Жанр: Любовные романы
Собачье счастье
...заметили.
— Нет, я...
— В общем, я пропустил несколько месяцев. Надо сказать, в колледже к
моим проблемам отнеслись с большим пониманием и предложили мне взять
академический отпуск. Но к тому времени, когда мне... гм... стало лучше —
если это можно так назвать, — я уже потерял интерес к медицине.
— Но... почему? — тихо спросила я, чувствуя, что сердце вот-вот
выскочит из груди.
— Понимаете, я просто не хотел быть врачом после всего, что со мной
произошло. Возможно, я слишком долго пробыл в больнице. Пересадка кожи,
видите ли... отнимает много времени... Впрочем, вы знаете об этом не хуже
меня.
У меня перехватило дыхание.
— Но... откуда же мне знать? Он удивленно взглянул на меня.
— Ну... вы ведь работали ветеринаром, не так ли?
— О... да... конечно.
— Одним словом, моя жизнь словно бы... остановилась. Потребовалось время, чтобы прийти в себя.
Теперь я могла открыто смотреть на его руки — раз уж он сам заговорил о них.
Мне неудержимо хотелось взять их в свои и погладить, и сделать так, чтобы
этим бедным рукам стало лучше.
— Мне так жаль, — пробормотала я.
Мне ужасно, ужасно жаль...
— Не переживайте, — сказал Дэвид. — Вы в этом не виноваты.
Но в этом виновата именно я
.
— Они не очень-то красивы, но, по крайней мере, могут работать.
Надеюсь, это вас... гм... не смущает.
Это очень, очень меня смущает!
— Ну что вы — конечно, нет.
— Прошло уже столько времени...
— Шестнадцать лет. Он моргнул.
— А вы сильны в математике.
Я посмотрела на него, вне себя от волнения.
— Так быстро сосчитали, — добавил он.
— О... да... вы говорили, что дошли до середины курса, значит, вам было
около двадцати... — Я запнулась, но продолжила: — А во вторник вы
упомянули, что вам тридцать шесть.
— Разве? — Он взглянул на меня с нескрываемым изумлением. —
Что-то я такого не припомню.
— Да, кажется, вы говорили... я совершенно... уверена, что... говорили.
Заткнись, Миранда!
— Что ж, очевидно, вы правы. Так или иначе, я решил взять тайм-аут,
чтобы прийти в себя. Я поехал в Сан-Франциско — в гости к другу. Его
родители переехали туда. Я ведь, кажется, рассказывал вам, что мы жили в
Штатах, когда я был маленьким?
Я кивнула.
— В общем, старшая сестра моего друга работала фотографом в
Сан-
Франциско экзаминер
. До сих пор вспоминаю, какое сильное впечатление она на
меня произвела... Сперва она уходила и снимала потрясающий материал, потом
по полночи проявляла пленку — она была страстно предана своему делу! А
главное, на следующий день фотографии появлялись в газете. У меня была куча
свободного времени, и сестра друга показала мне, как работает фотоаппарат,
разрешила входить в темную комнату и проявлять снимки. Короче говоря, я
увлекся фотографией и решил бросить Кембридж...
— И все-таки жаль, что вы ушли из университета.
— Поймите, мне показалось бессмысленным туда возвращаться. Я поступил в
Лондонский политех на отделение фотографии, и, по счастью, к тому времени
руки уже почти зажили. Кстати, в результате несчастного случая я получил кое-
какую финансовую компенсацию — что-то вроде страховки. Я купил отличную,
хотя и подержанную
Лейку
— кстати, ту самую, которой фотографировал вас.
Оказалось, я в состоянии ее держать. Конечно, левая рука действует неважно —
повреждено сухожилие, — но главное, чтобы правая работала. К счастью, у
меня не было проблем с фокусировкой и перемоткой, а иначе я бы едва ли
справился с учебой. В общем, получив диплом, я пару лет проработал
ассистентом фотографа, а потом меня приняли в
Рейтер
, и это оказалось
настоящим прорывом.
— Значит, вы стали фотожурналистом. А почему вас не привлекла работа,
скажем, фотохудожника? Фотографировали бы разные пейзажи, а еще лучше —
моделей.
— Ну, вообще-то мне нравится снимать пейзажи, и одно время я увлекался
этим. Но дело в том, что в какой-то момент я очень заинтересовался
политикой. Раньше, когда я был подростком, эта сторона жизни мало меня
волновала, но позднее, в двадцать с небольшим, я стал более... — он
помедлил, — политизированным.
Уж я-то догадывалась, почему так получилось...
— Знаете, с вами так легко общаться, — с некоторым удивлением
сказал Дэвид. — Обычно собеседник из меня никудышный, но с вами я,
кажется, мог бы говорить часами. Даже не знаю почему. Наверное, потому что
вы слушаете с таким сочувствием.
— Правда?
— Да. Мне кажется, вы по-настоящему... сопереживаете. Вот вы только что
так взволнованно слушали мой рассказ о том... несчастном случае. Я нахожу
это очень трогательным.
Пока я ломала голову над ответной репликой, явился официант и унес тарелки.
— Я беспокоился, что вы не согласитесь поужинать со мной
сегодня, — продолжал Дэвид. — Ведь я наверняка показался вам
грубым, да?
— А я боялась, что кажусь вам чокнутой.
— Мы как-то неуклюже начали наше знакомство, правда?
Я кивнула.
— Сказать вам, почему я пригласил вас? — неожиданно спросил он.
Возникла пауза. Я посмотрела ему в глаза и заметила в них янтарно-зеленые
пятнышки.
— Да, — пробормотала я. — И почему же?
