Жанр: Электронное издание
Nastya26
...у с братом сидеть, вместо того, чтобы
отпустить меня на море отдыхать.
- Вот именно. То есть у тебя есть выбор: или сделать то, что устраивает твоих
родителей, при этом лишить себя чего-то, какого-то удовольствия, или сделать то,
что их не устраивает, тем самым сознательно обрекая себя на какие-то неприятные
последствия. Ты видишь? Выбор есть. И ты можешь его сделать. А ты говоришь -
конец. Какой же это конец, когда есть выбор? Конец, это когда выбора нет.
- Какой же это выбор, если что так, что эдак у меня получаются неприятности?
- Это верно, - кивнул он, - но в одном случае твои родители довольны, а в другом
- нет. Ты пойми, Элка, человек можно сколько угодно думать, что он - сам по себе
и никого не касается, что он делает или думает, но на самом деле это не так.
Каждый наш поступок, каждое наше слово отзываются на окружающих, это как круги
по воде, понимаешь? И когда мы принимаем решение, как нам поступить, мы всегда
должны исходить из того, что кому-то это может не понравиться, кому-то это
помешает, кому-то наш поступок будет как кость в горле. Это неизбежно, потому
что всегда есть конфликт интересов. Ты вдумайся, не смотри на меня как на
чучело, а вдумайся в то, что я говорю. Даже когда ты покупаешь хлеб в булочной,
ты создаёшь конфликт, потому что через час или через два в эту булочную придет
человек, а хлеба уже не будет. Кончится. Если бы ты не купила свою буханку, ему
бы хватило. А так - не хватило. То есть вольно или невольно, но ты кому-то
помешала, создала неудобства. Конечно, это не значит, что ты не должна ходить в
магазин и делать покупки, я просто привожу тебе элементарный пример. Конфликт
есть всегда. Даже сам факт твоего существования - это уже конфликт.
- Это почему же?
Она так удивилась его словам, что даже перестала злиться. То, что говорил этот
странный парень со странным арабским именем, казалось ей невероятным,
невозможным, нелогичным и в то же время... убедительным, что ли.
- Потому что твоя мама могла не захотеть тебя рожать, она могла не захотеть
беременеть в тот момент, и тогда она забеременела бы в другое время, более
подходящее для нее, может быть, через месяц или через год, и соединились бы
совсем другие хромосомы, и родился бы совсем другой человек. Но родилась ты, и
ты тем самым помешала родиться ему. Понимаешь? Или это слишком сложно для тебя?
- Ничего несложно, - она снова попыталась обидеться, но безуспешно. Ей было
интересно, безумно интересно, и Элла решила просто не обращать внимания на то,
что может показаться обидным. - Только я не понимаю, какое это отношение имеет к
походу?
- Да самое прямое. Когда ты принимаешь любое решение, ты должна держать, в
голове возможность конфликта и взвешивать свою выгоду и неудобства противной
стороны. Посмотри на это под таким углом, и тебе все станет ясно. Когда ты
покупаешь хлеб, тебе, в сущности, наплевать на того человека, которому потом не
хватит этой буханки, ты его не знаешь, его проблемы и его настроение тебя мало
волнуют, кроме того, ты понимаешь, что есть и другие булочные, и в любом случае
без куска хлеба он не останется, поэтому ты с чистой совестью делаешь свою
покупку и идешь домой счастливая и довольная. Теперь проанализируй точно так же
ситуацию с походом.
Вода в кастрюле закипела, Назар встал, чтобы положить в кипяток макароны. Он
убавил огонь в конфорке, бросил щепотку соли и снова сел на место.
- Ну, давай, давай, начинай.
- Ну... если я поеду, то я весело проведу время... с ребятами пообщаюсь... может быть,
с Геной что-то наладится, а то на лекциях он меня почти не замечает, а семинары
у нас в разных группах... Мы с ним только на днях рождения и на институтских
вечерах вместе бываем, но это не то, - начала перечислять свои возможные выгоды
Элла. - Но папа с мамой будут злиться, нервничать, переживать.
