начали воспринимать многих наших посетителей из города как "постоянных" - тех, что
приходят в бар каждый вечер и остаются там до закрытия, как раз до того момента, когда Айова
Боб появляется, чтобы перед отходом ко сну пропустить стаканчик, - даже в эти семейные
вечера, в этом семейном кружке он будет всякий раз откалывать свою шутку.
- Эй, давай-ка сдвинем наши стулья, - говорил он кому-нибудь, и тот всегда попадался
на этот трюк. На миг забыв, где он находится, жертва шутки попробует поднять стул,
покряхтит, скривится в лице, и Айова Боб засмеется и громко воскликнет:
- Ничто не двигается в отеле "Нью-Гэмпшир"! Мы привинчены здесь на всю жизнь!
В тот первый вечер, после того как бар и ресторан закрылись и все пошли спать, мы с
Фрэнни и Фрэнком встретились у панели уникальной громкоговорящей системы и с ее
помощью устроили проверку каждой комнаты. Мы могли расслышать, кто спит беззвучно, а
кто храпит; мы могли обнаружить, кто еще не спит (читает), и мы были удивлены (и
расстроены), обнаружив, что ни одна из пар не разговаривает и не занимается любовью.
Айова Боб спал как поезд метро, громыхающий милю за милей по тоннелю. Миссис Урик
оставила на плите кастрюлю, а Макс по-прежнему издавал только эфирное потрескивание. Пара
из Нью-Джерси читала, или один из них читал: медленное переворачивание страниц, частое
дыхание бодрствующего. Пара из Коннектикута сопела, хрюкала и вскрикивала во сне; их
комната была паровым котлом звуков. Пары из Массачусетса, Род-Айленда, Пенсильвании,
Нью-Йорка и Мэна - все блаженствовали в мире и покое кто во что горазд.
Затем мы переключились на техасца.
- Ура-а-а! - сказал я Фрэнни.
- Агу-у-у, - прошептала она мне в ответ.
Мы ожидали услышать, как его ковбойские сапоги стучат по полу; мы ожидали услышать,
что он пьет из своей шляпы или спит как лошадь: ноги дрыгаются под одеялом в ритме галопа,
большие руки вцепились в кровать. Но мы не услышали ничего.
- Он мертвый, - сказал Фрэнк, заставив нас с Фрэнни подпрыгнуть.
- Господи, Фрэнк, - сказала Фрэнни, - может быть, он просто вышел из своего номера.
- У него сердечный приступ, - сказал Фрэнк. - Он слишком грузный и слишком много
выпил.
Мы прислушались. Ничего. Ни галопа. Ни скрипа сапогов. Ни дыхания.
Фрэнни переключила комнату техасца с приема на передачу.
- Ау? - прошептала она.
И тут до нас дошло, мы все трое (даже Фрэнк), похоже, ухватились за эту мысль. Чтобы
переключить систему на "дневную комнату" Ронды Рей, Фрэнни хватило всего лишь секунды.
- Ты хотел узнать, что значит "дневная комната", Фрэнк? - спросила она.
И тут раздался незабываемый звук.
Как сказал Айова Боб, мы все в большом кругосветном круизе и нас в любой момент
может смыть за борт.
Мы с Фрэнком и Фрэнни вцепились в стулья. - О-о-о-о-о-о! - стонала Ронда Рей.
- Ух, ух, ух, - выкрикивал техасец. Позже он сказал:
- Я действительно тебе благодарен.
- Фу-у-у, сказала Ронда.
- Нет, правда. Я правда благодарен, - сказал он.
Мы услышали, как он мочится, словно лошадь. Это длилось целую вечность.
- Ты не представляешь, как трудно управиться с этим маленьким игрушечным туалетом
на четвертом этаже, - сказал техасец. - Мне приходится сначала хорошо прицелиться, а
потом стрелять.
- Ха! - усмехнулась Ронда Рей.
- Ура-а-а! - сказал техасец.
- Противно, - сказал Фрэнк и пошел спать, а мы с Фрэнни остались до тех пор, пока
единственными звуками, доносящимися из системы внутренней связи, не стали звуки сна.
Утром шел дождь, и я задерживал дыхание каждый раз, когда пробегал мимо площадки
второго этажа, не желая потревожить Ронду и учитывая, что она думает о моем "дыхании".
С посиневшим лицом я пробежал мимо техасца, который взбирался по лестнице между
третьим и четвертым этажом.
- Ура-а-а! - сказал я.
- Доброе утро! Доброе утро! - крикнул он. - Очень хорошо! Знаешь - твое тело будет
служить тебе до конца дней!
