Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
... там? - крикнула женский декан из ванной, когда Ленни Метца внесли в гостиную
декана и положили на каменную плиту перед камином; его мучила сломанная ключица, а когда
тот увидел огонь, то решил, что предназначен тот именно для него.
- Я сознаюсь! - закричал он.
- Да уж куда тебе деться, - сказал Младший Джонс.
- Я это сделал! - закричал Ленни Метц.
- А то кто же, - согласился Младший Джонс.
- И я тоже в этом участвовал! - воскликнул Честер Пуласки.
- А кто сделал это первым? - спросил Младший Джонс.
- Чиппер Доув! - прокричали стоявшие сзади. - Доув сделал это первым.
- Вы все уловили? - спросил Младший Джонс декана. - Вам ясна картина?
- Что они сделали... и с кем? - спросил декан.
- Групповуха с Фрэнни Берри, - ответил Младший Джонс, как раз в тот момент, когда
женский декан показалась из ванной.
Она увидела маячащих в дверях, как хоровое общество из какой-то африканской страны,
черных атлетов и завизжала опять; она снова закрылась в ванной комнате.
- А теперь я схожу за Доувом, - сказал Младший Джонс.
- Поаккуратнее, Младший, - воскликнул декан. - Ради бога, поаккуратнее.
Я был с Фрэнни; мать и отец пришли в медпункт с ее одеждой. Тренера Боба оставили за
няньку с Лилли и Эггом, как в старые времена. Но где был Фрэнк?
Отец загадочно сказал, что Фрэнк ушел с поручением. Когда отец услышал, что Фрэнни
"избили", он ни на минуту не сомневался в самом худшем. И он знал, что Грустец будет
первым, что она попросит, когда окажется у себя в постели.
- Я хочу домой, - будет первое, что она скажет, а следующей фразой будет: - Я хочу,
чтобы Грустец спал со мной.
- Может быть, еще не поздно, - сказал отец.
Он оставил Грустеца в ветлечебнице перед началом футбольного матча. Если у
ветеринара выдался беспокойный день, возможно, что старый пердун еще жив и сидит в
какой-нибудь клетке. Фрэнку было поручено сходить и проверить.
Но и здесь все вышло как со спасательной экспедицией Младшего Джонса; Фрэнк пришел
слишком поздно. Он разбудил ветеринара стуком в дверь.
- Как я ненавижу Хэллоуин, - возможно, проворчал ветеринар, но его жена сказала ему,
что пришел один из мальчиков Берри, спросить про Грустеца.
- Ох-хо-хо, - сказал ветеринар. - Извини, сынок, - сказал ветеринар Фрэнку, - но
твоя собака отошла в мир иной сегодня после обеда.
- Я хочу увидеть его, - сказал Фрэнк.
- Ох-хо-хо, - сказал ветеринар. - Пес уже мертв, сынок.
- Вы его похоронили? - спросил Фрэнк.
- Как это мило, - сказала жена ветеринара мужу. - Пусть мальчик похоронит свою
собаку, если он так хочет.
- Ох-хо-хо, - сказал ветеринар и провел Фрэнка в самую дальнюю комнату псарни, где
перед его глазами предстали три дохлые собаки в одной куче и три дохлые кошки в другой. -
Мы по субботам их не хороним, - объяснил ветеринар. - Который из них твой Грустец?
Фрэнк сразу же увидел пердуна; Грустец уже начал коченеть, но Фрэнк все же умудрился
запихать мертвого черного Лабрадора в большую дорожную сумку. Ветеринар и его жена не
знали, что у Фрэнка и в мыслях не было хоронить Грустеца.
- Слишком поздно, - прошептал Фрэнк отцу, когда мать, отец, Фрэнни и я пришли
домой, в отель "Нью-Гэмпшир".
- Господи, я вполне могу идти сама, - сказала Фрэнни, потому что все пытались идти с
ней рядом. - Ко мне, Грустец! - позвала она. - Иди сюда, мальчик мой!
Мать заплакала, и Фрэнни взяла ее руку.
- Мам, - сказала она, - со мной действительно все в порядке. Никто не тронул меня
внутри, я думаю.
Отец начал плакать, и Фрэнни взяла и его руку. Я, кажется, плакал всю ночь, и я весь
выплакался. Фрэнк отвел меня в сторону.
