Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
... тем, как приходит и уходит почта, ожидая писем от Младшего Джонса и, полагаю, от
Чиппера Доува. Она часто писала им обоим, но только Младший писал ей в ответ.
- Я хочу сказать, - продолжал Фрэнк в духе своей философии безразличия, - мы
можем уехать, когда все проститутки провалят медосмотр, или когда Черная Инга наконец
повзрослеет, чтобы работать, или когда у Шраубеншлюсселя взорвется машина, или когда
первый постоялец подаст на нас в суд, или...
- Но мы не можем уехать, - оборвал его отец, - пока не наладим дело. - (Даже
Фрэнни посмотрела на него.) - Я имею в виду, - сказал отец, - пока отель не станет
успешным, мы не можем позволить себе уехать. Нельзя же просто так взять и уехать, имея на
руках разваливающееся дело, - сказал он, - нам ведь просто будет не с чем уехать.
- Это ты... о деньгах? - спросил я.
Отец кивнул.
- Ты уже успел вложить деньги сюда? - спросила его Фрэнни.
- Они начнут переделывать фойе еще до конца лета, - ответил отец.
- Тогда еще не поздно! - воскликнул Фрэнк. - Разве я не прав?
- Папа, забери свои деньги обратно! - сказала Лилли.
Отец добродушно улыбнулся и покачал головой. Мы с Фрэнни смотрели в окно, как мимо
кафе "Моватт" проходит исполненный отвращения порнограф Эрнст. Пересекая улицу, он
отбросил ногой со своего пути какой-то мусор; двигался он целеустремленно, как кот за
мышью, но всегда выглядел разочарованным оттого, что приходит позже Старины Биллига. У
него еще было в запасе по крайней мере три часа порнографии, прежде чем он прервется на
обед, прежде чем он начнет свои лекции в университете (его "эстетический час", как он это
называл), а затем ему предстоят усталые, злонамеренные часы под конец рабочего дня,
которые, по его словам, он посвящает "идеологии", брошюрам Симпозиума по
восточно-западным отношениям. Какой день ожидал его впереди! Я мог с уверенностью
сказать, что Эрнст ненавидит его заранее. А Фрэнни не могла оторвать от Эрнста глаз.
- Мы должны уехать сейчас, - сказал я отцу, - независимо от того, тонем ли мы или
уже утонули.
- Нам некуда ехать, - взволнованно сказал отец. Он вскинул руки, это выглядело почти
как мамино пожатие плечами.
- Уехать в никуда все же лучше, чем оставаться здесь, - сказала Лилли.
- Согласен, - сказал я.
- Это нелогично, - сказал Фрэнк, и я бросил на него испепеляющий взгляд.
Отец взглянул на Фрэнни. Это напомнило мне те взгляды, которые он время от времени
бросал на мать; он опять глядел в будущее и заранее просил за это прощения. Он просил
прощения за все, что могло случиться. Похоже, энергия его мечтаний была настолько мощной,
что она просто заставляла его действовать, не считаясь с тем, какое будущее нас ожидает; он
воображал, а мы должны были покорно сносить отсутствие у него чувства реальности, а может
быть, даже и безразличие к нашим жизням. Вот что такое "чистая любовь": будущее. Именно
таким взглядом отец посмотрел на Фрэнни.
- Фрэнни? - спросил ее отец. - Что ты думаешь?
Мнение Фрэнни - вот чего мы все ожидали. Она оторвала взгляд от той точки улицы, где
только что шел Эрнст; Эрнст - порнограф, Эрнст - "эстет" от эротики, Эрнст - сердцеед. Я
видел, что она была в глубоком затруднении; что-то уже было не ладно в сердце Фрэнни.
- Фрэнни? - тихо повторил отец.
- Думаю, нужно остаться, - сказала Фрэнни. - Посмотрим, как все пойдет, - и обвела
нас взглядом.
Мы, дети, отвернулись, а отец обнял ее и поцеловал.
- Умница, Фрэнни! - сказал он.
А Фрэнни, конечно, пожала плечами; она одарила отца маминым пожатием плеч, это
каждый раз его покоряло.
