Жанр: Электронное издание
Irvinjo5
... сказал бы Фрэнк, "да какая,
собственно, разница".
Разница была в том, что Чиппер Доув купился. Рути начала осторожно почесывать Сюзи
за ушами.
- Видишь его? Видишь его, вон того, вон там? - ласково говорила Рути.
И медведица Сюзи начала перебирать лапами и раскачиваться; она начала принюхиваться
к Чипперу Доуву.
- Эй, послушай, - обратился ко мне Доув.
- Лучше не делай резких движений, - предупредил я его. - Медведи этого не любят.
Доув застыл как вкопанный. Сюзи, как будто спешить ей было совершенно некуда, стала
неторопливо его обнюхивать. Фрэнк, утомленный, рухнул на кровать в спальне.
- Я дам тебе совет, - сказал Фрэнк Чипперу Доуву. - Ты научил меня трахаться с
грязью, так я дам тебе совет насчет медведицы, - сказал Фрэнк.
- Эй, послушай... - вполголоса обратился ко мне Чиппер Доув.
- Главное, - сказал Фрэнк, - не дергаться. Ничему не сопротивляться. Медведи очень
не любят сопротивления.
- Просто, мужик, соглашайся на все, - проворковала Рути.
Я подошел к Доуву и расстегнул его ремень; он начал было меня останавливать, но я
сказал:
- Без резких движений.
Медведица Сюзи ткнулась мордой ему в пах, и в этот же момент его брюки с мягким
хлопком упали на ковер.
- Советую задержать дыхание, - крикнул Фрэнк из спальни.
Настал момент появиться Лилли. И она появилась. Для Доува это выглядело так, будто
она вошла из коридора, воспользовавшись собственным ключом от номера.
Мы все уставились на карлицу-медсестру. Лилли выглядела сердитой.
- Я прямо как знала, Фрэнни, ты опять за свое, - сказала Лилли своей пациентке.
Фрэнни сжалась на кушетке и повернулась ко всем нам спиной.
- Вы ей сиделка, а не мать, - огрызнулся я на Лилли.
- Ей от этого только хуже! Это ваше безумное насилие, насилие, насилие! -
напустилась на меня Лилли. - Каждый раз, как у этой медведицы течка, вы затаскиваете сюда
кого ни попадя и насилуете. А я одно могу сказать: мисс Берри от этого лишь хуже.
- Но это единственное, что ей нравится, - капризно заметил Фрэнк.
- И очень плохо, что ей нравятся подобные вещи, - заметила Лилли, как упрямая, но
добрая сиделка, которой на самом деле и была.
- Да ну, бросьте, - сказал я. - Сегодня особый случай. Это тот, который изнасиловал
ее! - крикнул я Лилли.
- Он заставил меня сношать грязную лужу! - пожаловался Фрэнк.
- Если мы сейчас сможем изнасиловать его, - упрашивал я Лилли, - даю слово,
больше мы никогда и никого не будем насиловать.
- Обещания, обещания, - сказала Лилли, складывая свои маленькие ручки на маленькой
груди.
- Мы обещаем! - закричал Фрэнк. - Еще только разок. Только этого, и все.
- Эрл! - проворчала Сюзи, и мне показалось, что Доув сейчас упадет замертво.
Сюзи энергично фыркала, обнюхивая чипперовский пах. Казалось, медведица говорит,
что она тоже очень заинтересована именно этим.
- Пожалуйста! Пожалуйста! - закричал Доув. Сюзи сшибла его с ног и всем весом
навалилась ему на грудь. Наложила свою огромную лапу, настоящую лапу, как раз на его
промежность.
- Пожалуйста, - умолял Доув. - Пожалуйста, не надо! Пожалуйста!
И на этом Лиллин сценарий заканчивался. Именно в этом месте мы должны были
остановиться. Ни у кого больше не оставалось ни одной реплики, кроме Лилли.
Просто Лилли должна была сказать: "Больше не будет никаких изнасилований, никаких
- это окончательно". А я должен был взять Доува за шиворот и вышвырнуть в коридор.
Но Фрэнни встала с кушетки и, растолкав всех, подошла к Доуву.