- Какого черта, Фрэнк? - спросил я.
- Иди, посмотри, - ответил он.
Грустец, все еще в дорожной сумке, лежал под кроватью в комнате Фрэнка.
- Господи, Фрэнк! - сказал я.
- Я собираюсь сделать его для Фрэнни, - сказал он. - К Рождеству.
- К Рождеству, Фрэнк? - переспросил я, - Сделать его?
- Я сделаю из Грустеца чучело, - сказал Фрэнк. Любимым предметом в школе Дейри у
Фрэнка была биология, диковатый курс, который вел таксидермист-любитель по имени Фойт.
Фрэнк с помощью Фойта уже сделал чучела белки и странной оранжевой птички.
- Боже милостивый, - сказал я. - Не знаю уж, понравится ли это Фрэнни.
- Это будет самое лучшее, после живого Грустеца, конечно, - сказал Фрэнк.
У меня такой уверенности не было. Мы услышали, как внезапно взорвалась Фрэнни, и
поняли, что отец сообщил ей новость о Грустеце. От горя Фрэнни немного отвлек Айова Боб.
Он порывался самолично пойти и найти Чиппера Доува, и потребовалось немало усилий, чтобы
отговорить его от этого. Фрэнни захотела еще раз принять ванну; я лежал в кровати и слушал,
как наливается вода. Затем я встал, подошел к двери ванной и спросил, могу ли я что-нибудь
для нее сделать.
- Спасибо, - прошептала она, - и верни мне вчерашний день... и большую часть
сегодняшнего... Я хочу туда обратно.
- Это все? - спросил я. - Только вчера и сегодня?
- Это все, - сказала она. - Спасибо.
- Я сделаю это, если смогу, Фрэнни, - сказал я.
- Знаю, - сказала она.
Я услышал, как она медленно погрузилась в ванну.
- Я в порядке, - прошептала она. - Никто не сумел трахнуть настоящую меня, внутри.
- Я люблю тебя, - прошептал я.
Она ничего не ответила, и я вернулся в постель.
Я слышал, как тренер Боб в комнате над нами делал отжимания, потом начал приседать, а
потом немного поупражнялся со штангой (побрякивание штанги и учащенное дыхание
старика), и мне захотелось, чтобы ему позволили найти Чиппера Доува, который не шел ни в
какое сравнение со старым Айовой Бобом.
К сожалению, Доув оказался не по зубам Младшему Джонсу и его Черной Руке Закона.
Он пошел прямо в женское общежитие к страстной болельщице по имени Мелинда Митчелл.
Все ее звали Минди, и она была без ума от Доува. Он сказал, что Фрэнни Берри крутила с ним,
а потом начала крутить с Ленни Метцем и Честером Пуласки, что вывело его из себя.
"Вертихвостка", - назвал он мою сестру, и Мелинда Митчелл с этим согласилась. Она
ревновала его к Фрэнни уже давно.
- А теперь Фрэнни натравила на меня целую черную банду, - сказал Доув Минди. -
Она с ними приятельствует. Особенно с Младшим Джонсом, - сказал он, - с этим
душкой-черномазым, который капает декану.
Так что Минди Митчелл уложила Доува к себе в кровать, а когда Гарольд Своллоу начал
шептать под ее дверью ("Доув, Доув. Ты видела Доува? Черная Рука Закона хочет это знать"),
она сказала, что не пускает к себе в комнату никого из мальчишек и Гарольда не пустит тоже.
Так что они его не нашли. Он был исключен из школы Дейри утром, вместе с Честером
Пуласки и Ленни Метцем. Родители этих сорвиголов, когда услышали о случившемся, были
достаточно благодарны за то, что на их сыновей не стали заводить уголовного дела, поэтому
исключение они восприняли с радостью. Кое-кто из преподавателей и большинство из членов
совета были раздосадованы - неужто нельзя было отложить исключение до финального матча
с Эксетером? Но им объяснили, что лучше потерять несколько беков, чем самого Айову Боба,
так как старик наверняка откажется руководить игрой, если эти трое останутся в команде.