- Да, сэр, - сказал я и пробежался вверх-вниз еще несколько раз.
Пробегая раз в тридцатый, я начал припоминать Черную Руку Закона и вид сорванного
ногтя Фрэнни - сколько, казалось, боли собралось в этой небольшой точке на кончике ее
пальца и, возможно, отвлекало ее от остальных частей тела, когда Ронда Рей преградила мне
дорогу на площадке второго этажа.
- Тпру, мальчик, - сказала она, и я остановился. На ней была одна из ее ночных
рубашек, и если бы светило солнце, свет, пронизав материал, показал бы ее мне, но в то утро
свет был тусклым, и в сумрачном лестничном пролете мне открывалось очень немногое. Только
ее движения и ее прилипчивый запах.
- Доброе утро, - сказал я. - Ура-а-а!
- Ураа и тебе, Джоник, - сказала она. Я улыбнулся и начал бег на месте.
- Ты опять дышишь, - сказала мне Ронда.
- Я стараюсь сдерживать свое дыхание ради вас, - задыхаясь, сказал я, - но я слишком
устал.
- Я могу слышать твое долбаное сердце, - сказала она.
- Мне это полезно, - сказал я.
- Зато мне это вредно, - сказала Ронда.
Она положила руку мне на грудь, как будто хотела сосчитать мой пульс. Я прекратил бег,
мне надо было сплюнуть.
- Джоник, - сказала Ронда Рей, - если тебе нравится так дышать и заставлять свое
сердце так биться, тебе следует навестить меня, когда в следующий раз будет дождь.
И я пробежал верх и вниз по лестнице еще около сорока раз. Возможно, больше, никогда
не будет дождя, подумал я. Я слишком устал, чтобы есть что-нибудь за завтраком.
- Съешь просто банан, - сказал Айова Боб, но я отвернулся от банана. - Или один-два
апельсина, - сказал Боб.
Я извинился и вышел из-за стола. Эгг был в ванной и не пускал туда Фрэнни. - Почему
бы Эггу и Фрэнни не принимать ванну вместе? - спросил отец.
Эггу было шесть, и на следующий год ему, возможно, будет уже неловко принимать
ванну вместе с Фрэнни. Сейчас он обожал принимать ванны из-за всех тех банных игрушек,
которые у него были. Ванная комната после того, как там побывал Эгг, напоминала детский
пляж, срочно покинутый во время авианалета. Гиппопотамы, лодки, водолазы, резиновые
птицы, ящерицы, аллигаторы, акула с разинутой пастью, тюлень со вскинутыми плавниками,
жуткая желтая черепаха - все мыслимые и немыслимые имитации водной живности валялись
мокрыми по всему полу и хрустели под ногами на коврике.
- Эгг! - обычно орал я. - Иди и убери отсюда это говно!
- Какое говно? - обычно кричал Эгг.
- Господи, что за выражения! - каждый раз повторяла нам мать.
Фрэнк по утрам, как правило, мочился за мусорными бачками у черного входа; он уверял,
что никогда не может попасть в ванную комнату, когда ему приспичит. Я шел наверх и
пользовался ванной, примыкающей к комнате Айовы Боба, и, конечно же, там же занимался с
гантелями.
- Что за пакость просыпаться таким образом! - жаловался старый Боб. - Никогда не
думал, что у меня будет такая жизнь после отставки. Слушать, как кто-то писает и поднимает
гантели. Ну и будильник!
- Ты же все равно любишь рано вставать, - говорил я ему.
- Я имею в виду не когда, - говорил старый тренер. - А как.
Так мы пережили ноябрь, мокрый снегопад в начале месяца; это должен был быть дождь,
я знаю. "А что это значило, что это не был дождь?" - гадал я, думая о Ронде и ее дневной
комнате.
Ноябрь выдался сухим.
Эгг подхватил какую-то ушную инфекцию; большую часть времени он казался
наполовину оглохшим.
- Эгг, что ты сделал с моим зеленым свитером? - спрашивала Фрэнни.
- Что? - переспрашивал Эгг.
- Мой зеленый свитер! - орала Фрэнни.
- У меня нет зеленого свитера, - удивлялся Эгг.
- Я говорю про мой зеленый свитер! - кричала Фрэнни. - Вчера он одевал в него
своего мишку, я это видела, - говорила она матери. - А теперь я не могу его найти.
- Эгг, где твой мишка? - спрашивала мать.
- У Фрэнни нет мишки, - возмущался Эгг. - Это мой мишка.
- Где моя шапка для пробежки? - спрашивал я мать. - Вчера вечером я оставлял ее на
радиаторе в холле.