- Тебе это безразлично? - Назар бросил на нее быстрый острый взгляд. - Или ты их
любишь, и хочешь, чтобы им было хорошо?
- Люблю, конечно, - без раздумий ответила Элла. - Я их очень-очень сильно люблю.
Только зачем они мне мешают? Они хотят только своего спокойствия. Почему они не
думают о том, чего я хочу?
- А они обязаны?
- Что обязаны? - не поняла она, - Ты о чем?
- Они обязаны думать о том, чего ты хочешь?
- Ну а как же, они же мои родители.
- Вот тут и состоит главная ошибка, - Назар почему-то погрустнел, - Этого никто
не понимает. Я всем пытаюсь объяснить, а меня никто не понимает. Будет жаль,
если ты тоже не поймешь. Запомни, Элка, никто никому ничем не обязан. Никто
никому ничего не должен. Это все мифы, которыми человечеству морочат голову,
чтобы сделать его управляемым и внушаемым. Твои предки хотят собственного
спокойствия, и это их право. Они не обязаны думать о том, чего при этом хочешь
ты. Да, они думают об этом почти всегда, они о тебе заботятся, они часто
спрашивают тебя, хочешь ли ты того или этого, но они не обязаны это делать, они
просто выбрали для себя стараться, чтобы тебе было хорошо. Это их сознательный
выбор, а не долг. Понимаешь? Ты, со своей стороны, хочешь для себя полутора
суток удовольствия, попеть у костра под гитару, поприжиматься плечиком к своему
Геннадию, и ты тоже имеешь на это право, и ты не обязана думать о том, как к
этому отнесутся твои родители. Ты не должна. Тебя нельзя заставить. Но ты можешь
сделать выбор, думать об этом или нет, считаться с предками или не считаться!
Вот и все. Видишь, как все просто? Никаких слов о том, что тебя не выпустят из
дома, никаких слов о том, что это конец, просто выбор. Твой собственный,
сознательный. Больше ничего.
Элла подавленно молчала. Ей никогда не приходило в голову то, что она сейчас
услышала. Ей трудно было это осознать и принять, слова Назара казались ей
бессмысленными, не укладывающимися в ту мораль, в которой она воспитывалась и
жила, но в то же время вся ситуация неожиданно предстала перед ней простой,
очевидной и не имеющей двух решений. Неужели так бывает, что теория совершенно
непонятна, а на практике проста и полезна в применении?
- Где у тебя телефон? - спросила она, стараясь не смотреть ему в глаза.
- В комнате.
- Можно позвонить?
- Конечно.
Она вышла из кухни, нашла телефон и позвонила домой. Трубку взял отец.
- Папа, извини, я вспылила. Я никуда не поеду, если ты против.
- Ты где сейчас? - строго спросил отец.
- В гостях, здесь, недалеко. У девочки из нашей школы.
- Ты не промокла? - в его голосе зазвучала неподдельная забота, и у Эллы слезы
выступили на глазах. - Выскочила в чем была, без дождевика, без зонта...
- Нет, я до дождя успела. Я приду попозже, ладно?
- Эленька... Мы тут с мамой посоветовались... И твои ребята с курса несколько раз
звонили... Одним словом, если ты очень хочешь, поезжай.
Они не обязаны. Они не должны думать о ее удовольствиях и желаниях. И все-таки
они думают. Наступают себе на горло, готовятся провести ночь с валидолом под
языком, лишь бы ей было хорошо. Господи, папа, мама, как я вас люблю! В этот
момент Гена с его гитарой, длинной челкой, стильной рубашкой и сладким голосом
показался Элле таким глупым и таким ненужным, а тот странный парень, что сидел
за стенкой, на кухне, и варил для нее макароны, таким близким и таким
необходимым... К черту поход, у черту костер с песнями и лирические сопли, она не
уйдет отсюда, пока ее пинками не выгонят, она не пожертвует ни одной минутой
пребывания рядом с Назаром.
