Жанр: Электронное издание
Nastya26
... бы вам, конечно, поговорить с ним, но
он так много работает, у него совсем не бывает свободного времени.
- Лучше бы нам поговорить с матерью девочки, - заметила Настя. - Она ведь жива,
не так ли?
- Это невозможно! Она действительно жива, но ее нет в Москве.
- А где она?
- В Германии, - раздался прямо у Насти за спиной ехидный громкий голос, - в
прекрасном курортном городе под названием Баден-Баден. Там еще во времена
Тургенева русская интеллигенция тусовалась, нервы лечила. У них с крепостными
крестьянами столько проблем было, столько нервотрепки, что нигде, кроме как в
Баден-Бадене, они в себя прийти не могли. Очень, знаете ли, большая нагрузка на
психику у них была в России. Вот они в казино и расслаблялись. Водички попьют -
и за рулетку.
Настя вздрогнула и обернулась. На пороге кухни стояла девушка, до того
некрасивая, что даже не верилось. Близко поставленные глаза, длинный нос, узкие
злые губы - и все это на непропорционально широком лице с обвисающими, как у
хомячка, щеками. На девушке был длинный балахон с широкими рукавами из какой-то
яркой материи с цветными разводами.
- Дина! - с упреком воскликнула Лозинцева: - Ну зачем ты так? Познакомьтесь, это
наша Дина, старшая дочь...
Она не успела договорить, потому что девушка довольно невежливо ее прервала:
- Я не ваша. Я вообще ничья. И не надо делать вид, что я для тебя родная.
Настя ошеломленно молчала, переводя глаза с тетки на племянницу.
Она ничего не понимала. Лозинцева резко поднялась, уронила чайную ложку,
нагнулась, чтобы поднять ее. Дина даже не пошевелилась, чтобы помочь тетке. И
снова на помощь пришел Бычков.
- Ну, положим, чья ты есть - это не наше дело. Дело это ваше семейное, вот между
собой и разбирайтесь. А вот скажи-ка, что ты можешь рассказать о Кристине? Ты же
ее с самого рождения видела, она росла рядом с тобой. Элеонора Николаевна нам
тут мало чем помогла, папы твоего дома нет...
- Он мне не папа, - снова перебила Дина, злобно сверкнув глазками.
- Ну извини, я имел в виду Андрея Николаевича. Но его нет, и он нам рассказать
ничего не может. А Ярослав тебе кто?
- Брат, - с вызовом ответила Дина. - По маме. У нас разные отцы. Но Славка
Кристю любил, возился с ней все время, вы лучше с ним поговорите. Папа все время
работал, он ее мало видел, мне она вообще до фонаря была, а Славка про нее все
знал.
Ах, значит, все-таки папа. Девочка просто хочет эпатировать гостей и позлить
тетку. Может, Лозинцев ей и не родной отец, и она об этом знает, но называть его
она привыкла папой. Настя постепенно приходила в себя и под убаюкивающий, чуть
дребезжащий говорок Никотина начинала разбираться в ситуации. Ярослав, значит,
Кристину любил и с ней возился, а Дина, которая была ненамного старше брата, на
младшую сестричку внимания не обращала. Почему? Ревновала? Но почему именно ее,
а не брата, который родился раньше, и, по идее, вся детская ревность и вызванная
ею ненависть должна была достаться именно ему. Была слишком мала, когда родился
брат, чтобы что-то понимать и ревновать, а к тому моменту, когда появилась
Кристина, девочка уже оказалась способной на ревность и ненависть? Все может
быть. Уж не здесь ли зарыт тот камень, о который так боится споткнуться
побледневшая Элеонора Николаевна? Когда погибла Кристина, Дине было пятнадцать
лет. Много это или мало для того, чтобы убить сестру? История показывает, что
вполне достаточно, бывали убийцы и помоложе. А как же Семагин? Он же осужден... А
как же неправосудные приговоры, которые в девяностых годах пачками выносили наши
российские суды, не разбираясь в доказательствах и закрывая глаза на явные
прорехи в следствии? Что вчера сказал разъяренный Шустов? Нашли придурка,
которого побоями заставили взять на себя чужое убийство, чтобы "висяка" не было.