- Ее, наверное, надел медведь Эгга, - говорил Фрэнк, - и пошел на пробежку.
- Что? - интересовался Эгг.
У Лилли тоже были медицинские проблемы. Мы провели наш ежегодный медосмотр как
раз перед Днем благодарения у нашего семейного доктора, старого чудака по фамилии Блейз,
чье пламя , как заметила Фрэнни, почти угасло. Во время этой проверки выяснилось, что за
год Лилли совершенно не выросла. Ни на фунт, ни на долю дюйма. Она была совершенно тех
же размеров, как и тогда, когда ей было девять лет, а это было не намного больше, чем когда ей
было восемь лет или (проверим записи) семь.
- Она не растет? - спросил отец.
- Я это говорю уже не первый год, - сказала Фрэнни. - Она не растет, она просто
существует.
На Лилли результаты анализов не произвели никакого впечатления, она пожала плечами.
- Ну что ж, что я маленькая, - сказала она. - Все всегда говорят, что я маленькая. А
что в этом такого, что я маленькая?
- Ничего, дорогая, - сказала мать. - Ты можешь быть какой хочешь маленькой, но
надо расти, хоть немножко.
- Она, должно быть, из тех, кто вымахивает в одно мгновение, - сказал Айова Боб, но
даже он, похоже, сомневался в этом.
Лилли совершенно не производила впечатления той, кто "вымахивает в одно мгновение".
Мы заставили ее встать спиной к спине с Эггом; в свои шесть лет Эгг был примерно
такого же роста, как Лилли в десять, и он определенно выглядел крепче.
- Стой спокойно! - сказала Лилли Эггу. - Прекрати вставать на цыпочки.
- Что? - спросил Эгг.
- Прекрати вставать на цыпочки! - сказала Фрэнни.
- Это мои цыпочки! - возразил Эгг.
- Может быть, я умираю, - сказала Лилли, и всех, особенно мать, от этого заявления
передернуло.
- Ты не умираешь, - строго сказал отец.
- Уж если кто и умирает, так это Фрэнк, - сказала Фрэнни.
- Нет, - возразил Фрэнк, - я уже умер. А живые наскучили мне до смерти.
- Прекратите, - сказала мать.
Я пошел заниматься гантелями в комнату Айовы Боба. Каждый раз, когда блины
соскальзывали со штанги, один из них катился по полу и ударялся о дверь чулана, которая
открывалась и оттуда что-нибудь выпадало. Чулан тренера Боба был ужасен: он просто швырял
туда что попало. И в одно прекрасное утро, когда Айова Боб сбросил несколько блинов и один
из них покатился к чулану, оттуда вывалился медведь Эгга. На медведе были моя беговая
шапочка, Фрэннин свитер и мамины чулки.
- Эгг! - закричал я.
- Что? - закричал в ответ Эгг.
- Я нашел твоего чертова мишку! - закричал я.
- Это мой мишка! - завопил в ответ Эгг.
- Господи Иисусе, - сказал отец.
И Эгг снова пошел к доктору Блейзу проверять свои уши, а Лилли пошла к доктору
Блейзу снова проверять свой рост.
- Если она не выросла за два года, - сказала Фрэнни, - сомневаюсь, что она выросла за
последние два дня.
Но Лилли надо было сделать какие-то анализы, и старый доктор Блейз, очевидно, пытался
сообразить, какие именно.
- Ты просто недостаточно ешь, Лилли, - сказал я. - Не беспокойся, просто попробуй
есть больше.
- Я не люблю есть, - сказала Лилли.
И не было дождя, ни капельки! Или когда шел дождь, то это всегда было днем или
вечером, когда я сидел за "Алгеброй, часть вторая", за "Историей Тюдоровской Англии" или за
"Началами латыни", и я в отчаянии слушал шум дождя. Или я лежал в постели, и было темно,
темно в моей комнате, темно во всем отеле "Нью-Гэмпшир" и во всем Элиот-парке, а я слушал,
как дождь шел и шел, и думал: "Завтра!" Но наутро дождь превращался в снег, или просто
моросил, или было сухо и ветрено, и я отправлялся на пробежку в Элиот-парк - а мимо
проходил Фрэнк, спеша в биолабораторию.
- Чокнутый, чокнутый, чокнутый, - ворчал он.
- Кто чокнутый? - спрашивал я.
- Ты чокнутый, - говорил он. - И Фрэнни всегда чокнутая. Эгг глухой, а Лилли
урод, - говорил Фрэнк.
- А ты нормальный, Фрэнк? - спрашивал я его, продолжая бежать на месте.
