Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
...удь он даже коротышкой, он все равно был бы слишком высок для Лилли. Их
танец выглядел как цирковой номер неуклюжих животных, для которого, может, и слова-то
приличного не найдешь.
Отец танцевал с мисс Метсон, а мать стояла за стойкой бара, разговаривая со старым
знакомым, который бывал в отеле "Нью-Гэмпшир" почти каждый вечер, - с одним из
собутыльников Айовы Боба; его звали Мертон, он был мастером на лесопилке. Мертон,
грузный широкий мужчина с медлительными сильными распухшими руками, слушал мать
вполуха, на его лице отражалась печаль, что нет здесь Айовы Боба; его глаза с удовольствием
скользили по Дорис Уэльс, но, похоже, он считал, что не стоило устраивать здесь танцев так
скоро после окончательной отставки Боба.
- Разнообразие, - шептала мне в ухо Сабрина Джонс. - В этом весь секрет поцелуев.
- "Я люблю тебя по сотне тысяч причин", - проникновенно ворковала Дорис Уэльс.
Вернулся Эгг - в костюме большого цыпленка; затем снова исчез. Малютка Так явно
заскучала и, кажется, сомневалась, стоит ли ей разбивать танец Джонса и Фрэнни. Она была
девицей настолько искушенной, как выражалась Фрэнни, что не знала, о чем говорить с Рондой
Рей, которая смешивала себе коктейль у стойки. Я видел, как из дверей кухни таращится Макс
Урик.
- Легкие покусывания и шевеленье языком, - сказала Сабрина Джонс, - но главное -
не лениться двигать губами.
- Хочешь выпить? - спросил я ее. - Ну то есть ты же достаточно взрослая. Для нас,
детей, отец поставил коробку с пивом в снег, на улице у черного хода. Он сказал, что не может
позволить нам пить в баре, а ты можешь.
- Покажи мне черный ход, - сказала Сабрина Джонс, - и я выпью с тобой пива. Только
не наглей.
Мы покинули танцевальную площадку - к счастью, как раз вовремя, чтобы пропустить
забойный номер "Мне наплевать, если солнце не будет сиять", воодушевивший Малютку Так
разбить Фрэнни и Младшего и пуститься с ним в пляс. Ронда с грустью проводила меня
взглядом.
Мы с Сабриной спугнули Фрэнка, который мочился на мусорные баки у черного хода. Он,
как всегда неуклюже, сделал вид, что просто хочет показать нам, где находится пиво.
- У тебя есть открывашка, Фрэнк? - спросил я, но он уже исчез в тумане Элиот-парка
- вечно грустный туман, наша обычная зимняя погода...
Мы с Сабриной открыли наше пиво у регистрационной стойки, где Фрэнк повесил на
гвоздь открывашку, намертво привязав ее на длинный шнурок; он припас ее, чтобы открывать
пепси-колу, дежуря у телефона. Неловко попытавшись присесть рядом с Сабриной на чемодан
с зимней одеждой Младшего Джонса, я пролил немного пива на багаж Малютки Так.
- Ты можешь заслужить ее благосклонность, - посоветовала Сабрина, - если
предложишь ей отнести все эти сумки в ее комнату.
- А где твоя сумка? - спросил я Сабрину.
- На одну ночь я не пакую сумку, - ответила Сабрина. - И не надо предлагать
проводить меня до моей комнаты. Сама как-нибудь справлюсь.
- Я все равно могу ее тебе показать, - сказал я.
- Ну что ж, покажи, - сказала она. - У меня есть с собой книжка. Эта вечеринка мне ни
к чему. - Потом добавила: - Я уж лучше подготовлюсь к долгой дороге обратно в
Филадельфию.
Я прошел с ней до ее комнаты на втором этаже. Как она и предупреждала, я не строил
себе никаких иллюзий насчет сближения с ней, да у меня и смелости бы на это не хватило.
- Спокойной ночи, - промямлил я и позволил ей ускользнуть за дверь.
Но ускользнула она ненадолго.
- Эй, - сказала она, открывая дверь, пока я еще не дошел до лестницы. - Ты никогда
ничего не добьешься, если не будешь пытаться. Ты даже не попытался меня поцеловать, -
добавила она.
- Извини, - сказал я.