- Нет, папа, спасибо, но я подумала, что лучше я и правда дома останусь. Завтра
воскресенье, пойдем куда-нибудь все вместе, мы Андрюшке давно обещали в зоопарк
сходить. А потом в кафе-мороженое. Хорошо?
- Хорошо, конечно, - в голосе отца послышалось облегчение. - Андрюшка будет рад.
И мы с мамой тоже, давно мы никуда всей семьей не выбирались. Когда ты придешь?
- Попозже. Я на дне рождения. Вы не волнуйтесь, не ждите меня, здесь совсем
близко, и меня проводят.
- Кто? - отец снова заговорил строго, даже требовательно.
- Да здесь полно ребят, папуля, весь наш бывший класс.
Элла врала легко и уверенно, даже сама от себя такой прыти не ожидала.
- Ну ладно, - он окончательно успокоился.
Она вернулась на кухню, где Назар уже растапливал масло на сковороде и резал
толстыми ломтями "Любительскую" колбасу.
- Как дела? - спросил он, не оборачиваясь.
- Позвонила домой, сказала, что никуда не поеду.
- От сердца оторвала? - насмешливо бросил Назар. - С кровью выдавила из себя
отказ?
- Ты знаешь, как ни странно, нет. Все было легко, как будто только так и может
быть. Я даже удивилась.
Он повернулся к ней, в одной руке нож, в другой - круглый аппетитный ломоть
темно-розовой с белыми кружочками жира колбасы, и неожиданно запел немного
скрипучим высоким голосом:
А я по улице иду как хочу,
А мне любые чудеса по плечу,
Фонари свисают - ешь, не хочу,
Как бананы в Сомали.
Элла расхохоталась весело, от души.
- Это что еще за классика русского романса?
- Никогда не слышала?
- Нет.
- Ну вот, а туда же, авторская песня, гитара, костры... Слушай, пока я добрый:
У окна стою я, как у холста,
Ах, какая за окном красота!
Будто кто-то перепутал цвета,
И Неглинку, и Манеж,
А над Москвой встает зеленый восход,
А по мосту идет оранжевый кот,
И лоточник у метро продает
Апельсины цвета беж...
Потом они вместе жарили колбасу, промывали макароны кипятком и пели хором про
"кожаные куртки, сброшенные в угол", про атлантов, которые "держат небо на
каменных руках", и про товарища Парамонову, которая, как известно, в это время
пребывала за границею.
Потом они жадно и с удовольствием ели, потом Назар угощал ее кофе, сваренным
каким-то особым способом, потом в сумерках, не зажигая света, снова пели все,
что могли вспомнить. А потом как-то так получилось... Ну, в общем, получилось.
Элла в какой-то момент поняла, что очень этого хочет, и когда оно случилось,
была на седьмом небе от счастья.
А потом оказалось, что уже почти одиннадцать часов и нужно идти домой. Назар
проводил ее до подъезда, на прощание легонько сжал ее плечо, и она, очумевшая от
случившегося, окрыленная и полубезумная, взлетела по лестнице и вошла в лифт. И
только дома вспомнила, что Назар ничего не сказал на прощание и даже не попросил
номер ее телефона.
Но это ничего, думала, засыпая, счастливая Элла, он знает, в каком доме и в
каком подъезде она живет, найти ее не составит труда, тем более он же в милиции
работает, свое имя и фамилию она ему назвала, так что нет проблем. Уже завтра,
ну в крайнем случае послезавтра он ей позвонит. Или даже еще лучше - придет с
огромным букетом цветов. Она познакомит его с родителями, против такого кавалера
они возражать не будут, взрослый парень, двадцать три года, высшее образование,
лейтенант милиции, не обормот какой-нибудь.
Но ничего не произошло ни завтра, ни послезавтра, ни через три дня, ни через
неделю. Начались каникулы, в институт ходить не нужно, и Элла целыми днями
простаивала у окна в надежде увидеть его. Иногда видела. Назар шел домой или,
наоборот, из дома. Иногда один, но чаще - с красивой, модно одетой девушкой.
