Жанр: Электронное издание
Nastya26
...скажу, что вы не хотите с ними встречаться, и не дам ваш
телефон. Мы так и договорились, что я сначала спрошу у тебя, а уж потом дам им
знать. Может, тебе надо с Андреем посоветоваться?
- Не надо. Позвони им завтра с утра и скажи - пусть приходят, только прямо
завтра, в воскресенье. Андрей со Славиком по воскресеньям ездят в пейнтбол
играть, их не будет. Я сама с этими милиционерами поговорю. А Андрюше лишние,
переживания ни к чему, не нужно ему эту историю ворошить.
В церкви, во время службы, Элеонора Николаевна снова вернулась мыслями к
собственным словам, сказанным Инне Шустовой. Дескать, Андрюше лишние переживания
ни к чему. И от Динкиных странностей она пытается его оградить, так и не
поговорила с ним, несмотря на совет матери, и от тяжелых воспоминаний, которые
непременно вернутся во время разговора о Кристине и обстоятельствах ее смерти.
Она - старшая сестра, которая хочет защитить своего младшего брата. А правильно
ли это? Разве она спрашивала у Андрея, хочет ли он, чтобы его ограждали? Нет, не
спрашивала. Потому что ответ знала сама: он этого не хочет. Только ужас-то весь
в том, что он этого не понимает. Или не хочет понимать.
Он просто подсознательно стремится к тому, чтобы ему было плохо, вот и все. Он
чувствует себя хорошо только тогда, когда ему плохо...
...Ее брат был прирожденной жертвой. Об этом твердила ему вся его жизнь с самого
рождения, а потом, уже став взрослым, он сам выстраивал свою судьбу так, чтобы
стать жертвой или чем-то жертвовать. Он мог существовать только так и никак
иначе. Иначе - просто не получалось.
Один раз, всего один раз он попытался вырваться из порочного крута бесконечной
жертвенности, и закончилось это тем, что пришлось принести очередную жертву,
самую, наверное, серьезную за всю его жизнь.
Его мать была малолетней шалавой, оставшейся без родителей и выросшей с немощным
сильно пьющим дедом. Ее крепеньким соблазнительным телом могли пользоваться все
желающие, небесплатно, разумеется. Иногда давали деньги, иногда - водку, и по
этой причине дед внучке никоим образом не препятствовал. Сама Надька не пила, у
нее, несмотря на сомнительный образ жизни, в юные годы еще было стойкое
отвращение к спиртному, и деньги она оставляла себе, а водку отдавала дедушке,
чему тот был несказанно рад, ведь на пенсию не больно-то разгуляешься. Деньги
Надька копила, копила старательно и трепетно, на пустяки не тратила, складывала
бумажку к бумажке. Она хотела красивой жизни, а для красивой жизни нужны не
копеечки, а настоящие деньги. Суммы.
Забеременела она в шестнадцать лет, по легкомыслию и неопытности первые признаки
беременности проглядела, закрутилась в своей шальной жизни и не заметила, а
когда спохватилась и начала метаться, сразу ничего не получилось, а потом уж и
сроки вышли, после двенадцати недель делать аборт никто не брался, а те, кто
готов был рискнуть, требовали денег. Денег, накопленных с таким трудом,
скуповатой Надьке было отчаянно жалко, и пока она боролась с собственной
жадностью, прошло еще какое-то время, после которого за дело уже не брались даже
опытные абортмахеры. Пришлось вынашивать и рожать. Еще в роддоме ее посетила
мысль отказаться от ребенка, подписать все бумаги - и с плеч долой, но тут одна
соседка по палате подсказала, что с этим делом торопиться не следует.
Отказаться-то она всегда успеет, а сперва надо попробовать получить от
государства хоть что-нибудь, что полагается новому гражданину. Улучшение
жилищных условий, к примеру. Живут-то они с дедом в бараке. Таких бараков на их
улице целых шесть, четыре уже снесли и на их месте построили большой красивый
дом с балконами и лифтами, и всем, кто в бараках жил, в этом доме квартиры дали.