Так, может быть, и Семагин не убивал Кристину Лозинцеву? Восемь девочек убил
действительно он, а вот девятую, последнюю - нет. Ее убил кто-то другой. И
Элеонора Николаевна прекрасно это знает. Хотя там же было изнасилование...
Допустим, Дина могла убить сестру, но не могла же она ее изнасиловать. Да, но
изнасилования могло и не быть, просто был маньяк, которого к тому времени ловили
по всей стране, и поймали его, кстати, через три дня после убийства Кристины. К
тому времени судебно-медицинская экспертиза еще не была закончена, и ее
результаты с благословения начальства сфальсифицировали, чтобы подогнать под
стереотип действий пойманного Семагина, на всякий случай, а вдруг удастся его
сломать и заставить взять на себя еще один труп. Тогда и убийство Кристины можно
не раскрывать, надрываться не надо, и у всех грудь в орденах. Или у Дины мог
быть сообщник, сексуально озабоченный подросток, вместе с которым она и убила
сестру.
Вот черт! Надо же было так влипнуть! Пришли поговорить, называется. Комплексное
монографическое исследование, криминология, психология, диссертация... Слова-то
какие! И что теперь со всем этим делать?
Надо осторожненько и аккуратненько сворачивать разговор на безопасную тропу и
сматываться отсюда. Потом обсудить все соображения с Никотином и принимать
решение. Главное - не торопиться и не делать резких движений. Может быть, ничего
такого и нет, и Кристину Лозинцеву действительно убил маньяк Семагин, а Дина
просто не любила по каким-то причинам младшую сестренку и в силу особенностей
характера не считает нужным это скрывать.
- Ну, раз ты нам про Кристину ничего интересного рассказать не можешь, - журчал
между тем Бычков, - то, может быть, покажешь семейные альбомы с фотографиями?
- Это еще зачем? - Дина грозно сдвинула реденькие бровки, и ее отвисающие щечки
некрасиво дернулись.
- А мы тут с Элеонорой Николаевной их посмотрим, это дело стариковское,
неспешное, глядишь, она что-нибудь и вспомнит интересное. У тебя, наверное,
своих дел невпроворот, а ты тут из-за нас дома сидишь в выходной день, мне даже
и неловко, что мы тебя задерживаем. Ты нам альбомы принеси, а мы уж тут сами
как-нибудь...
- Только там Кристиных фоток нету, - строго предупредила Дина.
- Почему же так? - удивился Назар Захарович.
- Их мама с собой увезла. Ни одной не оставила.
- Но почему? - в свою очередь удивилась Настя. - Разве Андрею Николаевичу не
хотелось бы иметь что-то на память о дочери? Я уж не говорю о Славике.
Насте казалось, что она соблюла все меры предосторожности, не назвала Лозинцева
папой и, памятуя о том, что у Дины другой отец, не сказала, что и Дине, может
быть, хотелось бы иметь на память фотографию сестры.
Но оказалось, что она учла не все. Поистине эта семья была непредсказуема!
- А папе по барабану, - хладнокровно заявила Дина. - Кристя не от него была, а
от маминого любовника. Так что она ему не дочь. По Кристе только одна мама
убивалась, а мы так, терпели.
Ну совсем здорово! Так, может быть, девочку убила вовсе не Дина, а сам Лозинцев?
Не стерпел постоянного напоминания о супружеской, измене и... Или все-таки маньяк
Семагин? О господи, голова кругом идет.
- Так нести альбомы или не надо? - нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу,
спросила девушка.
- Неси, милая, неси, - закивал Никотин. - Мы тут сами все посмотрим, а ты иди
своими делами занимайся.