- Никогда не извиняйся! - сказала Сабрина и подошла ко мне вплотную, чтобы я мог ее
поцеловать. - Все по порядку, - сказала она. - У тебя свежее дыхание - это первое. Но
прекрати трястись и для начала постарайся не сталкиваться зубами и не тыкай меня своим
языком. - Мы попробовали снова. - Держи руки в карманах, - сказала она мне, - следи за
зубами. Так лучше, - сказала она. - Руки в карманах, ноги на ширине плеч... - Я неуклюже
шагнул к ней поближе, наши зубы довольно сильно столкнулись. Она откинула голову назад,
отстраняясь, и когда я пораженно взглянул на нее, то увидел, что она держит в руке свою
верхнюю челюсть. - Черт! - выкрикнула она. - Сказала же тебе, чтобы следил за зубами! -
На ужасный миг я подумал, что выбил ей зубы, но она повернулась ко мне спиной и сказала: -
Не смотри на меня. Это вставные зубы. Выключи свет.
Я выключил свет, и в комнате стало темно.
- Извини, - беспомощно сказал я.
- Никогда не извиняйся, - пробормотала она. - Меня изнасиловали.
- Да, - сказал я, зная с самого начала, что это в конце концов всплывет. - Фрэнни
тоже.
- Я слышала, - сказала Сабрина Джонс. - Но ей не выбивали трубой зубы. Правда?
- Да, - сказал я.
- Эти поцелуи достают меня каждый раз, черт бы их побрал, - сказала Сабрина. -
Только разойдешься или какой-нибудь дурень слишком сильно надавит зубами, сразу же
ослабевает верхняя челюсть.
Я не стал извиняться; я попробовал притронуться к ней, но она сказала:
- Держи руки в карманах. - Она шагнула ко мне. - Я помогу тебе, если ты поможешь
мне. Я расскажу тебе все о поцелуях, - сказала она, - но ты должен сказать мне кое-что, что я
давно хотела узнать. Я никогда не целовалась с человеком, у которого бы я отважилась это
спросить. Постарайся сохранить это в секрете.
- Хорошо, - согласился я с ужасом, не зная, на что я согласился.
- Я хочу знать, не лучше ли будет, если я выну эти чертовы зубы, - сказала она, - или
это будет слишком пошло. Мне всегда казалось, что это будет пошло, поэтому никогда не
пробовала.
Она ушла в ванную, а я остался ждать ее в темноте, следя за полосками света,
обрамляющими дверь, пока свет в ванной не погас и Сабрина снова не оказалась рядом со
мной.
Теплый и подвижный ее рот был пещерой в сердце мира. Ее язык был длинным и
округлым, а десны твердыми, но никогда не прикусывали больно.
- Немного меньше губ, - пробормотала она. - Чуть больше языка. Нет, не так много.
Это отвратительно! Да, вот так, легонько прикусывай. Очень мило. Руки в карманы, я не шучу.
Тебе понравилось?
- О да, - сказал я.
- Действительно? - спросила она. - Так действительно лучше?
- Так глубже! - сказал я.
Она рассмеялась.
- Но и лучше тоже? - спросила она.
- Великолепно, - признался я.
- Руки обратно в карманы, - сказала Сабрина, - не забывайся. Не надо
сентиментальностей. Ой!
- Извини.
- Не извиняйся. Просто не кусай так сильно. Руки в карманы. Я не шучу. Не наглей. В
карманы!
И так далее, пока я не был признан посвященным и готовым к встрече с Малюткой Так и с
миром и послан своей дорогой из комнаты Сабрины Джонс; все еще держа руки в карманах, я
столкнулся с дверью "2В".
- Спасибо! - крикнул я Сабрине.
В свете коридора, без своих зубов, она осмелилась улыбнуться мне розово-коричневой,
розово-голубой улыбкой, и это было куда милее, чем странный перламутровый ряд ее вставных
зубов.
Она насосала мои губы так, что они распухли, это она мне сказала, и я шел с надутыми
губами в ресторан отеля "Нью-Гэмпшир", осознавая силу своего рта и готовый начать
поцелуйную историю с Малюткой Так. А "Ураган Дорис" завывал "Я забыл вспомнить
забыть"; Ронда Рей в оцепенении развалилась на табурете у стойки, новое платье матери
задралось на ее бедре, откуда на меня уставился синяк величиной с отпечаток пальца. Мертон,
мастер с лесопилки, травил байки с моим отцом. Я знал, что это байки про Айову Боба.