Кто-то рассказывал мне, что сейчас Крюгерштрассе превратили в пешеходную зону, что
теперь на этой улице два отеля, ресторан, бар и кофейня, даже кинотеатр и музыкальный
магазин. Кто-то сказал мне, что это роскошная улица. Ну что ж, в это трудно поверить. А я ни в
коем случае не хочу снова увидеть Крюгерштрассе, как бы она ни изменилась.
Кто-то сказал мне, что теперь и на самой Крюгерштрассе есть роскошные заведения:
бутик и парикмахерская, книжный и музыкальный магазины, место, где продают меха, и место,
где продают сантехнику. Кто бы мог подумать.
Кто-то сказал мне, что почта все еще там. Письма как ходили, так и ходят.
И до сих пор на Крюгерштрассе есть проститутки; никто мне больше о них не говорил, но
куда они денутся.
На следующее утро я разбудил медведицу Сюзи.
- Эрл! - сказала она, борясь с остатками сна. - Ну что еще, черт бы вас побрал,
случилось?
- Мне нужна твоя помощь, - сказал я ей. - Ты должна спасти Фрэнни.
- Фрэнни сильная девочка, - сказала медведица Сюзи. - Она красивая и сильная, -
сказала Сюзи, переворачиваясь на другой бок. - Я ей не нужна.
- Ты произвела на нее впечатление, - сказал я; это была обнадеживающая ложь. Сюзи
было двадцать, она была всего лишь на четыре года старше Фрэнни, но когда тебе шестнадцать,
четыре года - это большая разница. - Ты ей нравишься, - сказал я, и это была правда. - Ты,
по крайней мере, старше ее - знаешь, ты ей как старшая сестра, - сказал я.
- Эрл! - сказала Сюзи, все еще недовольно.
- Может быть, ты и со странностями, - сказал Фрэнк, - но ты скорее можешь
подействовать на Фрэнни, чем мы.
- Спасти Фрэнни от чего? - спросила медведица Сюзи.
- От Эрнста, - сказал я.
- От самой порнографии, - передернувшись сказала Лилли.
- Помоги ей вернуть себя внутреннюю, - попросил Фрэнк медведицу Сюзи.
- Я обычно не путаюсь с несовершеннолетними девочками, - сказала Сюзи.
- Мы хотим, чтобы ты помогла ей, а не путалась с ней, - сказал я Сюзи, но медведица
только улыбнулась.
Она села на кровати; ее костюм медведя был разбросан по полу, собственные волосы,
похожие на медвежью шерсть, были жесткими и торчали во все стороны, и тяжелое лицо зияло,
как рана, над поношенной футболкой.
- Помогать - это все равно что путаться.
- Пожалуйста, попробуй, - попросил я ее.
- И ты спрашиваешь меня, откуда начались настоящие неприятности, - позже скажет
мне Фрэнк. - Ну что, по-моему, они начались не с порнографии, в этом я уверен, - скажет
Фрэнк, - не то чтобы она ничего не значила, но я знаю, с чего начались неприятности, которые
были тяжелее всего для тебя, - скажет мне Фрэнк.
Как и порнографию, я не хотел бы это описывать. Но мы с Фрэнком видели одну лишь
моментальную картинку, быстрый проблеск, - хотя увиденного было более чем достаточно.
Это началось в один августовский вечер, когда было так жарко, что Лилли разбудила меня и
Фрэнка, попросить стакан воды, будто маленькая. Это случилось в тот вечер, когда было так
жарко, что мужчины на Крюгерштрассе не могли думать о проститутках, и в "Гастхаузе
Фрейд" было спокойно. Никто не заставлял визжать Визгунью Анни, ни у кого и в мыслях не
было помычать с Иолантой, похныкать с Бабеттой, поторговаться со Стариной Биллиг или даже
просто посмотреть на Черную Ингу. Было слишком жарко, чтобы торчать в кафе "Моватт";
проститутки расселись на ступеньках лестницы в прохладном фойе "Гастхауза Фрейд", которое
в данный момент перестраивалось. Фрейд был в кровати и спал: он терпеть не мог жары. Отец,
который видел будущее яснее, чем настоящий момент, спал тоже.
Я отправился в комнату Фрэнка и какое-то время побоксировал с портновским манекеном.
- Господи Иисусе, - сказал Фрэнк. - Скорей бы ты нашел себе штангу и оставил мой
манекен в покое.