За все время переговоров Бычкова с Диной Элеонора Николаевна не произнесла ни
слова. Она сидела, замерев в одной позе, словно каменное изваяние, и выражение
ужаса не сходило с ее лица. Настя понимала, что на ее глазах что-то происходит,
что-то невероятное, невозможное, необъяснимое, и от этого терялась, потому что
не могла найти точку опоры, отталкиваясь от которой можно было бы выстроить всю
картину. Да, Лозинцева нервничает, и нервничает так сильно, что воздух,
казалось, вибрирует вокруг нее. С чем это связано? С тем, что неожиданные
Настины догадки верны? А девчонка? Отчего она ведет себя так вызывающе, так
нагло, почему смеет при посторонних людях так грубо и неуважительно говорить о
своих родителях? И почему Элеонора Николаевна ей это спускает, не делая ни
единого замечания? Что за странная семейка? И главное - почему так спокоен
Никотин, словно ничему не удивляется, словно все идет так, как надо, как
положено? Он ведь куда опытнее Насти, он был ее наставником, и не может быть,
чтобы он не подумал о том, о чем подумала она сама. Ведь это же очевидно, это
просто в глаза бросается! Мать оставляет детей мужу и уезжает на постоянное
жительство за границу. Вдруг, ни с того ни с сего, на ровном месте. Меньше чем
через год после гибели младшего ребенка. А говорят, что совместно пережитое горе
сплачивает людей... Почему она внезапно уехала? Уж не потому ли, что знала: рядом
с ней, бок о бок живет убийца Кристины, будь то муж или старшая дочь? Бычков
должен был задуматься об этом, а он, судя по словам, которые он произносит, и по
тону, которым он произносит эти слова, думает совсем о другом. Что происходит,
черт возьми?
Или он видит и понимает что-то такое, чего она, Настя, не чувствует?
Дина вскоре вернулась, неся в руках один-единственный фотоальбом, правда,
большой, толстый. Молча положила на стол, резко повернулась, отчего широкие полы
просторного балахона взвихрились вокруг ее ног, неприятно резанув глаза
сочетанием оранжевого, грязно-коричневого и ядовито-зеленого цветов. И покинула
высокое собрание.
- У окна стою я, как у холста... - пробормотал Никотин.
Лицо Лозинцевой еще больше побледнело, она быстро вскинула на Бычкова
напряженные глаза.
- Что вы сказали?
- Да песенка такая была во времена моей молодости, смешная... Вы, наверное, не
помните. "Будто кто-то перепутал цвета, и Неглинку, и Манеж, за окном встает
зеленый восход, по мосту идет оранжевый кот и лоточник у метро продает апельсины
цвета беж..." Посмотрел на платье вашей племянницы и вспомнил. Она у вас всегда
так экстравагантно одевается или только для гостей?
- Всегда. Вернее, в последние годы, после того, как ее мать уехала. А до того
одевалась как все.
- Для нее отъезд матери был, наверное, огромной травмой, - сочувственно покивал
головой Никотин. - Вы мне еще чайку не нальете?
- Да-да, конечно, - Лозинцева торопливо поднялась со своего места, захлопотала
возле чайника. - Конечно, Диночка очень переживала, ведь мать была ее
единственным кровным родственником, и после ее отъезда девочка осталась с
совершенно чужими людьми. То есть никто вокруг так не считал, ее все
воспринимают как родную, и мой брат, и Славик, и я, и наша мама, но Дина думает
именно так. Она здесь чужая, она никому не нужна, и ее никто не любит. Поэтому и
ведет себя так глупо. Вы не сердитесь на нее.
- Скажите, а в вашей семье что, вообще никаких тайн нет? - спросила Настя. - Вот
смотрите, я записывала с ваших слов: Дина родилась в восемьдесят пятом году, ее
мать и ваш брат поженились в восемьдесят седьмом, но вместе жили с самого
рождения Дины. Как так получилось, что девочка знает, что она Андрею Николаевичу
неродная? Неужели она в два годика все понимала? Никогда не поверю.
- Ей сказали. От нее никогда не скрывали, что Вера собиралась замуж за другого и
родила Дину именно от него.
- Но почему? - недоумевала Настя. - Зачем это нужно было?