- "Я забыла вспомнить забыть", - стенала Дорис Уэльс.
Бедная Лилли, которая всегда будет слишком маленькой, чтобы уютно чувствовать себя
на вечеринках - хотя они ей и нравились, - ушла спать. Эгг, одетый в обычный костюм,
сидел, надувшись, на одном из привинченных стульев; его маленькое личико было серым, как
будто он съел что-то не подходящее для его желудка, как будто он хотел прободрствовать до
полуночи, как будто он лишился Грустеца.
Фрэнк, думаю, был на улице и пил холодное пиво из снежных запасов у черного хода или
посасывал пепси-колу за регистрационной стойкой в фойе, а может быть, слушал в пультовой,
как Сабрина Джонс читает книгу или мурлычет что-нибудь своим великолепным ртом.
Мать и Метсоны, не отрываясь, наблюдали за Дорис Уэльс. Только Фрэнни была свободна
от танцев - Малютка Так плясала с Младшим Джонсом.
- Потанцуем, - предложил я Фрэнни, хватая ее.
- Ты не умеешь танцевать, - сказала Фрэнни, но позволила мне увлечь ее на площадку.
- Я умею целоваться, - шепнул я ей и попробовал поцеловать, но она меня оттолкнула.
- Перемена! - крикнула она Младшему и Малютке, и Малютка моментально оказалась
в моих руках и заскучала.
- Просто танцуй с ней до полуночи, - советовала Сабрина Джонс. - В полночь тебе
надо будет поцеловать того, кто находится с тобой рядом. А как только ты ее поцелуешь, ты ее
подцепишь. Просто не бросайся на первую встречную.
- Ты что пил, Джон-Джон? - спросила Малютка. - У тебя губы распухшие.
Дорис Уэльс хрипло и натруженно затянула "Пытаюсь добраться до тебя" - песня не
медленная и не быстрая, и тут уж Малютке приходилось самой решать, танцевать прижавшись
или на расстоянии. Но прежде чем она сделала выбор, из кухонных дверей вынырнул Макс
Урик в своей морской шапочке и с зажатым в зубах судейским свистком; он свистнул так
пронзительно, что даже Ронда у бара немножко зашевелилась.
- С Новым годом! - крикнул Макс, и Фрэнни поднялась на цыпочки и одарила
Младшего Джонса сладчайшим поцелуем, а мать побежала искать отца.
Мертон, мастер с лесопилки, взглянул было на дремлющую Ронду Рей, но потом
передумал. А Малютка Так равнодушно пожала плечами - и опять одарила меня своей
высокомерной улыбкой; я вспомнил, как сочен глубокий рот Сабрины Джонс, и, что говорится,
сделал свой ход. Легкий прикус зубами, но ничего оскорбительного; язык проходит сквозь зубы
- но только намек на то, чтобы продвинуть его дальше; и зубы, скользящие под верхней губой.
Великолепные груди Малютки Так - объект стольких пересудов, - как мягкие кулаки,
толкнули меня в грудь, но я продолжал держать руки в карманах, ни к чему ее не принуждая;
она все время была свободна отстраниться, но этого не сделала.
- Во дают! - воскликнул Младший Джонс, мгновенно нарушив сосредоточенность
Малютки Так.
- Грудка! - сказала Фрэнни. - Что ты делаешь с моим братом?
Я еще на мгновение продлил контакт с Грудкой Так, не выпуская ее нижней губы и
покусывая ее язык, который она внезапно предоставила мне в большом количестве. В тот
момент, когда я вынул руки из карманов, последовала небольшая неловкость, поскольку
Малютка решила, что "Пытаюсь добраться до тебя" вполне подходит для заключительного
танца.
- Где ты такому научился? - прошептала она мне; ее груди, как два теплых котенка,
свернулись около моей груди. Мы покинули танцевальную площадку до того, как "Ураган
Дорис" успел сменить темп.