А если их барак тоже снесут и дом будут строить, то и им с дедом перепадет. И
если их будет трое, а не двое, то и площадь выделят побольше, это уж как пить
дать.
А когда выделят, то потом фиг отнимут, даже если ребенка в приют отдать.
Дед к появлению внука отнесся равнодушно, все человеческие чувства он давнымдавно
пропил и интересовался только тем, чтобы в доме была выпивка. Ну, это дело
Надька ему обеспечивала, после родов она налилась, округлилась, похорошела и
стала пользоваться еще большим спросом, чем прежде. Однако время шло, мальчик
подрастал, а о сносе бараков и улучшении жилищных условий пока никаких
разговоров не было.
Мальчик, Андрюша, был на удивление крупненьким, здоровеньким, сообразительным и
спокойным. Как ни ломала беспутная Надька голову, так и не припомнила, кто же
мог быть его отцом, не больно-то она всматривалась в тех, кто звал ее с собой и
потом расплачивался, а уж о том, чтобы помнить их через два часа, даже и речь не
шла.
Когда ей исполнилось двадцать, а сыну, соответственно, три годика, появился на
ее горизонте Прекрасный Принц. При деньгах, при квартире, модно одетый. Готов
был жениться, Надькины округлые прелести приводили его в неистовство, а ее
легкий веселый характер и умение не задавать вопросов более чем устраивали. Но -
ребенок. Ребенка он не хотел. И не в том дело, что не хотел чужого, он не хотел
его в принципе, ни чужого, ни своего, никакого вообще. И вот тут очень кстати
возникли живущие в стоящем рядом новом доме с балконами и лифтами супруги
Лозинцевы, Николай Михайлович и Ольга Васильевна.
Эле в ту пору было уже пятнадцать, шел 1963 год, и насмотревшись на мучения
матери, много лёт безуспешно пытавшейся побороть болезнь и родить второго
ребенка, она с радостью приняла решение родителей усыновить мальчика. НадькуШалаву
из барака знали все, и история ее была всем хорошо известна. Ее
презирали, ей сочувствовали, ею восхищались: среди жильцов нового дома и двух
оставшихся старых бараков наличествовал весь спектр эмоций, которые может
вызвать юная мать-одиночка с солидным опытом проституции. Хорошенького
послушного мальчика с большими умными глазенками и умилительными перевязочками
на ручках и ножках тоже все знали и не переставали удивляться, как это у такой
матери мог родиться такой славный здоровенький ребеночек. Местные сплетницы даже
перебирали поименно жильцов мужеска пола из всех окрестных домов в попытках
установить, хотя бы предположительно, отцовство, и сошлись на том, что это либо
народный артист, известный всей округе шумными пьяными выходками, либо жутко
засекреченный военный из "сталинской" семиэтажки. Артист по пьяному делу мог и
малолетнюю шалаву завалить, в таком состоянии разве разберешь, сколько ей лет?
Про военного было известно, что он ученый и часто уезжает в длительные
командировки на секретные объекты, а на этих объектах-то мало ли чего с людьми
случается, отклонения всякие и вообще... И жены у него нет. Так что дело, как
говорится, житейское. Сама Надька на вопросы не отвечала и только фыркала в
ответ, давая понять, что родила от такого мужика, что ого-го! На самом деле
ответа она не знала, да и не особенно задумывалась. Так, повспоминалаповспоминала,
уперлась лбом в глухую стену и отступила.