Это был инцидент, который замяли в лучших традициях частных школ. На самом деле
было очень примечательно, что такая не блещущая утонченностью школа, как Дейри,
временами могла безупречно имитировать атмосферу умолчаний, которая и более утонченным
школам дается непросто - этому приходится специально учиться.
За "избиение" Фрэнни Берри, которое было преподнесено как издержки бурно
проведенного Хэллоуина, Честер Пуласки, Ленни Метц и Чиппер Доув были из школы
исключены. По-моему, Доув вообще вышел сухим из воды. Но мы с Фрэнни не предвидели,
чем закончится история с ним, - а может, Фрэнни уже и знала. И чем закончится история
Младшего Джонса, мы тоже не знали; он был другом Фрэнни, если не ее телохранителем, все
время своего пребывания в школе Дейри. Они везде ходили вместе, и для меня было ясно, что
это заслуга Младшего Джонса, что Фрэнни чувствовала себя тем, кем и была на самом деле, -
хорошей девочкой: ведь он всегда ей об этом говорил. Заканчивая Дейри, мы не предвидели,
что еще столкнемся с Джонсом, хотя и в тот раз он спасет Фрэнни на свой характерный манер
- с опозданием. Младший Джонс, как вы знаете, играл в команде Пенсильванского колледжа и
в "Кливленд Браунс", пока ему не повредили колено. Затем он пошел в юридическую школу и в
Нью-Йорке стал активным участником организации, которая по его предложению была названа
"Черная рука закона". Как говорила Лилли - и в один прекрасный день она всем нам это даст
понять, - вся жизнь - это волшебная сказка.
Честер Пуласки будет страдать от расистских кошмаров всю оставшуюся жизнь, которую
закончит в машине. Полиция скажет, что его руки были заняты кем-то, в то время как ему
следовало бы уделять больше внимания рулю. Женщина погибла тоже, и Ленни Метц скажет,
что знал ее. Когда у Метца зажила ключица, он сразу же принялся снова играть в мяч; он играл
за колледжскую команду где-то в Виргинии - там он и познакомил Честера Пуласки с
женщиной, которую тот убил во время рождественских праздников. Метца так и не пригласили
в профессионалы - из-за упомянутого уже недостатка не хватило скорости, - но он был
призван в армию, которой было наплевать на его скорость, и, как значилось в извещении, погиб
за родину во Вьетнаме. На самом деле он не пал от вражеской пули и не наступил на мину.
Метц погиб в сражении иного рода: он был отравлен проституткой, которую обманул.
Гарольд Своллоу был для меня слишком быстрым, да и слишком взбалмошным, чтобы я
мог уследить за ним. Бог знает, что с ним стало. Удачи тебе, Гарольд, где бы ты ни был.
Возможно, потому, что это был Хэллоуин и атмосфера Хэллоуина исказила мою память о
победном сезоне Айовы Боба, все они видятся мне призраками, колдунами, дьяволами,
порождениями магии. Помню еще, что это была первая ночь, когда мы спали в отеле
"Нью-Гэмпшир", хотя большую часть ночи никто из нас не спал. Любая ночь на новом месте
несколько неспокойна - кровать и то скрипит необычно. А Лилли, которая всегда просыпалась
от одного и того же сухого кашля, как будто она была старушкой, и мы были постоянно
поражены, какая она на самом деле маленькая, проснулась, закашляв по-иному, словно она
была так же изнурена своим плохим здоровьем, как и мать. Эгг никогда не просыпался, пока
его кто-нибудь не разбудит, а проснувшись, начинал вести себя так, как будто не спит уже
несколько часов. Но в утро после Хэллоуина Эгг проснулся сам, почти безмятежно. И хотя я
годами слышал, как Фрэнк мастурбирует в своей комнате, в отеле "Нью-Гэмпшир" это звучало
совершенно иначе, возможно потому, что я знал, что под его кроватью в дорожной сумке лежит
Грустец.
Наутро после Хэллоуина я наблюдал ранний рассвет над Элиот-парком. Был морозец, и за
замерзшими остатками чьей-то раздавленной тыквы я увидел, как Фрэнк топает в
биолабораторию с дорожной сумкой на плече, в которой лежал Грустец. Отец увидел его в то
же окно.
- Куда потащился Фрэнк с этим мусором? - сказал отец.