Сердце Эллы сжималось в тугой комок, а потом взрывалось изнутри и разлеталось во
все стороны маленькими жалкими кусочками. Она вспоминала свою мимолетную обиду,
когда в самом начале их знакомства Назар предположил, что она может плакать изза
парня, который вовремя не позвонил. Тогда ей казалось, что она никогда, ни за
что, ни при каких обстоятельствах не стала бы из-за этого расстраиваться. Как же
она ошибалась! Элла продолжала надеяться и ждать, потому что не знала точно, что
это за девушка идет время от времени рядом с Назаром, может, соседка, которой с
ним по пути, или родственница, приехавшая в Москву в отпуск, или еще что-нибудь
такое же неопасное и необидное. Она стояла у окна и ждала, слава богу, родители
целыми днями на работе и не видят ее, а Андрюшка еще слишком маленький, чтобы
что-то понимать и задавать неудобные вопросы.
Примерно через месяц, в субботу, она увидела, как к дому, где жил Назар,
подъехали две "Волги", из одной вышли две средних лет женщины и один мужчина, а
из другой - Назар в черном костюме и та самая девушка в белом свадебном платье.
И еще двое, парень в милицейской форме и молодая женщина.
Элле показалось, что она умирает. Она никому ничего не могла рассказать, она
просто легла в постель и проболела до сентября, до начала занятий в институте.
Родители приглашали к ней самых лучших врачей, но никто так ничего и не понял и
диагноз не поставил. Слово "депрессия" во второй половине шестидесятых было еще
не в ходу, а общесоматические заболевания с состоянием нервной системы и психики
никак не связывались.
Осенью родители велели Элле съездить в музыкальный магазин на Неглинной, купить
Андрюше папку для нот: его отдали в музыкальную школу. Едва миновав Большой
театр и свернув в сторону Неглинной, Элла вспомнила смешную песенку про
"Неглинку и Манеж", и расплакалась прямо на улице. Ей теперь все время было
больно. Купить папку она так и не смогла, она просто не дошла до магазина. Дома
наврала, что ей стало плохо в метро, она отсиделась в вестибюле и вернулась, не
рискнула ехать дальше. Родители, с учетом недавней такой непонятной и длительной
болезни, поверили, пожалели, уложили в постель, принесли горячего сладкого чаю и
вазу с фруктами - яблоки, груши и гроздь бананов. Бананы в то время были большой
редкостью, и Николай Михайлович, которому эти бананы подарил коллега,
вернувшийся накануне из загранкомандировки, искренне радовался, что может
побаловать детей экзотическим фруктом. Элла увидела зеленовато-золотистые плоды
и забилась в истерике, закончившейся судорогами и рвотой. "Фонари свисают - ешь,
не хочу, как бананы в Сомали..."
Она не винила Назара, не считала, что он поступил плохо, потому что помнила его
слова: "никто никому ничего не должен". Да, ей хотелось бы, чтобы он позвонил,
пришел, чтобы искал встречи с ней, чтобы между ними установились долгие и
прочные отношения. Но он ей этого не должен. С этим было трудно смириться, но за
длинные летние дни, проведенные у окна, Элла столько раз воспроизводила в памяти
их встречу, каждое сказанное слово, каждый жест, каждую пропетую вместе ноту,
что постепенно свыклась с теми идеями, которые он пытался ей внушить. Она
признавалась себе, что поняла далеко не все, и далеко не со всем она согласна, и
даже то, что никто никому ничего не должен, кажется ей сомнительным и спорным.
Но Назар думает именно так, и с этим ничего нельзя поделать.
Постепенно она успокоилась. На Неглинке, бывать перестала, но от Манежа деваться
было некуда, Институт стран Азии и Африки находился в аккурат напротив него, на
проспекте Маркса, рядом с юридическим факультетом и Первым медицинским
институтом. К Манежу Элла притерпелась, Неглинку избегала, бананы не ела.