Но ему тоже не спалось, и какое-то время мы перепихивали манекен от него ко мне и
обратно.
Издавать этот звук не могла ни Визгунья Анни, ни кто-либо еще из проституток. В нем не
было, казалось, ни капли грусти, зато слишком много музыки воды, чтобы мы с Фрэнком могли
подумать, будто это совокупляются за деньги или даже из похоти, для похоти там тоже было
слишком много музыки воды. Ни Фрэнк, ни я никогда раньше не слышали этого звука, и,
обшаривая свою память, которой уже сорок лет, я и сейчас не могу найти такой песни; никто
никогда не споет мне эту песню точно так же.
Это была песня, которую медведица Сюзи заставила петь Фрэнни. Сюзи проходила в
ванную через комнату Фрэнни. Мы с Фрэнком прошли через мою комнату в ту же ванную и
через дверь смогли заглянуть в комнату Фрэнни.
Медвежья голова, лежавшая на ковре у кровати Фрэнни, поначалу пугала, как будто
кто-то взял и отсек Сюзи голову за непрошеное вторжение. Но не медвежья голова занимала
наше внимание, мое и Фрэнка. Нас манил голос Фрэнни, одновременно резкий и мягкий,
уютный, как у матери, и радостный, как у Эгга. В этом звуке почти не ощущалось секса, хотя
именно секс был темой песни, потому что Фрэнни лежала на кровати, закинув руки за голову и
задрав подбородок к потолку, а между ее длинных ног, присогнутых и слегка шевелящихся
(будто она дрейфовала по воде), в темном паху моей сестры (видеть который мне не следовало)
был безголовый медведь, безголовый медведь хлебал там, как животные едят свежеубитую
добычу, как животные пьют в самом сердце леса.
Эта картина испугала нас с Фрэнком. Мы не знали, куда потом деваться, и без каких-либо
особых мыслей в голове или, наоборот, от их избытка забрели в фойе. Там нас приветствовали
сидевшие на лестнице проститутки; от зноя, скуки и бездействия они как будто особенно
обрадовались нашему появлению, хотя и так вроде бы всегда были рады нас видеть. Только
Визгунья Анни посмотрела на нас разочарованно, как будто в первый момент приняла за
клиентов.
- Эй, ребята, - сказала Черная Инга, - у вас такой вид, словно привидение встретили.
- Съели что-нибудь не то, голубчики? - спросила Старина Биллиг. - Что это вы, в
такой поздний час - и не спите?
- Стояк, наверно, замучил, потому и не заснуть, - сказала Иоланта.
- Oui, oui , - подхватила Бабетта. - Ну так давайте нам, чего у вас там стоит!
- Прекратите! - сказала Старина Биллиг. - Все равно трахаться сегодня слишком
жарко.
- Трахаться никогда не жарко, - сказала Иоланта.
- И не холодно, - согласилась Визгунья Анни.
- Хотите сыграть в карты? - предложила нам Черная Инга. - В девятку?
Но мы с Фрэнком, как заводные солдатики, сделали несколько неуклюжих разворотов у
основания лестницы и вернулись обратно в комнату Фрэнка - а затем нас как магнитом
потянуло к отцу.
- Мы хотим обратно домой, - сказал я ему. Он проснулся - и, как маленьких, затащил
Фрэнка и меня к себе в кровать.
- Пожалуйста, поедем домой, папа, - прошептал Фрэнк.
- Как только раскрутимся, - заверил нас отец, - так сразу и уедем, обещаю.
- Когда? - прошипел я ему, но он поймал мою голову в замок и чмокнул в макушку.
- Скоро, - сказал он. - Наш отель уже на подъеме.
Но мы пробудем в Вене до 1964 года; мы пробудем здесь семь лет.
- Я там стала старше, - скажет Лилли; к тому времени, когда мы покинем Вену, ей
будет восемнадцать.
- Старше, но не намного больше, - скажет Фрэнни.
Грустец не тонет. Мы это знали. Не следовало так удивляться.
Но в ту ночь, когда медведица Сюзи заставила Фрэнни забыть о порнографии, в ту ночь,
когда она заставила мою сестру так прекрасно петь, мы с Фрэнком были поражены сходством,
более сильным, чем сходство порнографа Эрнста с Чиппером Доувом. В комнате Фрэнка,
приперев дверь портновским манекеном, мы лежали в темноте и плакали.