- Наверно, он не нашел мусорных бачков, - сказал я, чтобы помочь Фрэнку
беспрепятственно удалиться. - Я хочу сказать, что у нас нет работающих телефонов, и у нас не
было электричества. Вероятно, и мусорных бачков нет тоже.
- Это так, - согласился отец. - Бачки еще у доставочных ворот. - Он посмотрел вслед
Фрэнку и покачал головой. - Этому придурку придется тащиться до самой свалки, - сказал
отец. - Не мальчик, а пидорас какой-то.
Меня передернуло, потому что я знал, что отец не знает, что Фрэнк педераст и есть.
Когда Эгг наконец-то вышел из ванной, туда же направился отец, но обнаружил, что
Фрэнни его опередила. Она стала набирать для себя еще одну ванну, и мать сказала отцу:
- Не говори ей ничего. Она может принимать ванны, сколько ей вздумается.
И они ушли, споря, что было очень большой редкостью.
- Говорила я тебе, что нам нужна еще одна ванная, - сказала мать.
Я слышал, как Фрэнни залезает в ванну.
- Я люблю тебя, - прошептал я в закрытую дверь ванной.
Но там лилась вода - и едва ли Фрэнни меня услышала.
ГЛАВА 5. Веселое рождество 1956 года
Я помню конец 1956 года от Хэллоуина до Рождества как промежуток времени, за
который Фрэнни отучилась принимать три ванны в день и снова стала снисходительно
относиться к своему спелому запаху. Для меня Фрэнни всегда хорошо пахла - хотя иногда она
пахла очень сильно; но от Хэллоуина до Рождества 1956 года запах Фрэнни был неприятен для
нее самой. Именно поэтому она принимала так много ванн и вообще ничем не пахла.
В отеле "Нью-Гэмпшир" наша семья заняла еще одну ванну и начала оттачивать свои
навыки в первом семейном бизнесе отца. Мать взяла на себя заботу о болезненной гордости
миссис Урик и о простой, но качественной продукции ее кухни; миссис Урик взяла на себя
наблюдение за мистером Уриком, несмотря на то что он хорошо спрятался от нее на четвертом
этаже. Отцу досталась Ронда Рей - "не буквально", как уточняла Фрэнни.
Ронда была странно энергична. Она могла перезаправить все кровати за одно утро; она
могла обслужить четыре столика в ресторане, не перепутав заказы и не заставляя никого ждать;
она могла продиктовать отцу за стойкой бара все заказы (мы были открыты каждый вечер,
кроме понедельника, до одиннадцати часов) и она могла накрыть столы до начала завтрака (в
семь часов). Но когда она удалялась в свою "дневную комнату", она, казалось, впадала не то в
оцепенение, не то в ступор и даже на пике своей энергии, когда она делала все вовремя,
выглядела сонной.
- Почему вы называете это "дневной комнатой"? - спрашивал Айова Боб. - Я что
имею в виду: если Ронда возвращается в Хэмптон-бич, то когда она это делает? Я хочу сказать,
что все в порядке, если она здесь живет, но почему мы не говорим, что она живет здесь, почему
она этого не говорит?
- Она хорошо справляется со своей работой, - сказал отец.
- Но она живет в своей дневной комнате, - сказала мать.
- Что такое "дневная комната"? - спросил Эгг. Но было похоже, что это хотели узнать
все. Мы с Фрэнни часами прослушивали комнату Ронды через интерком, но прошло несколько
недель, прежде чем мы узнали, что такое "дневная комната". Утром, но не очень рано, мы
подключались к комнате Ронды. Прислушавшись на какое-то время к дыханью, Фрэнни
заявляла:
- Спит. А иногда:
- Курит сигарету.
Поздно ночью мы с Фрэнни долго слушали, и потом я говорил:
- Возможно, читает.
- Издеваешься? - спрашивала Фрэнни. Когда нам это надоедало, мы начинали
прослушивать другие комнаты, одну за другой или все сразу. Проверяли атмосферные помехи
Макса Урика, вместе с которыми мы иногда слышали его радио. Проверяли бульканье
кастрюль в подвальной кухне миссис Урик. Мы знали, что "3F" принадлежит Айове Бобу, и
время от времени улавливали там позвякивание гантелей; иногда мы прерывали его своими
комментариями, типа: "Давай, дед, еще быстрее! Заставь эти штуки трещать по-настоящему, ты
что-то медлишь".