Через год ей показалось, что все прошло. За ней ухаживали юноши и молодые люди,
она ходила с ними в кино и театры, успешно училась, осваивала три языка,
съездила на стажировку, получила распределение во Внешторг, познакомилась с
будущим мужем, сразу после свадьбы уехала с ним в Индию. Она была уверена, что
все позади, но уже через полгода поняла, что никуда ей не деться от Назара с его
внимательными глазами и странными разговорами. Сексуальные впечатления от той
единственной встречи смазались, стерлись, интимные детали Элла помнила плохо,
потому что по неопытности и от переполнявшего ее душевного восторга мало что
могла различить и понять. Было просто хорошо, и все. Ей и с мужем было хорошо.
Возможно, даже лучше, чем с Назаром. Однако когда она попыталась завести с ним
разговор о конфликте и выборе, муж ее не поддержал. Он не понимал, чего она от
него хочет, и ему не было интересно. Она попробовала еще раз, но результат
оказался тем же. Со временем она привыкла мысленно разговаривать с Назаром, он
стал ее постоянным собеседником, особенно по ночам, когда Элла бодрствовала, а
все спали, и говорить было все равно не с кем.
Потом было рождение сына, развод, несколько лет одиночества, разбавленного
периодическими любовными связями, второй брак и второй развод. Она поняла, что
обречена на Назара фамилию которого она не знала, как на неизлечимую болезнь, и
приняла это как данность. Она честно пыталась найти кого-то, кто объяснял бы ей
сложные и непонятные вещи, развивал необычные и непривычные идеи, смотрел на нее
так же внимательно, немного щурясь от напряжения, потому что объяснять такие
вещи всегда трудно и стараешься, чтобы неподготовленный слушатель тебя понял... Go
всеми другими людьми ей было скучно. Элла искала и не находила. Она надеялась,
что сможет быть, как все, сможет жить в браке и растить детей, как это положено,
и не тосковать по случайному знакомому из дома напротив. Но ничего у нее не
получилось. Случайный знакомый вошел в нее, в ее кровь, в ее мозг, растворился в
них и остался навсегда...
- Ты знал, что идешь ко мне? - спросила Элеонора Николаевна, когда они в машине
ехали к Бычкову домой.
- Я был почти уверен. Я помнил твое имя и фамилию, отчества, конечно, не знал,
но зато знал, что у тебя есть младший брат Андрей. В общем, однофамильцев,
конечно, много, и полные тезки встречаются не так уж редко, так что я немного
сомневался. А когда вошел в квартиру, сразу понял, что это ты. Хотя узнать тебя
трудно.
- Старая стала, да? - горько усмехнулась Аля.
- Другая стала. Была смазливенькой пухленькой девчушкой, а стала красивой зрелой
женщиной. И не лови меня на слове, Элка, я стреляный воробей.
- Наджар... когда ты познакомился со своей женой? До нашей встречи или после?
Она задала вопрос, который мучил ее почти сорок лет.
- Конечно, до. Мы с ней к тому времени были знакомы почти год. А что?
- Значит, когда ты со мной... ты уже знал, что скоро женишься?
- Знал. И что это меняет?
- Тогда зачем ты это сделал?
- Дурак был, - он скрипуче засмеялся. - Ну представь, мне двадцать три года, я
бравый лейтенант, мне любые чудеса по плечу и море по колено. А ты ведь сама
этого хотела, разве нет?
- Хотела, - кивнула Элеонора. - А ты?
- И я хотел. Мы оба сделали то, что хотели, и нам было хорошо.
- Но мне потом было плохо...
- Это был твой выбор, - голос его стал жестким и неприятным. - Ты могла
радоваться тому, что провела несколько приятных часов, что не пришлось долго
сидеть под проливным дождем, что ты поела, попела песни, поговорила с интересным
человеком, и в конце концов получила то, чего хотела. К тому же не поссорилась с
родителями. Ты могла радоваться всему этому и думать о том, как удачно сложился
тот день. Но ты выбрала страдать.
Элеонора молчала. Она на некоторое время отвлеклась, выбирая маршрут и
вспоминая, закончен уже ремонт на той улице, по которой она собралась проехать,
или нужно искать объезд.