- Достаточно, Сюзи, - сказала Фрэнни, и Сюзи отпустила его. - Надень штаны,
Чиппер, - сказала ему Фрэнни. Он попробовал встать, но упал и снова поднялся, натягивая
брюки. - А в следующий раз, когда ты снимешь брюки - все равно для кого, - сказала
Фрэнни Чипперу Доуву, - я хочу, чтобы ты подумал обо мне.
- Подумал обо всех нас! - сказал Фрэнк, выходя из спальни.
- Запомни нас, - сказал я Чипперу Доуву.
- Если ты увидишь нас снова, - сказала ему Большая Рути, - лучше перейди на другую
сторону. Любой из нас может убить тебя, парень, - прозаично сказала она ему.
Медведица Сюзи сняла свою медвежью голову; ей никогда больше не понадобится ее
носить. Отныне медвежий костюм будет служить только для развлечения. Она посмотрела
прямо в глаза Чипперу Доуву. Первоклассная истеричка номер один по кличке Стерва встала с
ковра и тоже подошла поглядеть на Чиппера Доува. Она смотрела на него так, будто хотела
получше его запомнить, затем пожала плечами, закурила сигарету и отвернулась.
- Не проходи мимо открытых окон! - крикнул Фрэнк уже в коридор, после того как
Доув нас покинул.
Он шел, придерживаясь за стенку. Мы не могли не заметить, что он обмочился. Чиппер
Доув брел как пациент с потерей ориентации, ищущий в больничном коридоре туалет; он шел,
абсолютно не зная, что ждет его в туалете, словно не был уверен, что догадается, что надо
делать, когда встанет перед писсуаром.
Мы все ощущали то первое чувство разочарования, мимо которого не может пройти ни
одно честное исследование мести. Что бы мы ни сделали, это никогда не будет таким ужасным,
как то, что он сделал с Фрэнни, а если будет - значит, мы перестарались.
До конца моих дней у меня останется ощущение, что я держу Чиппера Доува под мышки,
и его ноги висят в нескольких дюймах над Седьмой авеню. Ничего больше с ним и нельзя было
сделать - только поставить на место; с ним никогда ничего нельзя будет сделать: наших
Чипперов Доувов мы только приподнимаем и ставим на место, раз за разом.
Итак, Лилли доказала свои способности, сочинив настоящую оперу, настоящую сказку.
Сюзи сыграла свою роль до конца, исчерпала свою медвежью сущность; теперь она хранит
медвежий костюм только из сентиментальности и для того, чтобы забавлять детей, ну и,
конечно, для Хэллоуина. Отец получит на Рождество собаку-поводыря. Это будет его первая из
многих собак. А когда у него появится животное, с которым можно поговорить, он сразу же
решит, чем будет заниматься оставшуюся жизнь. - Ну вот, наступает наша оставшаяся
жизнь, - скажет Фрэнни с благоговейной нежностью. - Наша долбаная оставшаяся жизнь
наконец наступает, - скажет она.
В тот день, когда Чиппер Доув вышел из "Стэнхоупа" и побрел обратно в свою "фирму",
казалось, что мы все выживем, те из нас, кто остался; казалось, мы всё для этого сделали.
Фрэнни теперь была вольна выбирать свою жизнь, у Лилли и Фрэнка имелась избранная ими
карьера, или, как они шутили, это карьера выбрала их. Я знал, что диплом по американской
литературе, полученный в Венском университете, никого здесь не впечатлит, - но что мне еще
оставалось, кроме как присматривать за отцом да подставлять атлетическое плечо сестрам и
брату, когда им потребуется облегчить ношу?
Что мы все забыли в предрождественских хлопотах, в нашей отчаянной борьбе с
Чиппером Доувом, так это тень, преследовавшую нас с самого начала. В любой сказке, когда ты
думаешь, что уже выбрался из леса, оказывается, что ты в еще более глухом лесу; только ты
начинаешь думать, что лес уже позади, выясняется, что ты по-прежнему там.
Как мы могли так быстро забыть урок мышиного короля? Как мы могли забросить старую
собаку нашего детства, нашего дорогого Грустеца - так же ловко, как Сюзи сложила и убрала
свой медвежий костюм, сказав: "Ну вот. С этим покончено. Теперь начнется совсем новая
игра"?