В фойе был сквозняк: Фрэнк оставил открытой дверь черного хода; нам было слышно, как
он мочится в темной слякоти, мочится что есть мочи на мусорные бачки. Под привязанной на
шнурке открывашкой весь пол был усеян пивными пробками. Когда я поднял багаж Малютки
Так, она сказала:
- Ты что, собираешься унести все это за один раз?
Я услышал резкую отрыжку Фрэнка, примитивный гонг, объявляющий, что настал Новый
год, крепче ухватился за багаж и начал подниматься на четыре этажа вверх. Малютка
последовала за мной.
- Ух, - сказала она, - я знала, что ты сильный, Джон-Джон, но, так целуясь, ты
можешь получить работу на телевидении.
Меня заинтересовало, что именно она себе представила: мой рот в рекламе, поцелуй в
диафрагму крупным планом?
Пока я тащил ее багаж наверх, в номер "4А", это отвлекало меня от боли в пояснице -
хорошо еще, сегодня утром я поленился качать пресс и бицепсы. Окна были открыты, но я не
услышал шуршания воздуха, так явственно доносившегося несколько часов назад через
интерком; наверно, просто ветер успокоился, решил я. Багаж сам собой вырвался у меня из рук,
ощутивших неимоверное облегчение, и разлетелся по комнате, а Малютка потянула меня к
кровати.
- Повтори-ка, - сказала она. - Спорим, не сможешь. Спорим, это просто "новичкам
везет".
Так что я поцеловал ее еще раз, отважившись на несколько более сильный контакт зубами
и большую игру языком.
- Господи, - прошептала Малютка Так, притрагиваясь ко мне. - Да вынь ты руки из
карманов! - сказала она. - Нет, подожди. Заскочу только в ванную...
Она нырнула в ванную и сказала:
- Как мило, что Фрэнни оставила мне фен. Тут я наконец принюхался и понял, что мне
не показалось: в комнате даже не веяло, а ощутимо пахло гарью. Но запах был удивительно
влажный - как будто здесь против воли соединились огонь и вода. Я понял, что воздушное
шипение, которое мы слышали через интерком, было звуком фена, но прежде чем я успел
добраться до ванной, чтобы остановить Малютку Так от дальнейшего осмотра, она
воскликнула:
- А что это завернуто в занавеску? Га-а-а-а-а-а! От ее вопля я застыл на полпути между
кроватью и дверью в ванную. Даже Дорис Уэльс, завывавшая "Ты разбиваешь сердца"
четырьмя этажами ниже, должно быть, услышала этот визг. Сабрина Джонс рассказывала мне
потом, что у нее из рук выпала книжка. Ронда Рей резко, в ту же секунду, выпрямилась на
своем табурете у стойки бара; Слизи Уэльс, как рассказывал мне потом Младший Джонс,
решил, будто это взвыл его усилитель, но все остальные поняли, что к чему.
- Грудка! - воскликнула Фрэнни.
- Господи Иисусе! - сказал отец.
- Во дает! - сказал Младший Джонс.
Я был первым, кто добрался до Малютки Так в ванной номера "4А". Она сидела в
обмороке на детских размеров унитазе, всем весом навалившись на такую же детскую
раковину. Когда она вставляла диафрагму - что считалось по тем временам весьма
искушенным, - ее взгляд упал на нормальных размеров ванну, до половины наполненную
водой. В ванне плавала пластиковая занавеска; Малютка склонилась над ванной и приподняла
край занавески всего лишь настолько, чтобы разглядеть под водой серую голову Грустеца; он
выглядел как жертва преступления - утопленная собака, с морды которой так и не сошел
жуткий оскал последней яростной схватки пса со смертью.
Обнаружение мертвого тела - это не для слабонервных. К счастью, сердце у Малютки
было молодое и здоровое: я чувствовал его биение, когда переносил ее на кровать. Решив, что
это вполне подходящий способ привести ее в чувство, я поцеловал ее, и хотя она действительно
открыла свои сверкающие глаза, но лишь для того, чтобы завизжать снова, еще громче.
- Это всего лишь Грустец, - сказал я ей, как будто это могло все объяснить.
Сабрина Джонс первой добралась в номер "4А", так как ей надо было подняться всего
лишь со второго этажа. Она вызверилась на меня как на отъявленного насильника и сказала:
- Такого я тебе не показывала!
Она, несомненно, подумала, что Малютка стала жертвой неправильного поцелуя.