- Мне очень тебя не хватало, - наконец сказала она спокойно, словно не
признавалась в сокровенном, а сообщала, который час. - За все эти годы никто не
говорил со мной о выборе. Никому это было не интересно. И никто меня не понимал,
когда я пыталась продвинуть эту идею. А она во мне зудела и ворочалась, как
червяк какой-то. Я все время вспоминала то, что ты мне тогда говорил, многого не
поняла, но помнила дословно. С годами стала что-то понимать. Когда жила в Индии,
немножко познакомилась с буддизмом, и то, что ты тогда говорил, стало понятнее.
Потом даже пыталась развивать эти идеи. Только поговорить о них было не с кем.
Наверное, где-то есть такие же люди, как ты, и их, наверное, даже много, но мне
они почему-то не попадались. Не повезло.
Ни в какой ресторан они не пошли, купили продукты в универсаме и отправились к
Назару домой. Рассказывали друг другу, как прожили последние тридцать семь лет,
еще о чем-то говорили и только около полуночи словно спохватились, посмотрели
друг на друга удивленно, потом дружно расхохотались и отправились в постель...
Аля по дороге передумала сразу ехать домой, сменила маршрут и доехала до своей
квартиры. Сердце гулко колотилось, как и каждый раз за последние два года, когда
она выходила из лифта и приближалась к двери. Нет, слава богу, кажется, ничего.
На этот раз - ничего. Может быть, все обойдется, и все это лишь пустые угрозы?
Она вошла в квартиру, быстро обошла все комнаты, кухню, ванную, полила цветы.
Провела пальцем по экрану телевизора, задумчиво посмотрела на тонкий серый слой
пыли, оставшийся на подушечке мизинца. Надо в ближайшее время выкроить полдня и
сделать генеральную уборку.
Внезапно ноги ее подогнулись, голова закружилась, и ей пришлось присесть на
диван, чтобы не упасть. В суете и переживаниях последних двух дней она как-то
ухитрилась не думать о том, что сказал ей Андрей: он нашел свою мать. Сам он
больше не заводил об этом разговор, но это ничего не значит, ее брат не очень-то
делится со старшей сестрой своими планами. Что он собирается делать? Потихоньку,
через третьи руки помогать ей, подкидывать деньги, решать проблемы? Или явиться
к ней с цветами и бутылкой хорошего вина? И тогда она ему расскажет...
Ну и пусть, пусть рассказывает! Или не пусть? Дура она, какая же дура, зачем
ввязалась,в эту историю? Сидела бы себе тихонько, зарабатывала переводами, ни в
чем не нуждалась. И чего ее потянуло? И еще раз дура, потому что надо было
сегодня поговорить об этом с Назаром, посоветоваться с ним. Не сопли жевать,
расписывая, как она страдала от одиночества, не в постель укладываться, а все
ему рассказать. Даже если Назар тоже, как и сама Аля, сочтет, что она виновата,
то перед ним ей не стыдно. Перед братом совестно, он будет переживать, страдать,
ему только повод дай - он и рад сердце себе рвать. Назар не такой, он страданий
не любит, он бы обязательно что-нибудь посоветовал. И нашел бы такие слова,
которые сделали бы вину Элеоноры маленькой и совсем незначительной. Она почемуто
в это верила.
Дурнота прошла, Элеонора Николаевна выпила на кухне стакан воды из-под крана,
выключила всюду свет, заперла квартиру и поехала домой.
Проезжая перекресток, на котором всегда подолгу горел красный свет, она привычно
вытащила из сумочки зеркальце и критически оглядела лицо.
Была смазливая пухленькая девчушка Элка, изучавшая хинди и мечтавшая о жизни за
границей, а превратилась в домохозяйку Алю, старуху с сухим жестким лицом и
твердым подбородком. Назар назвал ее красивой зрелой женщиной, но Аля ни на
секунду этому не поверила.