- Ты видел медведя? - спросил я.
- Головы не разглядеть было, - ответил Фрэнк.
- Правильно, - сказал я, - ведь на самом деле это был всего лишь медвежий костюм.
Просто Сюзи так скрючилась.
- Почему она осталась в медвежьем костюме? - спросил Фрэнк.
- Не знаю, - ответил я.
- Возможно, они еще только начали, - предположил Фрэнк.
- Но как медведь выглядел, - сказал я. - Ты заметил?
- Я знаю, - прошептал Фрэнк.
- Этот мех, эта поза, - сказал я.
- Я знаю, о чем ты, - сказал Фрэнк. - Не надо. Лежа в темноте, мы оба знали, кого
напоминает медведица Сюзи, мы оба видели, на кого она похожа. Фрэнни предупреждала нас:
она велела следить за тем, какие новые позы может принять Грустец, за его новым маскарадом.
- Грустец, - прошептал Фрэнк. - Медведица Сюзи - Грустец.
- Во всяком случае, очень похожа, - сказал я.
- Она Грустец, я точно знаю, - сказал Фрэнк.
- Сейчас, может быть, и так, - согласился я. - Пока что это она.
- Грустец, - продолжал шептать Фрэнк, пока не заснул. - Это Грустец, - бормотал
он. - Его не убьешь, - бубнил Фрэнк. - Это Грустец. Он не тонет.
ГЛАВА 9. Второй отель "Нью-Гэмпшир"
Последняя реконструкция нового фойе "Гастхауза Фрейд" - это была идея отца. Я
представляю, как в одно прекрасное утро он стоял перед почтой на Крюгерштрассе, глядя через
улицу на новое фойе, в котором полностью растворился кондитерский магазин. Старые
вывески, как карабины усталых солдат, стояли, прислоненные к лесам, которые уже разбирали
рабочие. Вывески гласили: BONBONS, KONDITOREI, ZUCKERWAREN и GASTHAUS
FREUD. И тогда-то мой отец понял, что их нужно выбросить все: нет больше кондитерского
магазина, нет больше "Гастхауза Фрейд".
- Отель "Нью-Гэмпшир"? - спросила Визгунья Анни, проститутка, которая приходила
самой первой (и уходила самой последней).
- Меняемся в соответствии со временем? - спросил Старина Биллиг, радикал. -
Закатать рукава и жить с улыбкой. Отель "Нью-Гэмпшир", по мне, звучит неплохо.
- Очередная фаза, очередная фаза, - сказал порнограф Эрнст.
- Блестящая идея! - воскликнул Фрейд. - Подумай только, как это зацепит
американских клиентов! И никакого больше антисемитизма, - сказал старик.
- И никаких больше антифрейдистов, пугающихся названия, - сказал Фрэнк.
- А как, черт подери, ты думал, он его еще назовет? - сказала мне Фрэнни. - Это же
отцовский отель, разве не так? - спросила она.
Привинчен на всю жизнь, как сказал бы Айова Боб.
- Думаю, очень мило, - сказала Лилли. - Приятный штрих, маленький, но милый.
- Милый? - сказала Фрэнни. - О господи, у нас проблемы: Лилли думает, что это
мило.
- Сентиментально, - философски заметил Фрэнк. - Но какая разница...
Я подумал, что если еще раз услышу это его "какая разница" или "это не играет роли", то
закричу; сымитирую даже не оргазм, а что покруче. И снова, в очередной раз, я был спасен
медведицей Сюзи.
- Смотрите, ребята, - сказала Сюзи, - ваш отец сделал шаг в практическом
направлении. Вы представляете, сколько туристов из США и Англии найдут это название
успокаивающим?
- Это правда, - мило согласилась Швангер. - Для британцев и американцев это
восточный город. Сама архитектура некоторых церквей, эти ужасные купола-луковки... и все
его жизненные связи непонятны для Запада... для тех, кто приехал с такого далекого Запада,
что даже Центральная Европа кажется Востоком. К вам потянутся робкие души, - пророчила
Швангер, как будто сочиняла новую книгу о беременности и абортах. - Отель
"Нью-Гэмпшир" будет для них звучать знакомо. Знакомо, как дом.