На самом деле виноват был, конечно, Эгг. Забравшись в ванную комнату Малютки, он
стал обрабатывать Грустеца феном, и чучело загорелось. В панике Эгг бросил его в ванну и
пустил воду.
Ликвидировав таким образом пожар, Эгг открыл окна, чтобы выветрился запах гари, а
перед самой полуночью, вконец утомившись и опасаясь быть пойманным бдительным
Фрэнком, Эгг накрыл тело занавеской от душа, так как пропитавшаяся водой собака сделалась
настолько тяжелой, что он не мог ее поднять; после этого он пошел в нашу комнату, переоделся
в свой обычный костюм и стал дожидаться неизбежного наказания.
- Боже мой! - мрачно сказал Фрэнк. - Теперь точно конец. Теперь ему уже ничто не
поможет.
Даже парни из "Урагана Дорис" собрались в ванной Малютки, чтобы отдать последние
почести ужасному Грустецу.
- Я хотел, чтобы он опять был славный! - рыдал Эгг. - Когда-то он был славным, -
настаивал Эгг, - и я хотел, чтобы он снова был славным.
Фрэнк, захлестнутый внезапной волной жалости, кажется, в первый раз понял кое-что о
таксидермии.
- Эгг, Эгг, - стал урезонивать он плачущего ребенка. - Я могу опять сделать его
славным. Ты должен был предоставить это мне. Я могу что угодно из него сделать, - заверял
Фрэнк. - Даже сейчас - могу, - сказал он. - Эгг, ты хочешь, чтобы он был славным? Я его
тебе сделаю славным.
Но мы с Фрэнни уставились в ванну - и нас одолевали большие сомнения. То, что Фрэнк
взял безобидного, вонючего пса и сделал из него убийцу, - полбеды; но восстанавливать этот
плавающий в ванне ужас, поблекший и обгорелый, казалось таким чудом извращенности,
которое даже Фрэнку, думали мы, едва ли по зубам.
С другой стороны, отец всегда был оптимистом, он, очевидно, подумал, что все это будет
великолепной "терапией" для Фрэнка и, несомненно, хорошо повлияет на Эгга, поможет ему
повзрослеть.
- Если ты сумеешь восстановить эту собаку, сынок, и сделать ее опять хорошей, -
сказал отец Фрэнку с неуместной торжественностью, - это будет для всех нас счастьем.
- Думаю, ее следует выбросить, - сказала мать.
- Точно, - сказала Фрэнни.
- Я уже пытался, - пожаловался Макс. Но Фрэнк и Эгг начали причитать.
Может быть, отец считал, что реставрация Грустеца поможет Фрэнку простить себя,
восстановит его самоуважение; и, может быть, изменив позу Грустеца для Эгга, сделав
Грустеца "славным", отец хотел вернуть нам всем частичку Айовы Боба. Но, как спустя годы
скажет Фрэнни, "славный Грустец" - это оксюморон: грустец по определению не может быть
славным.
Могу ли я винить отца за эти попытки? Или Фрэнка за то, что он способствовал торжеству
такого унылого оптимизма? И нельзя винить Эгга, никому из нас никогда и в голову не придет
винить Эгга.
Только Лилли проспала эти события, возможно, уже унаследовав мир, не совсем похожий
на наш. Дорис Уэльс и Ронда Рей не стали взбираться на четвертый этаж, чтобы посмотреть
тело, но когда мы нашли их в ресторане, они, похоже, обе протрезвели от происшедшего, хотя и
узнали об этом из вторых рук. Всякие надежды хотя бы на мини-соблазнение, лелеявшиеся
Младшим Джонсом, были окончательно развеяны прекращением музыки; Фрэнни, чмокнув его
в щеку, пожелала ему спокойной ночи и ушла к себе в комнату. А Малютка Так, хоть ей и
понравились мои поцелуи, не могла простить тех, кто помешал ее уединению в ванной, - и
меня, и Грустеца. Полагаю, больше всего ее смутило, в какой неэстетичной позе я ее застал:
"упасть в обморок, вставляя диафрагму!" - как позже охарактеризует эту сцену Фрэнни.