Когда стало известно, что Надька подцепила приличного с виду мужика, но мужик
этот не хочет брать ее с ребенком, и молодая мамаша собирается писать отказ и
отдавать мальчика в детский дом, Николай Михайлович взял супругу под ручку и
отправился в барак с визитом. Должность у него была в ту пору солидная, связи
крепкие и обширные, и обойти чиновничьи препоны для Лозинцевых труда не
составило. В обычных случаях требовалось, чтобы мать официально отказалась от
ребенка, его поместили бы в детский дом, а уж потом начали бы процедуру передачи
для усыновления с длительными мытарствами и проверками приемных родителей на
предмет их здоровья, благосостояния и благонадежности, но для Николая
Михайловича Лозинцева сделали исключение. Надька подписала все бумаги, и
мальчика Андрюшу увели в его новый дом прямо из барака.
Но одна деталь все же ускользнула от внимания чиновников, оформлявших документы.
Надьке ведь было все равно, как отдавать сына, через детский дом или напрямую
новым родителям, будь то Лозинцевы или кто другой. Более того, она быстро
уловила явную заинтересованность супругов из дома с балконами и лифтами именно в
ее сыночке. Они побаивались брать ребенка из детдома, неизвестно кем рожденного
и неизвестно с каким характером и здоровьем, а Андрюшу они видели с самого
рождения и знали, что он ничем не болеет и нрав у него спокойный и покладистый.
Да и мать, хоть и проститутка, но тоже здоровьем не обижена, и водку до рождения
ребенка не пила, и внешностью вышла по всем статьям. Так что своего Надька
упускать не собиралась и выдвинула условие: или Сумма, или отдаю мальчика в
детский дом, и еще не факт, что он вам достанется, других желающих усыновить
ребенка пруд пруди, в очереди стоят.
Разумеется, Сумму она получила. И не преминула в простой и доступной форме
проинформировать об этом трехлетнего Андрюшу.
- Я жертвую своим материнством ради своего и твоего будущего, - с пафосом
повторила она раз двадцать во время этого никому не нужного объяснения.
И где только такие слова вычитала? Или в трофейном кино услышала?
- Если ты останешься со мной, мы так и проживем в нищете, в ней же и помрем, -
твердила она ребенку. - А теперь ты будешь жить в богатой семье, они дадут мне
за тебя много денег, и я тоже смогу устроить свою жизнь. Так что всем будет
лучше.
Вряд ли мальчик мог что-то понять, но запомнить мог, особенно самые простые
слова: за него дадут деньги. Слова эти отложились в его голове, как брошенные в
землю зерна, и ждали своего часа, чтобы пустить сначала корни, а потом и ростки.
Пятнадцатилетняя Эля нового братика полюбила искренне и горячо уже за одно то,
что мама перестала страдать, прекратила бессмысленное и подрывающее здоровье
лечение гормонами и очень быстро стала превращаться из бесформенной толстухи в
женщину нормального вида и с нормальным весом. Девочка готова была любить
Андрюшу, даже если бы тот оказался противным, злым, тупым и непослушным. Но он
оказался милым добрым ребенком, к тому же необыкновенно способным.
Николай Михайлович и Ольга Васильевна с первого же дня не скрывали ни от кого
правды: ребенок приемный, у него есть родная мать, отдавшая сына им на
воспитание, поскольку живет в весьма стесненных условиях, как жилищных, так и
материальных. Офицер разведслужбы, Николай Михайлович Лозинцев не мог допустить
даже малейшей возможности шантажа или давления на себя и свою семью, поэтому в
серьезных вопросах ложь исключалась. Около двух месяцев маленький Андрюша очень
тосковал, много плакал и спрашивал, когда мама заберет его домой. Новые родители
и сестра и тут не обманывали ребенка, терпеливо объясняя, что мама его не
заберет, потому что решила, что с ними ему будет лучше. Бывает, что у ребенка
только одна мама, бывает, что есть еще и папа, а бывает, что две мамы. Всякое
случается, и любое положение нормально. Никаких разговоров о том, что мама
умерла или уехала навсегда, никаких попыток заставить его забыть Надьку-Шалаву.
Время вкупе с любовью, заботой и лаской - лучший лекарь, решили они, и все
должно идти естественным путем.