Отмечая праздник первого вина нового урожая, венцы поют так называемые Heurigen
Lieder - "песни молодого вина". Мне особенно запомнилась одна из них, очень типичная для
людей, которых так хорошо понимал Фрейд: в их песнях сквозит желание смерти. Мышиный
король, без сомнения, когда-то напевал эту песенку:
Verkauft's mei G'wand, Ich Fahr' in Himmel.
Продай мои старые одежды, я ухожу на небеса.
Когда медведица Сюзи увела своих подруг обратно в Вилидж, мы с Фрэнком, Фрэнни и
Лилли вызвали старую добрую обслугу и заказали шампанское. Теперь, когда мы познали
сладковатый вкус нашей мести Чипперу Доуву, детство казалось нам лежащим за спиной
чистым озером. Мы чувствовали, что свободны от печали. Но один из нас даже тогда, должно
быть, напевал эту песню. Один из нас тайно мурлыкал мотив:
ЖИЗНЬ СЕРЬЕЗНАЯ ШТУКА, НО ИСКУССТВО ЗАБАВА
Мышиный король был мертв, но - для одного из нас - не забыт.
Я не поэт. Я даже не писатель в нашей семье. Дональд Джастис станет литературным
героем Лилли: он заменит даже чудесную концовку "Великого Гэтсби", которую Лилли так
часто нам читала. Дональд Джастис красноречивее всех выразит вопрос, главнейший для нашей
гостиничной семьи. Мистер Джастис спросит:
Как о судьбе сказать - и, в частности, о нашей - Как не о чем-то, что простого проще?
Добавим тогда в наш список судьбу. Особенно в семьях судьба "простого проще".
Грустец не тонет; любовь тоже; и, в дальней перспективе, судьба. Она тоже не тонет.
ГЛАВА 12. Синдром мышиного короля; последний отель
"Нью-Гэмпшир"
И вот эпилог; у всего есть эпилог. В мире, где любовь и грусть не тонут, существует
множество эпилогов, и некоторые из них длятся и длятся. В мире, где судьба пробивает себе
дорогу с помощью мускулов, некоторые эпилоги бывают очень краткими.
- Сны - обманчивое исполнение подавленных желаний, - объявит отец на пасхальном
обеде в нью-йоркской квартире Фрэнка в 1965 году.
- Ты опять цитируешь Фрейда, папа, - скажет ему Лилли.
- Которого Фрейда? - машинально спросит Фрэнни.
- Зигмунда, - ответит Фрэнк. - Из четвертой главы "Толкования сновидений".
Я тоже должен был знать источник, потому что мы с Фрэнком по очереди вечерами
читали отцу. Отец попросил нас прочитать ему всего Фрейда.
- Так что же тебе снилось, папа? - спросила его Фрэнни.
- "Арбутнот-что-на-море", - ответил отец.
Его собака-поводырь, когда мы сидели за столом, держала свою морду у него на коленях,
и каждый раз, когда отец собирался взять свою салфетку, он клал кусок в ожидающую пасть
собаки, и та мгновенно поднимала голову и давала ему взять салфетку.
- Не корми собаку за столом, - сердилась на отца Лилли, но мы все любили эту собаку.
Это была немецкая овчарка с черным чепраком и особо насыщенным
золотисто-коричневым окрасом, доминировавшим на ее породистой морде; она была
невероятно длинномордая, с высокими скулами, так что с виду нисколько не напоминала
Лабрадора. Отец хотел назвать ее Фрейд, но мы решили, что и так все время путаемся, о
котором Фрейде речь. Третий Фрейд, убеждали мы отца, просто сведет всех с ума.
Лилли предложила назвать собаку Юнг.
- Что? Этот предатель! Этот антисемит! - запротестовал Фрэнк. - Где это слыхано,
чтобы существо женского рода называли в честь Юнга? - спросил Фрэнк. - До такого мог бы
додуматься только Юнг, - возмущенно сказал он.
Тогда Лилли предложила назвать собаку Стэнхоуп - в знак своей любви к
четырнадцатому этажу. Отцу понравилась идея назвать собаку-поводыря в честь отеля, но он
предпочел назвать собаку в честь отеля, который ему действительно нравился. И тогда мы все
согласились, что будем звать собаку Захер. Фрау Захер, в конце концов, была женщиной.
У Захер была одна-единственная плохая привычка: класть морду на колени отцу каждый
раз, когда тот садился есть, но отец потакал ей, так что скорее это была плохая привычка отца.