- У нас в семье так принято. Андрей ведь тоже приемный у моих родителей, и они
этого не скрывали. Мы с ним так воспитаны, и он в собственную семью принес те
правила, которые выработались в нашей семье. Никаких секретов.
- А то, что сказала ваша племянница о Кристине? Неужели правда?
- О том, что Вера родила ее не от Андрея? Да, и это правда.
- Как же так получилось, что дети об этом знали? Кто им сказал?
- Андрей. Да и Вера не отрицала, там никаких сомнений не было, все было
совершенно очевидным.
- И все-таки я не понимаю, - упрямо стояла на своем Настя. - Это могло быть
очевидным для Андрея Николаевича и даже, может быть, для вас, но для детей...
Кристина родилась в девяносто третьем, Дине было восемь лет, Ярославу - почти
шесть, о каких сомнениях или их отсутствии может идти речь? Откуда дети в таком
возрасте могли знать, спят их родители вместе или нет? Откуда им знать, могла
мама забеременеть от папы или не могла? То, что Андрей Николаевич принял
Кристину, как свою родную дочь, - это его дело, его решение. Но зачем детям-то,
сказали о том, что она не от него? Вот я чего понять не могу. Вы простите,
Элеонора Николаевна, что я так цепляюсь, к вам, но мне важно понять, какой была
Кристина, а для этого я должна восстановить всю картину семейной aтмосферы и
взаимоотношений в этой семье, чтобы потом понимать, как формировался ее
характер, ее менталитет. Понимаете?
- Понимаю, - вздохнула Лозинцева. Насте показалось, что она немного
успокоилась. - Наш отец всю жизнь служил в разведке, и он накрепко внушил нам,
что, если человеку есть, что терять, он должен жить без секретов. Иначе
появляется повод для шантажа. Если ему терять нечего, тогда другое дело. Отцу
было что терять, вы не поверите, но для того, чтобы усыновить Андрюшу, ему в
свое время пришлось получать разрешение руководства, и разрешение это он
получил, только дав слово, что усыновление не будет тайной. И Андрею было что
терять, когда родилась Кристина, он к тому времени был уже довольно
состоятельным человеком, а со временем стал еще богаче, Отец же Кристины -
человек ненадежный, сомнительных нравственных качеств, и у Андрея были все
основания бояться... ну, вы сами понимаете, чего. Для моего брата не существует
понятия "кровные" и "некровные", он умеет любить людей просто так, независимо от
степени родства, но он - человек разумный и предусмотрительный. Этот Воркуль -
неудачливый бизнесмен, и он мог попытаться тянуть из Андрея деньги под угрозой
разглашения тайны.
- Воркуль? - вскинула брови Настя.
- Валерий Воркуль, любовник Веры, отец Кристины.
Настя сделала еще одну пометку в блокноте. Валерий Воркуль. Интересно, знал ли
он о том, что у него растет дочь? И если знал, то виделся ли с ней? И если
виделся, то знала, ли Кристина, что это, ее родной папа? Все это нужно выяснять,
чтобы составить полную картину характера и, образа мыслей девочки.
- Вы сказали, что Андрей Николаевич был состоятельным человеком и со временем
стал еще богаче. Но мне показалось, что вы живете более чем скромно,- осторожно
заметила Настя. - Отчего так?
"Если начнет плести несусветицу, значит, все ложь, - подумала она. - Значит,
есть у этой семьи тайны, а все остальное - просто красивые слова. Куда деньги-то
девались, если их было много? А если их и не было, то Лозинцеву нечего было
бояться шантажа".
- Вера обменяла детей на деньги, - просто ответила Элеонора Николаевна. - Она
поставила перед Андреем условие: или она забирает детей, или он дает ей
достаточно денег, чтобы она могла купить себе жилье за границей и сделать
вложения, на доходы от которых можно жить. Тогда детей она оставит ему. Андрей
отдал ей все, себе оставил самый минимум. И детей, конечно, оставил. Он их очень
любит.
Н-да, чем дальше - тем страньше, как говорила Алиса, находясь в Стране чудес...