- Блестяще, - сказал Фрейд. - Добро пожаловать, робкие души, - вздохнул он и
протянул руку, чтобы потрепать ближайшую голову.
Он наткнулся на голову Фрэнни и потрепал ее, но большая мягкая лапа медведицы Сюзи
оттолкнула его руку в сторону.
Я привыкну к этому, к этой лапе собственника. Таков мир: то, что с первого взгляда
поражает нас своей странностью, потом становится совершенно обычным явлением и даже
успокаивает. И наоборот - то, что кажется с первого взгляда успокаивающим, становится
странным. Но я не мог не согласиться, что медведица Сюзи влияет на Фрэнни благотворно.
Если Сюзи сможет удержать Фрэнни от Эрнста, я уже буду ей благодарен; не слишком ли это
много - ожидать, чтобы медведица Сюзи уговорила Фрэнни перестать писать Чипперу Доуву?
- Фрэнни, как ты думаешь, ты лесбиянка? - спросил я ее в безопасной темноте
Крюгерштрассе (установленная отцом мигающая вывеска барахлила: ОТЕЛЬ
"НЬЮ-ГЭМПШИР"! ОТЕЛЬ "НЬЮ-ГЭМПШИР"! ОТЕЛЬ "НЬЮ-ГЭМПШИР"! - снова и
снова розовым неоном).
- Сомневаюсь, - тихо сказала Фрэнни. - Думаю, я просто люблю Сюзи.
Я, конечно, сразу же подумал, что раз Фрэнк у нас гомосексуалист, а теперь и Фрэнни
"спуталась" с медведицей Сюзи, то, может быть, всего лишь вопрос времени, прежде чем и мы
с Лилли обнаружим у себя подобные наклонности. Но, как всегда, Фрэнни прочитала мои
мысли.
- Это совсем не то, - прошептала она мне. - Фрэнк в этом убежден. А я ни в чем не
убеждена, кроме, может быть, того, что это для меня проще.
Я имею в виду, сейчас мне проще любить кого-нибудь одного со мной пола. Это не так
серьезно, чтобы к этому нужно было специально готовиться, как-то убеждать себя - да и риска
меньше, - сказала она. - С Сюзи я чувствую себя безопасней, - прошептала она. - Вот,
наверно, и все. Мужчины совсем другие, - сказала Фрэнни.
- Фаза такая, - говорил по любому поводу Эрнст, расхаживая по отелю.
Фельгебурт, окрыленная нашей реакцией на "Великого Гэтсби", стала читать нам "Моби
Дика". Из-за того, что произошло с матерью и Эггом, слушать про океан нам было трудно, но
мы справились; мы сосредоточили свое внимание на ките и, главное, на китобоях (у каждого из
нас был свой любимый китобой) и внимательно следили за Лилли, ожидая, что она отождествит
отца с Ахавом.
- А может быть, она сравнит Фрэнка с белым китом, - прошептала мне Фрэнни.
, Но Лилли нашла там для нас Фрейда.
Однажды вечером, когда портновский манекен стоял по стойке "смирно", а Фельгебурт
монотонно гудела - как море, как прибой, - Лилли сказала:
- Слышите? Ш-ш-ш!
- Что? - спросил Фрэнк, будто призрак; мы все знали, что именно так сказал бы Эгг.
- Лилли, оставь, - прошептала Фрэнни.
- Нет, послушайте, - сказала Лилли.
И на миг нам почудилось, что все мы лежим в спальных гамаках в матросском кубрике и
слушаем, как над головой у нас беспокойно бродит Ахав со своей искусственной ногой.
Деревянные удары, костяной стук. Это была просто бейсбольная бита Фрейда; он слепо
ковылял по этажу над нами, навещая кого-то из проституток.
- Кого он навещал? - спросил я.
- Старину Биллиг, - ответила медведица Сюзи.
- Старуха для старика, - сказала Фрэнни.
- Думаю, это очень мило, - сказала Лилли.
- Я имела в виду - сегодня Старину Биллиг, - сказала медведица Сюзи.
- Он ко всем ходит? - поинтересовался Фрэнк.
- Только не к Иоланте, - сказала Сюзи. - Она его пугает.
- Она и меня пугает, - сказал я.
- И конечно, не к Черной Инге, - сказала Сюзи. - Фрейд ее не видит.