В остальном Захер была образцовым поводырем. Она не бросалась на других животных и,
значит, не волочила за собой отца неизвестно куда; ум ее особенно проявлялся в обращении с
лифтами: она блокировала дверь своим телом, чтобы та не закрылась, пока отец входит в лифт
или выходит. Захер лаяла на швейцара в "Сент-Морице", но в основном вела себя очень
дружелюбно, разве что сторонилась прочих пешеходов. Это были дни, когда в Нью-Йорке не
требовалось убирать за своими собаками на улице, так что отец был свободен от этой
унизительной процедуры, которую, как он и сам понимал, практически не мог бы осуществить.
Между прочим, отец боялся принятия этого закона задолго до того, как о нем заговорили.
- Я хочу сказать, - говорил он, - что если Захер наложит кучу посреди
Сентрал-Парк-Саут, как, по-вашему, я должен эту кучу найти? Достаточно неприятно
подбирать дерьмо за собакой, но если ты к тому же его и не видишь, это вообще невероятно
тяжко. Я не буду этого делать! - кричал он. - Если какой-нибудь добрый
гражданин-законник только попробует заговорить со мной об этом, только предположит, что я
несу ответственность за собачьи испражнения, думаю, я воспользуюсь своей битой!
Но пока мой отец от этого был свободен. К тому времени, когда они приняли закон о
собачьем дерьме, мы уже не жили в Нью-Йорке. В хорошую погоду Захер и отец ходили на
прогулку без сопровождения, они прогуливались между "Стэнхоупом" и Центральным парком,
и мой отец мог позволить себе не видеть собачье дерьмо.
В квартире Фрэнка собака спала на коврике, лежавшем между моей и отцовской
кроватями, и порой в полудреме я задумывался, кому снятся сны - Захер или отцу.
- Итак, тебе снился "Арбутнот-что-на море", - скажет Фрэнни отцу. - А что еще
нового?
- Нет, - сказал отец. - Это бы не старый сон. Я хочу сказать, что в нем не было вашей
матери. Мы не были опять молоды или что-то в этом роде.
- И никаких мужчин в белых смокингах, папа? - спросила его Лилли.
- Нет-нет, - сказал отец. - Я был стар. Во сне я был даже старше, чем сейчас, - сказал
он (ему тогда было сорок пять). - Во сне, - сказал отец, - я просто шел вдоль берега вместе
с Захер. Мы просто прогуливались, обходили весь отель, - сказал он.
- Обходили руины, ты хочешь сказать, - заметила Фрэнни.
- Ну, - хитро сказал отец, - я, конечно, не мог толком разглядеть, в руинах ли все еще
"Арбутнот", но мне казалось, что его восстановили. У меня было такое чувство, что его
полностью отремонтировали, - сказал отец, перенося куски пищи со своей тарелки на колени
и далее в пасть Захер. - Это был совершенно новый отель.
- И клянусь, он был твой, - сказала ему Лилли.
- Вы же сказали, что я могу делать все что угодно, разве не так, Фрэнк? - спросил отец.
- Во сне ты владел "Арбутнотом-что-на-море"? - спросил его Фрэнк. - И он был
полностью восстановлен?
- Все было в ажуре, да, пап? - спросила его
Фрэнни.
- В полном ажуре, - кивнул отец; Захер тоже кивнула.
- Так ты этим хочешь заняться? - спросил я отца. - Хочешь купить
"Арбутнот-что-на-море"?
- Ну, - сказал отец, - название надо будет, конечно, поменять.
- Конечно, - сказала Фрэнни.
- Третий отель "Нью-Гэмпшир"! - воскликнул Фрэнк. - Лилли! - закричал он. - Ты
только подумай! Еще один телесериал!
- Я еще и над первым сериалом толком не поработала, - обеспокоенно сказала Лилли.
Фрэнни присела рядом с отцом, положила руки ему на колени; Захер принялась лизать ей
пальцы.
- Опять? - спросила Фрэнни отца. - Хочешь опять начать все сначала? Ты понимаешь,
что это вовсе не обязательно?
- А что еще мне делать, Фрэнни? - улыбнулся он. - Это последний, обещаю, - сказал
он, обращаясь уже ко всем нам. - Если я не смогу сделать из "Арбутнота" что-то особенное,
то выброшу белый флаг.