Сразу же после оформления усыновления Лозинцевы стали искать обмен и примерно
через полгода переехали в другой район города. К этому времени Андрюша полностью
освоился в новой семье и о родной матери не вспоминал, его отдали в детский
садик, он обзавелся друзьями в новом доме, с которыми подолгу и с упоением играл
то во дворе, то у себя дома, потому что у него было больше всех игрушек и
игрушки эти были самыми лучшими. Тут Николай Михайлович постарался, благо,
возможности были.
Когда Эля закончила школу и поступила в институт, то есть ощутила себя совсем
взрослой, Андрюшка еще ходил в садик, и на всю оставшуюся жизнь брат остался для
нее маленьким ребенком, которого надо опекать, оберегать и лелеять. И даже когда
он в свои двенадцать лет перерос миниатюрную Элю, а в пятнадцать - отнюдь не
низкорослого Николая Михайловича, он все равно оставался для нее малышом,
несмышленышем, птенчиком.
Училась Эля в Институте стран Азии и Африки, изучала английский, французский и
хинди, потом работала во Внешторге. В двадцать пять лет вышла замуж за своего
коллегу и уехала с ним в Дели, в торговое представительство. Через три года
вернулась, забеременела, родила ребенка и развелась с мужем. Как-то нескладно
все получилось... Нет, он не был плохим человеком, даже наоборот, он был чудесным,
но она... все дело в ней, в Эле. Не может она забыть того, чей взгляд отравил ее
на всю оставшуюся жизнь. Всех меряет по нему, хочет найти похожего, такого же
умного, необычного, перед которым не стыдно и не страшно признаваться даже в
таких вещах, о которых порой и самой себе не скажешь. Думала, что это глупости,
просто воспоминания, и вполне возможно жить и растить детей с совсем другим
мужчиной. Оказалось - нет. Невозможно. Не получается.
С двадцати пяти лет, то есть с момента выхода замуж, Эля не жила с родителями.
Андрюше тогда было всего тринадцать, и считать его взрослым было бы смешно.
Поэтому ее не насторожила фраза, промелькнувшая в одном из его писем, написанных
сестре в Индию: "Ее продали приемным родителям, так же, как меня когда-то".
Контекст фразы был самым невинным, брат пересказывал Эле содержание французского
фильма, который видел вместе с родителями на закрытом просмотре в Доме
архитекторов.
В тридцать пять лет Эля вышла замуж во второй раз, решив, что юношеские бредни
окончательно покинули ее трезвую голову, и уехала с новым мужем и шестилетним
сыном в длительную командировку, на этот раз во Францию, в Париж. И вот тут
стали происходить события, заставившие ее вспомнить и ту, на первый взгляд
невинную, фразу в письме Андрея, и многое другое. Например, историю о том, как
накануне соревнований по баскетболу среди юношеских команд брат сказался
больным, чтобы на поле выпустили его друга, не попавшего в основной состав. Или
историю о том, как он отдал совершенно незнакомому мальчишке все деньги, которые
родители дали ему на покупку новой спортивной обуви, потому что нога выросла и в
старой обуви ему было больно и неудобно тренироваться.
Мальчишку ограбили в подворотне, забрали деньги, шапку и куртку, дело было
зимой, он горько плакал и трясся от холода, и Андрей, ни минуты не раздумывая,
потащил его в ближайший универмаг и купил какую-то одежду, чтобы парень не
простыл окончательно. Тогда все отнеслись к этому с пониманием и одобрением,
казалось, что Андрей просто очень добрый мальчик, которому всех жалко, и своего
друга, не вылезающего со скамейки запасных, и постороннего обиженного
грабителями мальчугана. И только значительно позже Эля стала понимать, что это и
так, и одновременно не совсем так. Андрей действительно был потрясающе добрым
человеком. Но было кое-что еще.