- Чертовы дьяволята, - бормотал Боб или иногда стучал друг об друга обеими
гантелями рядом с интеркомом, так что мы с Фрэнни отскакивали в сторону и хватались за
наши звенящие уши.
- Ха! - кричал тренер Боб. - Получили на этот раз, недоноски, а?
- Псих в номере "3F", - транслировала на всю гостиницу Фрэнни. - Закройте двери.
Псих в номере "3F".
- Ха! - ворчал Айова Боб между качанием пресса, отжиманиями, приседаниями или
работой с гантелями. - Да этот отель и создан для психов.
Как раз Айова Боб и подтолкнул меня к поднятию тяжестей. То, что случилось с Фрэнни,
пробудило во мне желание стать сильнее. К Дню благодарения я пробегал шесть миль в день,
хотя по программе школы Дейри бег по пересеченной местности не превышал двух с четвертью
миль. Боб посадил меня на обильную диету из бананов, молока и апельсинов.
- И еще - макароны, рис, рыба, много зелени, уйма овсянки и мороженое, - сказал мне
старый тренер.
Я поднимал тяжести два раза в день, а в дополнение к шести милям пробежки я бегал
каждое утро спринтерскую дистанцию в Элиот-парке.
Сначала я просто начал набирать вес.
- Отставь бананы, - сказал отец.
- И мороженое, - сказала мать.
- Нет, нет, - сказал Айова Боб. - Мускулам нужно время.
- Мускулам? - переспросил отец. - Да он просто толстеет.
- Ты выглядишь как херувимчик, милый, - сказала мать.
- Ты выглядишь как плюшевый медвежонок, - сказала мне Фрэнни.
- Просто продолжай есть, - сказал Айова Боб. - С тем, как ты качаешься и бегаешь,
скоро все переменится, не успеешь и глазом моргнуть.
- Прежде, чем его разорвет? - поинтересовалась Фрэнни.
Мне пошел, как говорят, пятнадцатый год; междy Хэллоуином и Рождеством я набрал
двадцать фунтов; я весил сто семьдесят фунтов, но по-прежнему был всего лишь в пять футов
шесть дюймов высотой.
- Мужик, - сказал Младший Джонс, - если мы тебя выкрасим в черный с белым и
нарисуем круги вокруг глаз, ты будешь совсем как панда.
- В один прекрасный день, очень скоро, - сказал Айова Боб, - ты внезапно сбросишь
свои двадцать фунтов и станешь твердым, как камень.
Фрэнни демонстративно вздрогнула и пнула меня под столом:
- Крепкий, как камень, - воскликнула она.
- Это уж слишком, - сказал Фрэнк, - все это: и поднятие тяжестей, и бананы, и беганье
вверх-вниз по лестнице.
В те дни, когда по утрам шел дождь, вместо спринтерской дистанции в парке Элиот я
бегал вниз-вверх по лестнице отеля "Нью-Гэмпшир".
Макс Урик пообещал, что бросит в лестничный колодец гранату. А одним очень
дождливым утром Ронда Рей остановила меня на площадке второго этажа; на ней была ночная
рубашка, и она выглядела особенно заспанной.
- Позволь мне вот что тебе сказать, это все равно что подслушивать любовников в
соседней комнате, - сказала она. Ее комната была ближе всего к лестнице. Она любила
называть меня Джоником. - Я не возражаю против топота ног по лестнице, Джоник, -
сказала она, - но твое дыхание меня достает. Я никак не могу понять, - сказала она, - то ли
ты умираешь, то ли собираешься кончать, но позволь мне сказать, что у меня от этого волосы
на голове шевелятся.
- Не слушай ты никого, - сказал Айова Боб, - ты первый в этой семье, кто правильно
заботится о своем теле. Ты должен стать одержимым и не растерять одержимости, - сказал
мне Боб. - А мы должны сначала тебя нашпиговать, а уж потом что-то сбрасывать.
Так это было, так это есть и сейчас: я обязан своим телом Айове Бобу - увлечению,
которое никогда не покидало меня, - и бананам.