Фрэнни взглянула на Фрэнка и пожала плечами; я тоже пожал плечами, а Лилли просто
закатила глаза.
- Ну что же, - сказал Фрэнк. - Для начала надо навести справки, кто там хозяин и
сколько это стоит.
- Я не хочу видеть его, если он там все еще хозяин, - сказал отец. - Не хочу видеть
этого сукина сына.
Отец всегда говорил, что не хочет "видеть" того или сего, а мы всегда сдерживались,
чтобы не сказать ему, что ничего "видеть" он не может.
Фрэнни заявила, что она тоже не хочет видеть человека в белом смокинге, а Лилли
сказала, что она постоянно видит его во сне; она уже устала от него, сказала Лилли.
Это нам с Фрэнком придется нанять машину и проделать весь путь до самого Мэна; по
дороге Фрэнк вздумает учить меня вождению. Мы снова взглянем на руины
"Арбутнота-что-на-море" и отметим, что руины не слишком-то изменились. Интересно, по
каким обычно критериям определяют изменения в руинах после того, как они уже стали
руинами? Однажды превратившись в руины, руины остаются почти неизменными. Мы
обнаружили новые следы вандализма, но заниматься вандализмом на развалинах не очень-то
интересно, и это место почти не изменилось с осени 1946 года, когда мы все прибыли в
"Арбутнот-что-на-море" только для того, чтобы увидеть смерть Эрла.
Мы без труда узнали ту пристань, на которой был застрелен Штат Мэн, хотя пристань, да
и все окружающие ее пристани были перестроены, и на воде появилось множество новых
лодок. "Арбутнот-что-на-море" выглядел как маленький призрачный город, а вот то, что
раньше было изящной старомодной рыбацкой деревушкой, раскинувшейся у подножия отеля,
превратилось в маленький неряшливый туристический городок. Там была пассажирская
пристань, на которой можно было взять напрокат лодку и купить нереисов, а в пределах
видимости частного побережья "Арбутнота-что-на-море" был галечный общественный пляж.
Так как вокруг не было никого, кто бы об этом заботился, "частная" территория фактически
уже не была частной. Когда мы с Фрэнком прибыли туда, две семьи устроили на территории
отеля пикник; одна из них приплыла на лодке, а другая проехала вдоль всего берега на машине,
по той же "частной" дороге, по которой приехали и мы с Фрэнком, мимо выцветшей вывески,
которая все еще сообщала: "Закрыто до начала сезона!"
Цепь, некогда перекрывавшая шоссе, давно была оборвана и оттащена в сторону.
- Сюда надо будет вложить целое состояние, чтобы сделать это место всего лишь
обитаемым, - сказал Фрэнк.
- При условии, что его еще захотят продать, - заметил я.
- Да кто, ради бога, будет за него держаться? - воскликнул Фрэнк.
И только в конторе по недвижимости в Бете, штат Мейн, мы с Фрэнком узнали, что
мужчина в белом смокинге по-прежнему владеет "Арбутнотом-что-на-море" и что он все еще
жив.
- Вы хотите купить недвижимость старика Арбутнота! - воскликнул шокированный
риэлтор.
Мы были в восторге от известия, что "старик Арбутнот" еще существует.
- Я общался только с его адвокатами, - сказал риэлтор. - Они уже несколько лет
пытаются избавиться от отеля. Старик Арбутнот живет в Калифорнии, - сказал нам
риэлтор, - но у него есть адвокаты по всей стране. Тот, с которым я имел дело, в основном
живет в Нью-Йорке.
Мы думали, что нам достаточно будет сообщить нью-йоркскому адвокату о своем
желании приобрести отель, но, когда мы вернулись в Нью-Йорк, адвокат Арбутнота сказал, что
Арбутнот хочет нас видеть.
- Придется ехать в Калифорнию, - сказал Фрэнк. - Судя по всему, старик Арбутнот в
полном маразме, как какой-нибудь Габсбург, но он не хочет продавать отель, не увидевшись с
нами.
- Господи Иисусе, - сказала Фрэнни. - Довольно дорогая поездочка только для того,
чтобы с кем-то там увидеться!
Фрэнк сообщил ей, что Арбутнот оплачивает нашу поездку.