Андрей к тому времени с блеском закончил финансово-экономический институт и
поступил в аспирантуру. Ученые мужи были в восторге, от талантливого юноши и
прочили ему большое будущее. Уезжавшая на пять лет Эля торжественно вручила ему
ключи от своей трехкомнатной квартиры и шутливо сказала на прощание:
- Смотри, братишка, у тебя есть пять лет на решение всех вопросов. К моему
возвращению ты должен, во-первых, стать кандидатом наук, во-вторых, устроить
свою личную жизнь и жениться и, в-третьих, постараться не загубить мои цветы.
Через пять лет вернусь - проверю. Правда, когда мы будем приезжать в отпуск,
тебе придется возвращаться к родителям, но я надеюсь, это не слишком помешает ни
твоей научной работе, ни личной жизни.
Андрей с благодарностью принял ключи, поцеловал сестру и честно признался, что
насчет кандидатской степени и женитьбы ничего обещать не может, но сохранность и
благополучие цветов гарантирует.
В ректорате института, где он учился, работала красивая девушка по имени
Верочка. Андрей был, естественно, знаком с ней, но ни малейшего мужского
интереса к красавице не испытывал, полностью погрузившись в работу над
диссертацией. Однажды, зайдя в ректорат за каким-то документом, он застал
Верочку в слезах. Было бы неправдой сказать, что девушка тут же кинулась
рассказывать молодому аспиранту о своих невзгодах, нет, конечно, она
отмалчивалась и уверяла, что все в порядке, но Андрей проявил настойчивость, тем
более что ректора на месте не оказалось и все равно пришлось долго ждать, и он
вполне справедливо рассудил, что лучше поговорить, чем сидеть молча и смотреть,
как красавица Верочка глотает слезы.
- Я жду ребенка, - наконец выдавила Вера и встала из-за стола, за которым все
это время сидела, спрятавшись за громоздкой пишущей машинкой.
Это точно, подумал Андрей Лозинцев, когда она встала. Беременность была
настолько очевидна, что ее факт даже не нуждался в озвучивании. Просто
удивительно, как он раньше-то не замечал Верочкиного выпирающего живота!
Наверное, это оттого, что не засматривался на девушку и не интересовался ею. Ну
сидит себе и сидит в ректорате, печатает что-то там на машинке.
- А плачешь почему? - непонимающе спросил он. Это было выше его разумения. Да,
многие женщины переживают и даже плачут, когда выясняется, что они забеременели,
и особенно сильно мучаются они в тот период, когда принимают решение, оставлять
ребенка или нет. Но тут-то! Месяцев восемь, если не больше. Значит, решение
давно обдумано и принято, чего же сейчас плакать?
- Он умер, - зарыдала Вера. - Завтра похороны.
- Кто умер? - ужаснулся Андрей. - Твой муж? Вера отчаянно затрясла головой и
заплакала еще горше.
- Не-е-ет, - провыла она сквозь слезы.
- А кто же?
- Отец ребенка.
- То есть ты с ним не расписана? - уточнил Андрей, любивший ясность
формулировок.
- Не-е-ет, - снова провыла Верочка. - Мне жить теперь негде, она меня выгнала.
Эти слова поставили Лозинцева в тупик, он налил Верочке воды из сомнительной
чистоты графина, погладил по голове, велел успокоиться и рассказывать все по
порядку.
История оказалась до оскомины банальной и до тошноты некрасивой.
Разумеется, Верочка ее таковой не видела и многое преподносила в несколько,
мягко говоря, искаженном свете, но у Андрея хватило ума услышать за ее путаными
фразами то, что произошло на самом деле.