Мне не приходило в голову навестить проститутку, одну или всех. Ронда Рей все же была
не такая, как они. С Рондой Рей был секс с дополнительным вознаграждением, а здесь, в Вене,
секс был бизнесом. Я мог мастурбировать, представляя Иоланту; это было достаточно
возбуждающе. А поздними летними вечерами это могла быть и Фельгебурт. Чтение "Моби
Дика" было таким грандиозным экспериментом, что Фельгебурт приходилось вечерами
задерживаться подолгу. Мы с Фрэнком провожали ее домой. Она снимала квартиру в
обветшавшем доме за Ратхаузом , около университета, и не любила пересекать
Кернтнерштрассе или Грабен по вечерам одна, потому что иногда ее принимали за
проститутку.
Тот, кто принимал Фельгебурт за проститутку, должен был обладать изрядным
воображением; ведь она была такой очевидной студенткой. Не то чтобы она не была
хорошенькой, просто она не придавала значения своей внешности. На все свои физические
достоинства она или не обращала внимания, или скрывала их. Ее волосы были пышными, но и
в тех редких случаях, когда они были чистыми, они все равно были неухожены. Она носила
голубые джинсы и свитерок, закрывающий горло, или футболку, а усталость вокруг ее рта и
глаз говорила о том, что она много читает, много пишет и много думает, думает о чем-то
большем, чем собственное тело, его заботы и радости. Она, казалось, была того же возраста, что
и Сюзи, но слишком серьезна, чтобы быть медведем. Ее презрение к ночной жизни отеля
"Нью-Гэмпшир" определенно граничило с тем, что Эрнст назвал бы "отвращением". Когда был
дождь, мы с Фрэнком провожали ее только до трамвайной остановки на Рингштрассе напротив
оперы; но когда погода была хорошая, мы шли через площадь Героев и поднимались по кольцу
до университета. Тогда мы были просто тремя ребятами, находящимися под свежим
впечатлением от прочитанного про китов, идущими под большими зданиями города, который
был для всех нас слишком стар. В такие вечера в большинстве случаев казалось, что Фрэнка с
нами и нет.
- Лилли всего лишь одиннадцать, - говорила Фельгебурт. - Удивительно, что она так
любит литературу. Это-то и может ее спасти. Отель для нее - совсем не подходящее место.
- Wo ist die Gemьtlichkeit? - пропел Фрэнк.
- Вы очень хорошо относитесь к Лилли, - сказал я мисс Выкидыш. - А свою семью
завести не думали?
- Четыреста шестьдесят четыре! - пропел Фрэнк.
- Я не хочу заводить детей, пока не произойдет революция, - без тени юмора ответила
она.
- Как ты думаешь, я нравлюсь Фельгебурт? - спросил я Фрэнка однажды вечером,
когда мы возвращались домой.
- Подожди, пока начнутся занятия в школе, - предложил Фрэнк. - Тогда найдешь
хорошенькую девочку своего возраста.
Таким образом, хоть я и жил в венском борделе, моя половая жизнь мало чем отличалась
от половой жизни большинства американцев, которым в 1957 году было пятнадцать лет; я
дрочил, представляя себе самых опасно-грубых проституток, и провожал молодую "старшую"
девушку до дома, ожидая того дня, когда смог бы поцеловать ее или хотя бы взять за руку. Я
ожидал, что "робкие души", постояльцы, которые (по предсказанию Швангер) потянутся к
отелю "Нью-Гэмпшир", будут вроде меня. Но это оказалось не так. Время от времени они
приезжали на автобусах: странные группы, приехавшие с организованным туром, а некоторые
туры были такими же странными, как и сами группы. Библиотекари из Девона, Кента и
Корнуолла; орнитологи из Огайо - эти наблюдали аистов в Русте. Они все были настолько
пунктуальны в своих привычках, что дружно ложились спать до того, как начинали работать
проститутки; они спали всю ночь, не обращая внимания на ночную суматоху, а утром часто
были уже готовы к выезду прежде, чем Визгунья Анни провизжит свой последний оргазм,
прежде, чем явится радикал Старина Биллиг с отблеском нового мира в его близоруком
мысленном взоре. Группы отличались рассеянностью, и Фрэнк зарабатывал дополнительные
деньги, устраивая некоторым из них "пешие экскурсии". Группы не доставляли хлопот, даже
Японское мужское хоровое общество, которое хором обнаружило проституток и использовало
их тоже хором. Ну и шумное, странное было это время: постоянное траханье и постоянное
пение! Японцы привезли с собой множество фотоаппаратов и фотографировали всех подряд, и
всю нашу семью тоже. Фрэнк до сих пор досадует, что всеми нашими венскими фотографиями
мы обязаны лишь Японскому мужскому хоровому обществу. На одной фотографии Фельгебурт
с Лилли и, конечно же, с книгой. Есть трогательная фотография двух Старин Биллигов; они
выглядят, как сказала бы Лилли, "милой" пожилой парой. Есть Фрэнни, опирающаяся на
сильное плечо медведицы Сюзи, Фрэнни выглядит несколько исхудавшей, но нахальной и
сильной, "подозрительно самоуверенной" - вот как охарактеризует ее Фрэнк в этот период.