- По крайней мере, я не играю со своим телом, словно это резиновая лента, - сказал
Фрэнк.
Я знал, конечно, что Фрэнк играет со своим телом, очень много играет, но отец в одной из
доверительных бесед, когда мы говорили о мальчиках и девочках, убедил меня, что
мастурбируют все (и должны, время от времени), так что я решил быть с Фрэнком помягче и не
дразнить его из-за этих его увлечений.
- Как там дела с чучелом, Фрэнк? - спросил я, и он моментально посерьезнел.
- Ну, - сказал он, - возникло несколько проблем. Например, очень важна поза. Я все
еще не решил, какая поза будет лучшей, - сказал он. - С набивкой, собственно, уже все, но
вот поза меня очень беспокоит.
- Поза? - удивился я, стараясь представить обычные для Грустеца позы; кажется, он все
время спал и пердел, делая это в самых произвольных позах.
- Видишь ли, - объяснял Фрэнк, - в таксидермии есть определенные классические
позы.
- Понятно, - кивнул я.
- Есть "загнанная" поза, - сказал Фрэнк.
И он внезапно отскочил от меня, выставив руки, как передние лапы, оборонительно, и
будто вздыбил загривок.
- Знаешь, да? - спросил он.
- Господи, Фрэнк, - сказал я, - не думаю, что эта подойдет для Грустеца.
- Ну, это классика. Или вот эта, - сказал он, вполоборота повернувшись ко мне, и,
казалось, начал красться среди зарослей, оскалившись через плечо. - Это "крадущаяся"
поза, - объяснил он.
- Понятно, - сказал я, гадая, будут ли к этому варианту чучела прилагаться еще и
заросли, сквозь которые крадется Грустец. - Знаешь, Фрэнк, Грустец все же был псом, -
сказал я. - А не ягуаром.
Фрэнк нахмурился.
- Лично я, - сказал он, - предпочитаю "атакующую" позу.
- Не надо мне ее показывать, - сказал я. - Пусть это будет сюрпризом.
Именно это меня и беспокоило: никто не узнает бедного Грустеца. И первая - Фрэнни.
Думаю, Фрэнк забыл о первоначальной цели того, что он делает, он слишком увлекся этим
проектом; он уже получил за него дополнительные баллы на внеклассных занятиях по биологии
- Грустец ныне соответствовал целому семестровому курсу. Я не смог представить Грустеца
даже в "атакующей" позе.
- Почему бы тебе просто не свернуть его калачиком, как он всегда спал, - сказал я, -
положив хвост на морду, а нос засунув в задницу?
Фрэнк, как обычно, скорчил раздраженную мину, а я устал бежать на месте и сделал еще
несколько кругов по Элиот-парку.
Я услышал, как на меня заорал из своего окна на четвертом этаже отеля "Нью-Гэмпшир"
Макс Урик.
- Чертов дурак! - разносился его крик над замерзшей землей, опавшими листьями и
удивленными белками в парке.
С пожарной лестницы, с ее стороны второго этажа, в сером небе колыхалась
бледно-зеленая ночная рубашка; Ронда Рей, должно быть, спала этим утром в голубой, или в
черной, или в шокирующе-оранжевой. Зеленая реяла передо мной, как флаг, и я сделал еще
несколько кругов.
Когда я пришел в "3F", Айова Боб уже стоял на высоком мостике, упираясь макушкой в
пол, с подушкой под головой, и строго вертикально держал над собой стапятидесятифунтовую
штангу. У старого Боба шея была толщиной с мое бедро.
- Доброе утро, - прошептал я, и он закатил глаза. Штанга наклонилась - а он не
завинтил маленькие стопора, которые удерживают блины, и несколько блинов слетели - с
одного конца, затем с другого. Тренер Боб закрыл глаза и съежился, когда блины попадали с
обеих сторон от его головы и раскатились кто куда. Я остановил несколько блинов ногой, но
один из них подкатился к двери чулана и, конечно, открыл ее, и наружу выпало несколько
вещиц: щетка, тренировочная футболка, кроссовки Боба и теннисная ракетка с обвязанной
вокруг ручки кожаной лентой - бывшей тесьмой какой-то шляпы.
- Господи Иисусе, - сказал отец, находившийся внизу, в нашей семейной кухне.
- Доброе утро, - сказал мне Боб.
- Как ты думаешь, Ронда Рей - ничего себе? - спросил я его.
- Ох, мальчик мой... - сказал тренер Боб.
- Нет, в самом деле? - переспросил я.
- В самом деле? - переспросил он. - Иди и спроси своего отца. Я слишком старый. Я
не смотрел на девушек с того времени, как сломал нос - в последний раз.