- Он, наверно, просто хочет посмеяться вам в лицо, - предположила Фрэнни.
- Даже не верится, что мне так повезло! - воскликнул отец. - Подумать только, ведь
его все еще можно купить!
Мы с Фрэнком не видели причин описывать ему эти руины и дешевый туризм,
развернувшийся вокруг его заветного "Арбутнота-что-на-море".
- Он все равно ничего этого не увидит, - прошептал Фрэнк.
И я рад, что у отца никогда не будет случая увидеть старого Арбутнота, временно
жившего в отеле в Беверли-Хиллз. Когда мы с Фрэнком прибыли в аэропорт Лос-Анджелеса,
мы взяли напрокат вторую за эту неделю машину и поехали на встречу с престарелым
Арбутнотом.
В апартаментах, к которым примыкал собственный пальмовый сад, мы обнаружили
старика с заботливой сиделкой, не менее заботливым адвокатом (этот был калифорнийским
адвокатом) и, как потом выяснилось, смертельной эмфиземой. Он полусидел в причудливой
больничной койке, полусидел, аккуратно дыша между рядами кондиционеров.
- Люблю Лос-Анджелес, - задыхаясь, сказал Арбутнот. - Здесь не так много евреев,
как в Нью-Йорке. Иначе бы у меня в конце концов выработался иммунитет к евреям, -
добавил он.
Резкий приступ кашля, словно бы напавший на него внезапно (и со стороны), швырнул
Арбутнота на край больничной койки; это выглядело так, будто он подавился целой
индюшачьей ножкой, и казалось, он так и не придет в себя, казалось, его упорный
антисемитизм наконец его погубит (уверен, что Фрейд от этой мысли был бы счастлив), но
приступ кашля прошел так же внезапно, как и начался. Нянечка поправила ему подушки;
адвокат положил на грудь старика некие с виду очень важные документы и протянул
Арбутноту ручку, которую тот взял трясущимися пальцами.
- Я умираю, - сказал Арбутнот мне и Фрэнку, как будто это не было нам ясно с первого
взгляда. На нем была белая шелковая пижама; он выглядел так, словно ему было сто лет, и
весил не более пятидесяти фунтов.
- Они сказали, что они не евреи, - сказал Арбутноту адвокат, указывая на нас с
Фрэнком.
- Вы именно поэтому хотели увидеть нас? - спросил Фрэнк старика. - Могли бы
выяснить это и по телефону.
- Может быть, я умираю, - сказал он, - но я ничего не продаю евреям.
- Мой отец, - заметил я Арбутноту, - был близким другом Фрейда.
- Не того Фрейда, - поспешил пояснить Фрэнк, но старик снова зашелся в приступе
кашля и не услышал того, что сказал Фрэнк.
- Фрейда? - сказал Арбутнот, откашливаясь и сплевывая. - Я тоже знал Фрейда! Это
был еврей - дрессировщик животных. Только евреи не умеют обращаться с животными, -
доверительно сообщил он нам. - Знаете, животные могут говорить, - сказал он. - Они
чувствуют любые человеческие странности, - сказал он. - Тот Фрейд, которого знал я, был
глупым еврейским дрессировщиком. Он пробовал выдрессировать медведя, но медведь его
съел! - восторженно воскликнул Арбутнот и от этого снова зашелся в приступе кашля.
- Такой медведь-антисемит? - спросил Фрэнк, и Арбутнот так рассмеялся, что я
подумал, как бы этот приступ кашля не убил его.
- Я и пытался его убить, - скажет Фрэнк позже.
- Вы, должно быть, сошли с ума, если хотите купить этот участок, - сказал нам
Арбутнот. - Ну то есть вы знаете, где находится Мэн? У черта на куличках! Там нет ни
нормального железнодорожного сообщения, ни воздушного. Ехать туда на машине тоже
ужасно, это слишком далеко и от Нью-Йорка, и от Бостона, а когда вы туда доберетесь, то вода
окажется слишком холодной и мошкара за час зажрет вас до смерти. И классные яхтсмены
больше туда не заходят, ну то есть яхтсмены с деньгами, - сказал он. - Если у вас есть
немного денег, - сказал Арбутнот, - то в Мэне их абсолютно не во что вложить! Там даже
нет проституток!
- И все же нам там нравится, - сказал Фрэнк.