Потребовалось время, чтобы сошли эти двадцать фунтов, но они сошли и больше не
появлялись. Я всю жизнь вешу сто пятьдесят фунтов .
И мне должно было исполниться семнадцать, прежде чем я набрал еще два дюйма роста и
остановился на всю жизнь. Вот таков я: пять футов восемь дюймов в высоту и сто пятьдесят
фунтов весом. И весь твердый, как камень.
Скоро мне стукнет сорок, но даже сейчас, начиная свои упражнения, я вспоминаю
рождественский сезон 1956 года. Теперь напридумывали столько разных замысловатых
тренажеров; забыли, как вешают "блины" на штангу, как завинчивают их, как они вдруг
скользят по штанге и зажимают тебе пальцы или падают прямо тебе на ноги. Но каким бы ни
был современным спортзал, мне достаточно поднять небольшой вес, чтобы вспомнить комнату
Айовы Боба, старую добрую "3F", и изношенный восточный ковер, где лежали его тяжести,
ковер, на котором любил спать Грустец; после упражнений на ковре мы с Бобом были все в
шерсти тогда уже мертвой собаки. И после того как я какое-то время поднимаю вес и
долгожданная сладостная боль начинает охватывать все мышцы, мне на память приходят
каждый случайный знакомый и каждое пятнышко на полотняном чехле, который покрывал
маты в зале для тяжелой атлетики школы Дейри, где мы всегда ждали, пока закончит качаться
Младший Джонс. Он забирал все блины, которые были в зале, и надевал их на свою штангу, а
мы стояли возле своих пустых штанг и ждали, ждали. В те дни, когда Младший Джонс играл с
"Кливленд браунс", он весил двести восемьдесят пять фунтов и мог качнуть пресс пятьсот
пятьдесят раз. Когда он учился в школе Дейри, он был еще не так силен - но уже достаточно,
чтобы предложить мне достойный ориентир для качания пресса.
- Какой у тебя вес? - спрашивал он меня. - Ты точно знаешь?
И когда я говорил ему, сколько я вешу, он качал головой и говорил:
- Удвой-ка этот вес.
И я надевал на штангу что-то около трехсот фунтов, и он говорил:
- Отлично, ложись на мат, на спину.
В школе Дейри тогда не было скамеек для качания пресса, поэтому я ложился на мат на
спину, Младший Джонс поднимал трехсотфутовую штангу и аккуратно клал ее мне поперек
горла, так, что она слегка касалась адамова яблока; я хватался за штангу обеими руками и
чувствовал, как мои локти погружаются в мат.
- А теперь - подними это над своей головой, - говорил Младший Джонс и уходил из
зала попить воды или принять душ, а я лежал под штангой, как в капкане.
Ничего не выходило, когда я пытался поднять триста фунтов. Другие парни, посильнее
меня, заглядывали в зал и с уважением спрашивали:
- Ты же не собираешься одолеть это?
- Какое там, просто отдыхаю, - говорил я, пыхтя, как жаба.
И они уходили и возвращались позже. Младший Джонс тоже обязательно приходил
попозже.
- Ну, как дела? - спрашивал он.
Он снимал двадцать фунтов, потом пятьдесят, потом сто.
- Попробуй это, - каждый раз говорил он и продолжал уходить и приходить, пока я не
вылезал из-под штанги.
И все мои сто пятьдесят фунтов, конечно, никогда не отжимали трехсот, хотя дважды за
свою жизнь я отжал двести пятнадцать, и, думаю, отжать свой двойной вес теоретически
возможно. Во время этих упражнений я впадаю в какой-то волшебный транс.
Иногда, когда я разойдусь как следует, мне под силу увидеть, как Черная Рука Закона
движется между деревьями, мурлыкая свои мелодии, а иногда я могу припомнить запах пятого
этажа общежития, где жил Младший Джонс, этот жаркий ночной клуб в поднебесье, а когда я
бегаю, примерно на третьей миле или на четвертой, а иногда перед концом шестой, мои легкие
очень живо вспоминают, как я пытался угнаться за Гарольдом Своллоу. И вид пряди волос
Фрэнни, упавшей поперек ее раскрытого безмолвного рта, а Ленни Метц сидит на ее руках,
сжав ее голову тяжелыми коленями бегущего бека. И Честер Пуласки на ней: как автомат. Я
иногда ускоряю его ритм вдвое, особенно когда отжимаюсь и считаю про себя ("семьдесят
пять, семьдесят шесть, семьдесят семь"). Или приседаю ("сто двадцать один, сто двадцать два,
сто двадцать три").