Семья у Веры была большой, работящей и бедной. То есть с голоду никто, конечно,
не умирал и от холода не замерзал, напротив, все были уверены, что живут не хуже
многих, однако девушку это "не хуже" никак устроить не могло, она хотела жить не
"не хуже" других, а лучше. В трехкомнатной хрущевке-распашонке ютились друг у
друга на головах дед с бабушкой - родители отца, мать с отцом, старший брат с
женой и маленьким ребенком и младшая сестра Веры. Высшего образования никто в
семье не получал и даже не пытался, отец был рабочим высочайшей квалификации,
его портрет уже много лет бессменно висел на Доске почета, а сам он, став членом
парткома своего завода, имел все основания считать, что жизнь его удалась во
всех отношениях и за жизнь эту, прожитую в честном и нелегком труде, ему никогда
и ни перед кем не будет стыдно. На этом заводе работали в свое время и бабушка с
дедом, там и познакомились когда-то, там же и отец познакомился с матерью, там
же работал и старший брат. "Мы - династия!" - с гордостью повторяли родители и с
восторгом приняли известие о том, что их старший сын нашел свою половинку все на
том же заводе, в отделе технического контроля.
Однако Верочка семейной гордости не разделяла, она давно, еще в школе, решила,
что на завод не пойдет ни за какие коврижки. Она устроится на работу в приличное
место, найдет себе приличного мужа с квартирой и съедет из этой теснотищи к
чертовой матери. Первые конфликты начались, когда она заявила о своем решении
родителям. Разумеется, о матримониальных перспективах не было сказано ни слова,
на это у Веры ума хватило, но и одного того, что она после десятилетки не пойдет
на завод, оказалось достаточным, чтобы спровоцировать скандал.
Ей повезло, подвернулось место машинистки в финансово-экономическом институте, и
Вера сочла это добрым предзнаменованием. А что? Кругом молодые аспиранты, почти
сплошь неженатые, а еще доценты и даже профессора, которых можно развести, если
действовать умело, не говоря уж о холостых веселых студентах. Девушка она более
чем хорошенькая, просто, можно сказать, красивая, так что проблем не будет.
Их и не было. В том смысле, что не было проблем с ухажерами. Зато начались
проблемы дома, с родителями и старшим братом. Каждое позднее возвращение домой
сопровождалось очередным скандалом, отец кричал, что не позволит ей таскаться по
мужикам, что на нее смотрит младшая сестра и берет с нее пример, что, если бы
кавалер был приличным, она привела бы его в дом и познакомила с родителями, а
коль не приводит, стало быть, понимает, что связалась не с тем, с кем надо. Ни о
каких ночевках вне дома и речи быть не могло, но Вера тем не менее поступала
так, как считала нужным, оставалась ночевать там, где хотела, и с тем, с кем
хотела, а выслушивая очередной шквал претензий и упреков, молча стискивала зубы
и говорила себе: как только - так сразу, и минуты лишней здесь не проведу, а
напоследок скажу им все, что думаю.
Наконец удача ей улыбнулась, очередной поклонник, "запавший" на ее яркую
красоту, оказался не только важным функционером при должности, полномочиях и
связях, но и потерял голову настолько, что готов был жениться на ней,
предварительно, естественно, расторгнув уже имеющийся брак. Ему было около
пятидесяти, и был он, как шекспировский Гамлет, "тучен и одышлив", но это никоим
образом не умаляло в глазах Верочки его достоинств. Функционер немедленно нашел
квартирку, в которой и поселил свою юную прелестную возлюбленную, как он уверял,
временно, до окончательного решения всех проблем. Квартира принадлежала кому-то
из его знакомых и пустовала, поскольку хозяева предпочитали круглый год жить на
хорошо оборудованной теплой госдаче.
Три года они прожили в любви и согласии, функционер брал взятки и втайне от
законной супруги строил кооперативную квартиру, в которую собирался въехать
после развода вместе с молодой женой.
- Пока дом построится, как раз дочке исполнится восемнадцать, и можно будет
развестись без скандала в парткоме, - объяснял он Верочке. - А иначе можно и
должности лишиться, у нас там такие интриги подковерные...