Это, должно быть, случилось, когда он играл в Айове, потому что на носу у старика Боба
было приличное число складочек. Он никогда до завтрака не вставлял своих зубов, поэтому
ранним утром его лысая голова напоминала голову какой-то странной бесперой птицы -
раскрытый рот под сломанным носом выглядел как нижняя часть клюва. У Айовы Боба была
голова горгульи на теле льва.
- Ты думаешь, она симпатичная? - спросил я его.
- Я про это не думаю, - ответил он.
- Ну, так подумай сейчас, - предложил я.
- Не то чтобы симпатичная, - сказал Айова Боб. - Но в ней есть что-то
притягивающее.
- Притягивающее? - переспросил я.
- Сексуальная, - сказал голос из интеркома - голос Фрэнни. Конечно, она, как обычно,
сидела у пульта и подслушивала.
- Чертовы детишки, - сказал Айова Боб.
- Черт бы тебя побрал, Фрэнни, - сказал я.
- Тебе надо было спросить меня, - сказала Фрэнни.
- Ох, мальчик мой, - сказал Айова Боб.
Вот так и получилось, что я пошел и рассказал Фрэнни историю о том, как Ронда Рей
сделала мне на лестнице явное предложение, о ее интересе к моему сердцебиению, моему
дыханию и про план на дождливый день.
- Ну и что? - сказала Фрэнни. - Зачем ждать дождя?
- Ты думаешь, она шлюха? - спросил я Фрэнни.
- Ты хочешь сказать, думаю ли я, что она берет за это деньги?
Такая мысль не приходила мне в голову, слово "шлюха" использовалось в школе Дейри в
более широком смысле.
- Деньги? - переспросил я. - Как ты думаешь, сколько она берет?
- Я не знаю, берет ли она вообще, - сказала Фрэнни, - но на твоем месте я бы
выяснила это в первую очередь.
Мы переключили интерком на комнату Ронды и послушали дыхание. Это был ее обычный
тип дыхания, когда она проснулась, но продолжала лежать. Мы довольно долго
прислушивались к этому дыханию, как будто по нему могли понять, какую цену она себе
назначает. В конце концов Фрэнни пожала плечами.
- Я пойду приму ванну, - сказала она и крутанула переключатель комнат.
Интерком прислушался к пустым комнатам.
"2А" - ни звука; "ЗА" - ничего; "4А" - вообще ничего; "1В" - ничего; "4В" - Макс
Урик и его радиопомехи. Фрэнни отошла от пульта, собираясь идти наливать себе ванну, и я
крутанул переключатель комнат: на "2С", "ЗС", "4С", затем быстро переключил на "2Е",
"ЗЕ"... вот там-то оно и было... и на "4Е", где не было ничего.
- Подожди-ка минутку, - сказал я.
- Что это такое? - спросила Фрэнни.
- Думаю, "три-Е", - ответил я.
- Попробуй еще раз, - сказала она.
Это был этаж над Рондой Рей, в другом конце коридора от нее и на другой стороне от
Айовы Боба, которого дома не было.
- Давай, - сказала Фрэнни.
Мы испугались. У нас не было постояльцев в отеле "Нью-Гэмпшир", но из номера "ЗЕ"
доносилась чертова уйма звуков.
Было послеобеденное время, воскресенье. Фрэнк был в биолаборатории, а Эгг и Лилли
ушли на дневной сеанс в кино. Ронда Рей просто сидела в своей комнате, а Айовы Боба не было
дома. Миссис Урик была на кухне, а Макс Урик за треском помех слушал радио.
Я включил "ЗЕ", и мы с Фрэнни услышали это снова.
- О-о-о-о-о! - стонала женщина.
- Ху, ху, ху, - вторил мужчина.
Но техасец уже давно уехал домой, и в "ЗЕ" не проживала никакая женщина.
- Юк, юк, юк, - сказала женщина.
- Пуф, пуф, пуф, - сказал мужчина.
Было такое впечатление, будто интерком сам порождал эти звуки! Фрэнни крепко
схватила меня за руку. Я попробовал выключить переговорное устройство или переключить его
на другую, более спокойную комнату, но Фрэнни не дала мне этого сделать.
- И-и-и-ип! - закричала женщина.
- Нар! - сказал мужчина.
Упала лампа. Затем женщина начала смеяться, а мужчина что-то бормотать.
- Господи Иисусе! - сказал мой отец.
- Еще одна лампа, - сказала мать и снова начала смеяться.
- Будь мы постояльцами, нам пришлось б
...Закладка в соц.сетях