- Они не евреи, а? - спросил Арбутнот своего адвоката.
- Нет, - ответил адвокат.
- По виду трудно сказать, - сказал Арбутнот. - Раньше я определял евреев с первого
взгляда, - пояснил он нам. - Но сейчас я умираю, - добавил он.
- Плохо, - сказал Фрэнк.
- Фрейда не съел медведь, - сказал я Арбутноту.
- Фрейда, которого знал я, съел медведь, - сказал Арбутнот.
- Нет, - сказал Фрэнк. - Фрейд, которого вы знали, был героем.
- Только не тот Фрейд, которого я знал, - раздраженно возразил Арбутнот.
Медсестра заметила у него на подбородке капли слюны и отстраненно, как смахивают
пыль со стола, вытерла ему подбородок.
- Фрейд, которого мы оба знали, - сказал я, - спас Венскую государственную оперу.
- Вена! - воскликнул Арбутнот. - Вена полна евреев! - крикнул он.
- В Мэне их тоже больше, чем раньше, - поддразнил его Фрэнк.
- В Лос-Анджелесе тоже, - сказал я.
- Во всяком случае, я умираю, - сказал Арбутнот. - И слава богу!
Он подписал лежащие у него на груди документы, и его адвокат протянул их нам. Вот так
это и произошло: в 1965 году Фрэнк купил "Арбутнот-что-на-море" и двадцать пять акров
мэнского побережья.
- За гроши, - как потом скажет Фрэнни.
На лице Арбутнота цвело разлапистое пятно почти небесной голубизны, а его уши рдели
алым и лиловым, словно присыпанные старомодным фунгицидом. Казалось, исполинский
грибок поедает Арбутнота изнутри.
- Подождите минутку, - сказал он нам, когда мы уже собрались выходить, и слова
булькающим эхом отдались у него в груди. Нянечка снова поправила ему подушки; адвокат
резко захлопнул атташе-кейс; кондиционеры нагоняли в номер такой холод, что нам с Фрэнком
казалось, будто мы в гробнице, в венской Kaisergruft, где покоятся бессердечные тела
Габсбургов. - Каковы ваши планы? - спросил нас Арбутнот. - Что вы собираетесь там
сделать?
- Это будет тренировочный лагерь коммандос, - сказал Фрэнк Арбутноту. - Для
израильской армии.
Я заметил, как губы адвоката скривились в улыбке; это была особая улыбка, которая
заставила потом нас с Фрэнком посмотреть в документах, которые нам там вручили, фамилию
адвоката. Адвоката звали Ирвинг Розенман, и хоть он и был из Лос-Анджелеса, мы с Фрэнком
были твердо уверены, что он еврей.
Старый Арбутнот не выдавил из себя улыбки.
- Израильские коммандос? - переспросил он.
- Ра-та-та-та! - сказал Фрэнк, изображая пулемет.
Нам показалось, что Ирвинг Розенман сейчас бросится на кондиционеры, чтобы не
рассмеяться.
- Медведи их всех приберут, - странно сказал Арбутнот. - Медведи в конце концов
приберут всех евреев, - сказал он, и безумная ненависть, отпечатавшаяся на его лице, была
такой же старомодной и яркой, как и лиловый, гречишный отсвет на его ушах.
- Приятной смерти, - пожелал ему Фрэнк. Арбутнот снова закашлялся; он хотел что-то
еще сказать, но не смог справиться с кашлем. Он знаком подозвал сиделку, та, похоже,
понимала его кашель без особых трудов; она знаком велела нам покинуть комнату, затем
вышла к нам сама и сказала то, что ее просил передать нам Арбутнот.
- Он сказал, что умрет лучшей смертью, какую только можно купить за деньги, -
сказала она; чего нам, добавил Арбутнот, явно не светит.
Мы с Фрэнком не смогли придумать, что бы нам передать через нянечку Арбутноту. Мы
были довольны уже тем, что оставили его с мыслью об израильских коммандос в Мэне. Мы
попрощались с сиделкой Арбутнота и с Ирвингом Розенманом и улетели в Нью-Йорк с третьим
отелем "Нью-Гэмпшир" в кармане у Фрэнка.
- Именно там его и надо держать, Фрэнк, - скажет ему Фрэнни, - у тебя в кармане.
- Ты
...Закладка в соц.сетях