Я остался наедине с Младшим Джонсом у черного хода, мы пили холодное пиво и
смотрели в темноту Элиот-парка, выглядывая каких-нибудь еще поздних гуляк. Слизи Уэльс и
его ритм-секция уже уехали; Дорис и Ронда бок о бок обвили стойку бара, между ними, на
самый нелепый лад, возникло некое внезапное товарищество. И Младший Джонс сказал:
- Не подумай ничего дурного, мужик, я обожаю твою сестру, но как у меня зудит в
яйцах...
- Та же история, - сказал я. - И ничего дурного - о твоей...
Из ресторана донесся женский смех, и Младший сказал:
- Ну что, может, попробуем к этим двоим подклеиться?
Мне не хотелось делиться с Младшим тем, какую тошноту вызывает у меня эта мысль -
меня-то одна из них уже склеила! - но только позже я задумался о том, с какой скоростью я
был готов предать Ронду Рей. Я сказал Младшему, что ее склеить очень просто, были бы
деньги.
Несколько минут спустя я слышал, как Младший нес Ронду по лестнице и дальше - в тот
конец коридора, уносил ее от меня. Выпив еще одну или две бутылки пива, я услышал, как
Дорис Уэльс в гордом одиночестве запела "Отель разбитых сердец", без аккомпанемента,
иногда забывая слова своей молитвы, а иногда проглатывая окончания. Потом, судя по звуку, ее
вытошнило в раковину за стойкой.
Спустя некоторое время она обнаружила меня в фойе, у открытых дверей черного хода, и
я предложил ей последнюю бутылку холодного пива.
- Конечно, а почему бы и нет? - сказала она. - Выполощу-ка мокроту. Этот чертов
"Отель разбитых сердец", - добавила она, - так всегда от него и таю.
На Дорис Уэльс были ее высокие ковбойские сапоги, зеленые в тонкую полоску туфли на
высоком каблуке она держала в руке, в другой руке она волочила свой жакет из твида с искрой
и невзрачным меховым воротничком.
- Это всего лишь выхухоль, - сказала она, проведя мехом по моей щеке.
Она зажала бутылку с пивом в той же руке, что и туфли, и почти одним махом осушила до
дна. Засосы на ее выгнутой шее показались ярко-красными и величиной с пятидесятицентовую
монету. Бросив пивную бутылку себе под ноги, она пинком отправила ее от дверей; та,
покатившись, врезалась в мусорные бачки у черного хода. Она шагнула ко мне вплотную и,
протиснув колено между моими, поцеловала меня в губы. Поцелуй этот не имел ничего общего
с тем, чему учила меня Сабрина Джонс, а напоминал переспелый фрукт, который все давили и
давили о мои зубы и язык, пока я не начал задыхаться; этот поцелуй томительно пах рвотой и
пивом.
- Мне нужно забрать Слизи с другой вечеринки, - сказала она. - Пойдем со мной?
Я вспомнил, как Слизи совал мне промасленный хлебный катышек, предлагал выколоть
глаза гвоздем.
- Нет, спасибо, - ответил я.
- Зассал, - сказала она и громко рыгнула. - Мальчишки нынче все какие-то ссунки.
Вдруг она рывком прижала меня к груди, к своему телу, твердому, как у мужчины, но с
грудями, которые скользили между нами, как свежепойманная рыба в мешке; ее язык
заскользил по моей скуле и наконец попал в ухо.
- Щенок недоделанный, - прошептала она и оттолкнула меня.
Она упала в лужу около черного хода, но когда я помог ей подняться на ноги, отпихнула
меня на мусорные бачки и самостоятельно двинулась в темноту Элиот-парка. Я подождал, пока
она пройдет темное пространство и покажется в свете единственного уличного фонаря, а затем
снова быстро скроется в темноте. Когда она вышла на свет, я крикнул ей:
- Покойной ночи, миссис Уэльс, и спасибо за музыку.
Она показала мне отставленный средний палец, поскользнулась, чуть не упала снова и
заковыляла дальше.
- Какого хрена? - сказала она кому-то в темноте. - Шел бы ты мелкими шажками,
понял?
Я отвернулся, и меня вырвало в сравнительно пустой мусорный бачок. Когда я снова
взглянул на улицу, под фонарем шатко маячила какая-то фигура, и сперва я подумал, что это
возвращается Дорис Уэльс, задать мне жару. Но это был кто-то иной, кто-то, шедший к отелю с
другой стороны парка, - мужчина, а может, юноша лет под двадцать, и хотя его тоже качало от
выпитого, он все же умудрялся лучше обходить лужи, чем Дорис Уэльс.