Никотин тем временем неторопливо листал фотоальбом, подолгу всматривался в
снимки, хмыкал, что-то бормотал себе под нос. Лозинцева зорко наблюдала за ним
и, разговаривая с Настей, не отрывала глаз от альбома.
Они разговаривали еще долго, Настя старательно записывала все, что рассказывала
Элеонора Николаевна, но в конце все-таки пришла к убеждению, что без беседы с ее
братом обойтись никак невозможно.
- Нет, в рабочие дни вам вряд ли удастся с ним поговорить, - покачала головой
Лозинцева, - он приходит поздно и очень уставшим.
- А в выходные? Вот, например, сегодня?
- Сегодня они со Славиком играют в пейнтбол и вернутся часов в восемь, не
раньше.
- Где они играют? - Настя приготовилась записывать.
- На базе "Юг", это по Симферопольскому шоссе, десятый километр. Неужели вы
собираетесь его там искать?
- А почему нет? Фотографию его мы видели, вы сами сказали, что ваш брат очень
высокий, и племянник тоже. Я думаю, мы их без труда там найдем. Если они,
конечно, действительно там, - добавила Настя, делая вид, что что-то записывает,
и искоса поглядывая на Элеонору Николаевну. Что-то уж очень она старается
оградить братца от контактов с милицией...
Бычков поднял голову от альбома и виновато улыбнулся:
- Элеонора Николаевна, можно мне заглянуть к Дине? У меня к ней есть пара
вопросов.
- Я позову ее. - Лозинцева собралась встать, но Никотин жестом попросил ее
остаться на месте.
- Да не беспокойтесь, я сам. Вы мне только скажите, где ее комната. Такие
вопросы лучше задавать с глазу на глаз.
- От кухни вторая дверь налево.
Никотин вышел. В кухне повисло молчание, в котором уже не было напряжения, а был
некий вакуум, делающий невесомыми и несущественными любые вопросы, соображения и
чувства. Настя подумала, что напряжение было связано с присутствием Назара
Захаровича и исчезло вместе с ним.
Но почему? Неужели его неприкрытый мужской интерес к этой немолодой, но очень
приятной женщине заставлял ее так нервничать? Да нет же, глупости. Никотин,
конечно, вовсе не стар, и вполне нормально, если он интересуется женщинами, но
напряжение и нервозность Элеоноры Николаевны возникли сразу же, едва они
переступили порог квартиры, а в тот момент никакого мужского интереса дядя Назар
еще не демонстрировал да, наверное, и не испытывал. Что там можно было
испытывать-то, в полутемной прихожей, когда еще и двух слов не было между ними
сказано?
- Анастасия Павловна, - неожиданно заговорила Лозинцева, - можно задать вам
вопрос?
- Да, конечно, - рассеянно отозвалась Настя, думая о своем.
Но Лозинцева снова умолкла. Она сидела, отвернувшись к окну, за которым капал
холодный апрельский дождик, и в какой-то миг Насте показалось, что она плачет
вместе с этим нескончаемым безрадостным дождем. Плачет точно так же безрадостно
и нескончаемо.
- Вы что-то хотели спросить? - напомнила она.
- Нет, извините... Это я так.
- Ладно. Тогда я спрошу, если позволите. Вы считаете правильным, когда дети
знают правду о своем происхождении?
- Да, - твердо ответила Элеонора Николаевна, - я считаю это правильным. В
принципе.
- А не в принципе?
- А не в принципе, то есть в данном конкретном случае - не знаю. До недавнего
времени я была уверена, что родители правильно воспитывали нас с Андреем, и я
радовалась, что Андрей точно так же воспитывал своих детей, и родных, и
неродных. Неважно, чья кровь в тебе течет, важно, какой ты человек. Разве это
неправильно?
- Правильно, - согласилась Настя. - А почему до недавнего времени? Что-то
произошло?