Айове Бобу я обязан знакомством с азами, Младшему Джонсу - его советами и его
собственным великолепным примером; отец научил меня бегать, а Гарольд Своллоу - как
бегать быстрее. Техника и распорядок, даже диета тренера Боба были не так сложны. Труднее
всего большинству людей дается дисциплина. Как сказал тренер Боб, ты должен стать
одержимым и не растерять одержимости. Но для меня это тоже было несложно. Потому что все
это я делал для Фрэнни. Я не жалуюсь, но все это делалось для Фрэнни, и она это знает.
- Слушай, мальчик, - сказала мне она в промежутке между Хэллоуином и Рождеством
1956 года. - Если ты не прекратишь есть бананы, они из тебя обратно полезут. А если ты не
перестанешь есть апельсины, то у тебя будет передозировка витаминов. Какого черта ты так
много отжимаешься? Ты никогда не будешь таким же быстрым, как Гарольд Своллоу. Ты
никогда не будешь таким здоровенным, как Младший Джонс... Мальчик, я же читаю тебя, как
книгу, - сказала мне Фрэнни. - Это не может случиться снова, ты же это знаешь. И даже если
это случится и ты действительно будешь достаточно сильным, чтобы защитить меня, с чего ты
взял, что ты будешь рядом? Если это случится еще раз, я буду где-нибудь далеко от тебя и, во
всяком случае, надеюсь, что ты никогда не узнаешь об этом. Обещаю.
Но Фрэнни восприняла цель моих упражнений слишком буквально. Я хотел силы, воли,
скорости - или же иллюзии обладания ими. Я не хотел никогда больше, ни в какой другой
Хэллоуин, чувствовать себя снова беспомощным.
Еще напоминали о Хэллоуине одна или две раздавленные тыквы - одна на краю
Сосновой улицы и Элиот-парка и другая, брошенная с трибуны на гаревую дорожку,
огибающую футбольное поле, - когда школа Дейри принимала Эксетер для последней игры
победного сезона Айовы Боба. Хэллоуин все еще чувствовался в воздухе, хотя Чиппера Доува,
Ленни Метца и Честера Пуласки уже не было.
Запасные беки появились на поле как зачарованные: они все делали в замедленном темпе.
Они бежали к дырам в защите, которые проделывал Младший Джонс, когда те уже
затягивались; они подавали пасы прямо в небо, и мячу требовалась вечность, чтобы вернуться
на землю. Ожидая такого паса, Гарольд Своллоу был сбит с ног и потерял сознание, и Айова
Боб не разрешил ему больше играть до конца этого длинного дня.
- Кто-то прозвонил в твой колокол, Гарольд, - сказал тренер Боб скороходу.
- Нет у меня колокола, - жаловался Гарольд Своллоу. - Кто звонил? - спрашивал
он. - Что значит "кто-то"?
В середине матча Эксетер вел 24:0. Младший Джонс играл как в защите, так и в
нападении, участвовал в дюжине перехватов; он три раза терял мяч и два раза его отыгрывал,
но защита Дейри три раза прозевала мяч, а два высоких паса были перехвачены. Во второй
половине тренер Боб поставил Младшего Джонса в нападение, и тот, прежде чем защита
Эксетера к нему приспособилась, сделал три последовательных прорыва. Приспособиться было
очень просто: они поняли, что пока Младший Джонс на заднем поле, он будет нести мяч. Так
что Айова Боб выпустил его обратно на линию, где у него было более широкое поле
деятельности, и единственный гол Дейри, который забили позже, в третьей четверти, можно
было по праву отнести на счет Джонса. Он прорвался на заднюю площадку Эксетера, отобрал
мяч у бека и вбежал в конечную зону, таща на себе двух игроков. Дополнительные очки были
засчитаны за выбросы, и окончательный счет оказался таким: Эксетер - 45, Дейри - 6.
Фрэнни пропустила решающий бросо
...Закладка в соц.сетях