Вера относилась с пониманием, насчет разводов при несовершеннолетних детях она
была хорошо осведомлена. Когда потенциальный жених радостно сообщил ей, что был
на собрании кооператива и что через два месяца дом сдадут и можно будет
заезжать, она решила, что самое время завести ребенка. А чего тянуть-то? Ей уже
двадцать два, через пару месяцев у нее будет свой дом и законный муж, так что
самое время,
Сказано - сделано. Дом сдали с небольшой задержкой, да пришлось потратить еще
некоторой время на дополнительную отделку и покупку мебели, так что в новое свое
жилище Верочка въехала с шестимесячной беременностью. Дочери функционера как раз
за несколько дней до переезда исполнилось восемнадцать, и через месяц после
новоселья новоявленный Гамлет сделал своей любимой подарок - подал заявление о
расторжении брака. Жизнь засияла для Верочки такими радужными перспективами...
Но перспективы эти потухли и рухнули в один момент. Не выдержав напряжения
последних лет и издергавшись от всяческих переживаний, связанных с разводом и
объяснениями с женой, функционер скончался прямо на службе от обширного
инфаркта. На следующий день в новую кооперативную квартиру явилась его
официальная вдова, которая оказалась вовсе не настолько несведуща в делах мужа,
как предполагалось, и выгнала Веру вместе с ее беременностью. Квартира куплена в
законном браке, так что никто, кроме вдовы и дочери, претендовать на нее не
может. Вера пыталась скандалить, грозилась нанять самых лучших адвокатов,
взывала к женской солидарности и демонстрировала огромный живот, но все было
впустую. Вдова была дамой жесткой, решительной и вдоволь настрадавшейся в свое
время от мужниной неверности, так что ни на какие уступки идти не желала. Более
того, запретила Верочке появляться на похоронах и в качестве большого одолжения
позволила ей пожить в квартире ровно неделю, пока не найдется, куда переехать.
Но только неделю, ни днем больше.
- Ровно неделю, - повторила на прощание вдова, уже стоя в дверях. - В следующий
четверг я приду сюда с милицией, и если ты, сучка, будешь все еще здесь, я тебя
посажу за попытку кражи. Эта квартира принадлежит мне, ты не имеешь никакого
права здесь находиться, и скажи спасибо, что я сегодня пришла без милиции.
Положение было пиковым. С родителями она порвала окончательно, когда три года
назад переехала от них в съемную квартиру. Как и собиралась когда-то, на
прощание высказала им все, что думала о них самих, о нищете, в которой, по ее
мнению, они прозябали, и об их рабочей гордости. Сказанные ею слова были
мерзкими и оскорбительными, но самой Верочке они казались правильными и
справедливыми. Мать схватилась за сердце, отец же побелел и даже посерел и тихо,
но четко произнес:
- Убирайся. И больше на наши глаза не появляйся. С этой минуты у нас больше нет
дочери Веры. Сын Саша и дочка Катя есть, а Веры нет. Я вычеркиваю тебя из нашей
жизни навсегда.
Вера тогда гордо удалилась, громко хлопнув дверью, ей казалось, что никогда и ни
при каких обстоятельствах она не захочет сюда вернуться, и радовалась, что
сбросила с себя эту тягомотную обязанность каждый день быть здесь, слушать
опротивевшие голоса, произносящие опротивевшие фразы о девичьей чести и
приличных кавалерах, помогать матери обслуживать ораву из девяти человек и по
ночам просыпаться оттого, что мимо тебя кто-то ходит то в туалет, то на кухню
попить водички. Ни разу за три года она не навестила родных и не позвонила им.
"Меня для них нет? - думала она с облегчением. - Тем лучше. Их для меня тоже нет
и не будет конечно, три года - срок большой, и родители наверняка остыли и
готовы уже ее простить... Но тут Вера, подумала о том, что им ведь отлично
известно, где и кем она работает, однако
...Закладка в соц.сетях