- Шла бы ты сама, д-дамочка, - крикнул он куда-то в темноту.
- Ссунок, - ответила Дорис откуда-то из далекой темноты.
- Шлюха! - проорал мужчина, и, поскользнувшись, сел в лужу. - Черт, - сказал он, не
обращаясь ни к кому конкретно; меня он видеть не мог.
Вот тогда-то я и заметил, как он был одет. Черные брюки и туфли, черный кушак, и
галстук-бабочка, и белый смокинг. Конечно, я понимал, что это не тот человек в белом
смокинге, ему не хватало необходимого достоинства, и, куда бы он ни путешествовал, из
какого бы путешествия спешно ни вернулся, это не было путешествие в экзотические страны. К
тому же на дворе Новый год - в Новой Англии это не сезон для белых смокингов. Мужчина
был одет самым неподобающим образом, и я уверен, что это не свидетельствовало о его
эксцентричности. В Дейри, штат Нью-Гэмпшир, это могло означать только одно: глупец
пришел в пункт проката праздничных одежд только тогда, когда все черные пиджаки были уже
разобраны. Может быть, он просто не знал разницы между зимней и летней парадной одеждой
в нашем городе; это был либо молодой дурень, возвращавшийся со школьных танцев, либо
старый дурень, возвращавшийся с танцев для престарелых (которые были такими же
грустными и бесполезными, как и все, что могла организовать школа). Он не был нашим
человеком в белом смокинге, но напомнил мне о нем.
Я заметил, что человек развалился в луже под фонарем и собрался там уснуть.
Температура на улице была чуть выше нуля.
Наконец я почувствовал, что новогодняя ночь к чему-то подошла: казалось, что появился
смысл во всем том, в чем я принимал участие, какой-то смысл - помимо смутного и в то же
время конкретного ощущения похоти. Я поднял человека в белом смокинге и отнес его в фойе
отеля "Нью-Гэмпшир"; нести его было легче, чем багаж Малютки Так, хотя он оказался
мужчиной, а не подростком, - на самом деле он был, как мне показалось, старше отца. А когда
я обыскал его, чтобы найти хоть какое-нибудь удостоверение личности, то обнаружил, что
насчет прокатного костюма я не ошибся: собственность МАГАЗИНА МУЖСКОЙ ОДЕЖДЫ
ЧЕСТЕРА, сообщала этикетка на подкладке смокинга. У мужчины, хоть он и выглядел
довольно респектабельно, по крайней мере для Дейри, не оказалось бумажника, но у него была
серебряная расческа.
Возможно, Дорис Уэльс обчистила его в темноте, по этому поводу они и ругались. Но нет,
подумал я, Дорис взяла бы и расческу.
Мне показалось, что было бы неплохой шуткой пристроить человека в белом смокинге на
диванчике в фойе отеля "Нью-Гэмпшир", так, чтобы рано утром удивить мать с отцом. Я мог
бы сказать: "Кто-то пришел на последний танец вчера ночью, но опоздал. Он ожидает вас в
фойе".
Думаю, это была ужасная идея, но, будучи в изрядном подпитии, я полагал, что должен
обязательно разбудить Фрэнни и показать ей человека в белом смокинге, мирно прикорнувшего
на диванчике в фойе; Фрэнни скажет мне; если сочтет это плохой идеей. Но ей понравится. Я
был в этом уверен.
Я расправил мужчине галстук и сложил его руки на груди; застегнул на его пиджаке
пуговицу на уровне пояса и поправил кушак, чтобы он не выглядел неряшливым.
Единственное, что отсутствовало, так это загар, и черная коробочка с сигаретами, и белый ялик
напротив "Арбутнота-что-на-море".
Из-за стен отеля "Нью-Гэмпшир" не доносилось звуков моря; доносилось оттуда
потрескиванье луж в Элиот-парке, замерзающих, тающих и снова замерзающих, не доносилось
оттуда и криков чаек, а только лай собак, бродячих собак, роющихся в мусоре
...Закладка в соц.сетях