Потом, уже возле дома, она долго не выходила из машины, пытаясь удержать в
памяти тот час, когда на пассажирском сиденье рядом с ней сидел Назар. Она
прикасалась пальцами к обивке сиденья, и ей казалось, что она чувствует ткань
его плаща и тепло его спины.
Впереди, в конце улицы, появилась знакомая фигура, Аля зацепила ее краем глаза и
сперва даже не поняла ничего, снова задумалась, потом вздрогнула и уставилась на
нее через лобовое стекло. Дина. Идет медленно, походка усталая. Впрочем, у
девочки такой тяжелый неуклюжий шаг, что никогда не знаешь, устала она или
просто так ходит. Длинный просторный плащ, а под ним, наверное, один из ее
любимых балахонов.
Откуда она возвращается? Куда ходила? Опять дождалась, когда Андрей уснет, и
ушла. Алю она не боится, знает, мерзавка, что тетка брата бережет и ничего
такого ему не скажет. Вот и пользуется. Как поступить?
Выйти из машины? Или пересидеть еще несколько минут, подождать, пока Дина войдет
в квартиру и скроется в своей комнате, и только потом прийти, чтобы избежать
очередной разборки? Девчонка вбила себе в голову, что у Али молодой любовник, и
не упускает случая пошипеть по этому поводу. Аля сама виновата, дала повод,
теперь расплачивается. Но чутье у нее просто фантастическое, и если уж раньше
она на пустом месте позволяла себе высказываться на тему "позорных случек", то
что скажет сегодня, если столкнется с теткой?
А что, это даже интересно проверить. Может, и нет у нее никакого чутья? Аля
решительно вышла из машины. Дина была уже в десятке метров от нее и, конечно,
тетку увидела.
- Ну, и откуда ты возвращаешься, позволь полюбопытствовать? - ехидно спросила
Элеонора Николаевна.
Дина остановилась как вкопанная, и Але показалось, что девушка с трудом
удерживается, чтобы не убежать. Куда бежать, дурашка? Домой? Так я тебя и дома
достану. Не домой? А куда? В такое-то время... Четвертый час, скоро утро. Ничего
себе гуляет племяшка!
- Ты... - голос Дины заметно дрожал. - Ты давно здесь стоишь?
- Давно.
Аля вредничала, она просидела в машине от силы минут пять, но негодование на
Дину на миг лишило ее взрослой мудрости.
- И ты видела?..
Интересно, что она должна была видеть? А может быть, попробовать... Сблефовать? И
тогда, наконец, станет понятно, куда и зачем девочка ходит по ночам?
- Видела.
- Ну... и что теперь?
- А что теперь? - Аля прикинулась непонимающей, хотя она и в самом деле ничего
не понимала.
А Дина тем временем, кажется, пришла в себя и опомнилась.
- Будешь мне печень выклевывать? Или отцу скажешь?
Да, выдержке племянницы можно позавидовать, всего несколько секунд растерянности
- и она уже в полной боевой готовности, дерзит, огрызается. А Але скорости
реакции не хватило, не успела она использовать эти несколько секунд. Не надо
было спрашивать: "А что теперь?", время потеряла, а вместе с временем -
наступательную позицию.
- Можно поторговаться, - осторожно сказала она. - Допустим, я отцу не скажу. Что
тогда? Чем ты со мной расплатишься?
Аля говорила медленно, все равно время упущено, теперь можно не спешить, и даже
наоборот, спешить не нужно, нужно быть очень аккуратной и внимательной, чтобы не
выдать себя. Что же такое она должна была видеть? Что увидела бы, если бы
приехала раньше и осталась сидеть в машине? Черт, не надо было домой заезжать!
Ну что ее туда понесло? Ведь только три дня назад проверяла квартиру, все было в
порядке.
- А что ты хочешь? - Дина тоже была настороже, сейчас она даже в своем
бесформенном плаще напоминала готовящегося к решающему прыжку дикого зверька.
- Да, в общем-то, ничего. Мне от тебя ничего не надо. Да и что ты можешь мне
предл
...Закладка в соц.сетях