- Ничего. Просто, наблюдая за Диной, я засомневалась. Есть принципы,
основополагающие правила, но есть и конкретные, живые люди, которые выбиваются
из рамок этих жестко заданных правил. Ярославу было удобно в этих рамках, как
было удобно и нам с Андрюшей, и Кристине было удобно. А Дине это оказалось не по
силам. И я вот уже который день задаю сама себе вопрос: разве правда может
искалечить человеку жизнь? Ложь да, может, и тому есть множество примеров, но
правда? А вот, оказывается, может. И как же тогда жить? Где тот предел, за
которым правда и открытость становятся смертельно опасными? Правда и честность
позитивны, то есть в них должно быть созидающее начало, как во всем позитивном,
и вдруг я столкнулась с тем, что правда не созидает, а разрушает и калечит.
Значит, вся наша этика неверна. И я растерялась.
- Вы очень откровенны, - заметила Настя, стараясь не показать удивления.
- Мне нечего скрывать, - ответила Лозинцева дрогнувшим голосом. - А... ваш
коллега...
- Что?
- Вы ему будете пересказывать то, что я вам сейчас сказала?
- Если не хотите - не буду. Для нашего исследования это значения не имеет.
- Мне все равно, - голос Лозинцевой внезапно стал жестким.
В кухню вернулся Никотин, лицо его выражало удовлетворение и любопытство
одновременно. Он не стал присаживаться за стол, остался стоять, и Настя поняла,
что пора уходить. Все, что ему было интересно, он выяснил, а больше из
Лозинцевой все равно ничего не вытянуть. Огромный блок вопросов остался без
ответов, и касались эти вопросы в основном периода беременности Веры Лозинцевой,
когда она носила Кристину, и раннего детства девочки. Тут мог помочь только
Андрей Николаевич, если уж нельзя добраться до матери.
Но те же самые вопросы нужно было задать и матери Тани Шустовой, ведь вчера
Настя разговаривала с ней без подготовки, до того, как психолог объяснил ей
самые азы. Раз уж она все равно в этом районе...
- Вы не могли бы позвонить Инне Семеновне? - спросила она Лозинцеву. - Мне нужно
задать ей еще несколько вопросов, я вчера не успела.
Элеонора Николаевна молча потянулась к телефону, поговорила с приятельницей и
передала Насте трубку. Они договорились встретиться в кафе, неподалёку, дома у
Шустовой был нетрезвый и агрессивно настроенный муж, а на улице шел дождь. Они
попрощались и ушли.
- Зачем вам понадобилась Дина? - не сдержала любопытства Настя, когда они сели в
лифт.
- Да я альбом с фотографиями смотрел и все прикидывал. Девчонка сказала, что
фотографий Кристины в альбоме нет, потому что их мать с собой забрала. Ну, это я
могу понять, это объяснимо, но почему остались фотографии двух старших детей? И
Дины, и Ярослава на этих фотках навалом. Что же она, не взяла с собой их
фотографии? Как же так? Почему?
- С чего вы решили, что не взяла? Может, взяла, просто их было много, и часть
осталась дома.
- А Кристининых фоток почему не осталось? Их, выходит, мало было, так, что ли? В
общем, неувязочка какая-то мне тут показалась, вот я и решил у Дины спросить.
- А почему у Дины, а не у Элеоноры? - не отставала Настя.
- Да потому, дочка, что мне еще кое-чего показалось, вот я и проверил.
Он хитро усмехнулся и посторонился, пропуская Настю в дверь, ведущую на улицу.
- Ну дядя Назар, не дергайте меня за нервные окончания, - взмолилась она. -
Говорите, не тяните.
- Показалось мне, видишь ли, что Дина сестричку свою не то чтобы не любила, а
люто ненавидела. Чуешь, к чему я веду?
Ну вот, конечно, Никотин подумал о том же самом, о чем Настя размышляла, сидя на
кухне у Лозинцевых.
- Чую, - вздохнула она. - А что вам Дина-то сказала?
- Сказала, что мать из всех детей любила только младшую, Кристю, выделяла ее,
относилась к ней по-особому, а на других детей, на старших, ей было, мягко
говоря, плевать с высокой колокольни. И она действительно забрала из дома все до
единой фотографии Кристины и не взяла с собой ни одной фотографии других детей.