Есть любопытная фотография отца и Фрейда. Глядя на нее, складывается впечатление, что они
собрались играть одной бейсбольной битой и спорят, кто будет бить следующим, и прервали
свой спор только на мгновение, чтобы сфотографироваться.
Я с Черной Ингой. Помню того японского господина, который попросил меня и Ингу
встать рядом; мы сидели внизу и играли в девятку, но японец сказал, что не хватает освещения,
и нам пришлось встать. Получился несколько неестественный момент. Визгунья Анни
продолжает сидеть за столом; в той части стола, где света было достаточно, перепудренная
Бабетта шепчет что-то Иоланте, которая стоит несколько в стороне, сложив руки на своей
впечатляющей груди. Иоланта так и не освоила игру в девятку. На фотографии она выглядит
так, будто собирается всех разогнать. Помню, что японцы тоже ее боялись, возможно, потому,
что она была намного больше любого из них.
Эти фотографии, единственные наши фотографии за 1957-1964 годы, когда мы жили в
Вене, примечательны тем, что все знакомые нам люди изображены на них с одним или двумя
японцами, то есть с кем-то, кто совершенно нам незнаком. Даже порнограф Эрнст,
прислонившийся к машине. А вот рядом с ним облокотился на капот Арбайтер, а эти ноги,
торчащие из-под переднего бампера старого "мерседеса", принадлежат тому, кого мы называли
Ключ; на всех фотографиях у Шраубеншлюсселя изображены только ноги. А машину
окружают японцы - чужаки, которых никто из нас больше никогда не увидит.
Могли ли мы тогда понять - внимательнее присмотревшись к фотографии, - что это
была не обычная машина? Кто слышал когда-нибудь о "мерседесе", пусть даже и старом,
который требовал бы к себе такого внимания? Герр Ключ все время или лежал под машиной,
или крутился вокруг нее. И почему это одна-единственная машина, принадлежащая
Симпозиуму, требовала такой заботы - ведь выезжала она очень редко? Глядя на нее уже
теперь... ну, на фотографии все очевидно. Трудно смотреть на эту фотографию и не понимать,
чем на самом деле был этот "мерседес".
Бомбой. Вечно переделываемой, на той или иной стадии доводки, но всегда готовой к
действию бомбой. Вся машина была бомбой. И этот безымянный японец, присутствующий на
всех наших фотографиях, на единственных фотографиях, которые у нас остались... ну, теперь
легко видеть в этих незнакомцах, в том иностранном господине, символ безымянного ангела
смерти, сопровождавшего автомобиль. Подумать только, мы, дети, годами отпускали шутки о
том, какой, должно быть, плохой механик Шраубеншлюссель, коли он с таким постоянством
копается в "мерседесе"! В то время как на самом деле он был эксперт! Мистер Ключ был
экспертом по бомбам; все эти семь лет бомба каждый день была готова к действию.
Мы так никогда и не узнаем, чего они ждали, - какой момент должен был созреть, если
бы мы не вынудили их поторопиться. Реконструировать происшедшее мы можем только по
японским фотографиям, а историю они рассказывают темную.
- Что ты помнишь о Вене, Фрэнк? - спросил я у него; я постоянно его об этом
спрашиваю.
Он ушел в свою комнату, побыл н
...Закладка в соц.сетях