Вот так-то. Еще сказала, что Кристя была избалованной и залюбленной, и мать
перед ней стелилась, в глаза заглядывала и в задницу ей дула... Дина, конечно,
грубее выразилась, меня, старика, не постеснялась, но я уж твои ушки пощажу. В
общем, и злоба, и ревность, и ненависть из Дины до сих пор как из ведра льются.
Нехорошая история.
- Нехорошая, - согласилась Настя, слизывая с губ дождевые капли.
Зонт она не взяла, и даже куртка на ней была без капюшона, и шея уже стала
мокрой, и через воротник по плечам расползался озноб.
Они остановились возле кафе, куда обещала прийти Шустова.
- Пошли? - Настя взялась за ручку двери и потянула на себя.
- Ты иди, дочка, а я поеду, пожалуй. У вас с Шустовой, как я понимаю, остались
чисто женские вопросы, я вам только мешать буду,
И то верно, подумала Настя, в очередной раз оценив проницательность и
деликатность Назара Захаровича Бычкова.
Они давно ушли, а Аля так и продолжала стоять в прихожей, обессиленно
прислонившись к стене. Зачем он ходил к Дине? О чем ее спрашивал? Что вообще они
подумали о девочке? Спасибо, что со свечой не вышла, но вела она себя... Кошмар! И
альбом семейный смотрел. Зачем? Что он в нем искал? Смотрел, листал, но ей,
Элеоноре, ни одного вопроса не задал. Странно. И страшно. Ну почему, почему так
все коряво в ее жизни? Ей пятьдесят шесть лет, она уже старуха, жизнь прожита,
за бортом остались двое мужей, к которым она испытывает теплые, дружеские
чувства, которые были хорошими, порядочными мужчинами, но которых она понастоящему
не любила, она надеялась, что сможет, но не смогла...
Сына вырастила, он хорошо устроен, живет в Питере, у него свой бизнес, семья,
друзья, и мать ему уже не нужна. Это нормально. Это даже хорошо, что Аля ему не
нужна, потому что мужчина, который в двадцать пять лет нуждается в матери и
цепляется за ее юбку, это как-то... неправильно, одним словом.
Она собралась было с силами, чтобы оторвать себя от стены и подойти к зеркалу.
Собственно, именно это она и собиралась сделать с того самого момента, как
закрыла дверь за посетителями, и именно на это у нее и не хватало мужества. Но
прямо над головой тренькнул дверной звонок. Аля открыла сразу, машинально, даже
в глазок не глянула, хотя обычно смотрела.
- Здравствуй, Элла, - сказал он.
- Здравствуй, Наджар, - ответила она. - Значит, это все-таки ты?
Она назвала его на восточный манер, смягчая дифтонг "дж" до почти звонкого "ч",
отчего следующий звук "а" был больше похож на "я", она хотела показать, что
помнит все, каждое его слово, каждую минуту, проведенную вместе. На самом деле
она помнила те часы не поминутно - посекундно. Много чего она забыла из того,
что происходило в ее жизни потом, и спустя десять лет, и двадцать, даже события
прошлого года помнились не вполне отчетливо, с провалами. Но те часы она не
забывала никогда.
- А ты что же, сомневалась? - усмехнулся Назар Захарович. - Почти сорок лет
прошло, я, наверное, сильно постарел, да? Так постарел, что ты меня и не узнала.
- Я не знала твоей фамилии, ты мне ее тогда не сказал. Я знала только имя. Но
сегодня ты его не назвал. Я боялась смотреть на тебя, поэтому не очень хорошо
разглядела. Я боялась понять, что ошибаюсь. А я, Наджар? Я сильно постарела? Ты
сразу меня узнал?
- Элка, Элка, - засмеялся он. - Ну что мы стоим в прихожей? Пойдем уже куданибудь.
- Куда? - растерялась Аля. - Опять на кухню? Или ко мне в комнату? Там нам никто
не помешает.
- Да брось ты эти глупости. Давай надевай плащ или что там у тебя на весенний
сезон припасено, и пошли отсюда.
- Куда? - снова повто
...Закладка в соц.сетях