— Потому что вы так огорчились, когда я отказался от пива. — Он
повертел перед собой ложку. — У вас было такое выражение лица, словно
вы действительно... раздосадованы. Впрочем, я, наверное, обольщаюсь, но вид
у вас был не на шутку опечаленный. В общем, меня это так растрогало, что я
решил пригласить вас на ужин.
Он улыбнулся, и маленький шрам в форме полумесяца, к которому я наверняка
имела самое прямое отношение, исчез в образовавшихся от смеха морщинках.
За горячим беседа стала еще более непринужденной. С радостью и в то же время
с ужасом я поняла, что нравлюсь Дэвиду, — увы, долго это не
продлится... Он сказал мне, что разведен.
— Как долго вы были женаты? — поинтересовалась я неискренним
тоном.
— Чуть больше года.
— Недолго.
Он покачал головой.
— Брак оказался ошибкой. У нас с женой было слишком мало общего, —
пояснил он. — Да еще эти постоянные разъезды — и у меня, и у нее.
— А чем она занимается?
— Катя — модель. Многие фотографы встречаются с моделями. Такие
знакомства возникают легко — мы вращаемся в одних кругах, и стиль жизни у
нас в чем-то схож. Мы с Катей очень нравились друг другу, но брак был
ошибкой. Нам следовало ограничиться романом.
— Вы порвали с ней?
— Нет. Она меня оставила. Она сказала, что я плохо с ней обращался, в
чем, вероятно, есть доля правды. Катя считает, что я мало с ней разговаривал
и вообще вел себя эгоистично. Наверное, она права. Фотографы нередко бывают
эгоистами — работа у нас такая. — Он подлил мне вина. — А как
насчет вас, Миранда? Вы ведь живете одна, да?
Я кивнула.
— А был ли когда-нибудь мистер Миранда?
— Нет. То есть... не совсем.
— Не совсем?
— Я была помолвлена, — уточнила я, пристально разглядывая бокал.
— Правда? Когда?
— Мы расторгли помолвку в мае.
— О, совсем недавно. Извините — наверное, вам пришлось нелегко.
— Да. В сущности, я все еще не могу прийти в себя. — Я прикусила
губу. — Но я уверена — так будет лучше.
— Почему? Может, он...
— Изменял мне? Нет. — Я в рассеянности разглаживала салфетку.
— А может, вы... не сошлись характерами?
Я покачала головой:
— Мы отлично ладили.
— Тогда в чем дело? Простите, если мой вопрос кажется вам слишком
бестактным.
Я посмотрела на Дэвида:
— Он... дурно повел себя по отношению ко мне.
— Он был агрессивен?
— Агрессивен? — Я улыбнулась. — О нет. Просто он... совершил
поступок, который я не смогла ему простить. Но, если не возражаете, я бы
предпочла это не обсуждать, поскольку мне даже думать об этом тяжело.
— Конечно. Я понимаю — рана еще не затянулась... Может, именно поэтому
в нашу первую встречу вы были несколько напряжены.
Нет, совсем по другой причине...
— Да, возможно, — солгала я, разглядывая десертную вилку.
— Ну что ж, — промолвил Дэвид, заметив приближение
официанта. — Как насчет десерта?
— Да как-то уже не хочется... Впрочем, как вы думаете, здесь подают
кофе с птифурами?
— Точно не знаю. Боюсь, что нет. Но есть одна идея: у меня дома должен
быть отличный бельгийский шоколад, так что, если у вас хватит смелости
принять это приглашение, мы могли бы выпить кофе у меня. Мой дом буквально в
двух шагах отсюда, и обещаю вам, что не буду показывать вам свое портфолио!
Я улыбнулась. Кофе с шоколадом? У него дома? Да. Тогда, возможно, я и смогу
сказать то, что должна. Я бегло оглядела других посетителей, негромко
беседующих между собой. Да, мне будет гораздо легче сделать это признание у
Дэвида дома.
— Ну как, согласны?
Я кивнула. Дэвид оплатил счет, и мы вышли на улицу, вдыхая теплый вечерний
воздух. Мы пересекли Сент-Джон-стрит и свернули направо — на Бенджамин-
стрит, где располагался ряд складских помещений из коричневого кирпича.
— Моя квартира — в здании старого консервного заводика, на последнем
этаже, — пояснил Дэвид. — Я купил ее в прошлом году — вскоре после
развода.
Мы поднялись наверх в тускло освещенном лифте. Дэвид открыл дверь. Я ожидала
увидеть просторное помещение — что-то похожее на арт-галерею — с обнаженными
железными конструкциями и кубами из матированного стекла, но все было совсем
иным. Помещение оказалось просторным, но пропорционально разделенным на
уютные комнаты. По всей квартире был настелен матовый паркет.
— Здесь чудесно, — сказала я.
На стене висела черно-белая фотография — два маленьких мальчика работают на
банановой плантации. Что-то в композиции, в трагически-покорном выражении
детских глаз заставило меня внимательнее всмотреться в фотографию. От снимка
было просто не оторвать глаз.
— Это ваша, Дэвид?
— Да. Садитесь, а я пока сделаю кофе.
Я присела на диван в большой гостиной, по-видимому служившей и кабинетом.
Полки прогибались под тяжестью книг по фотографии. Я прочитала имена: Роберт
Капа, Себастиан Сальгадо, Картье-Брессон и Ирвинг Пенн, а еще Марта
Геллхорн, Ансель Адамс, Инге Морат и Мэн Рэй. На столе лежали справочник
Магнум
, биография Ли Миллера и коробка с этикеткой
Цветные негативы
. На
комоде стояч диплом Ассоциации фотографов прессы, а рядом — фотография
соблазнительно улыбающейся блондинки лет двадцати восьми. Тут вошел Дэвид с
подносом.
— Это ваша жена?
— Да. Бывшая.
— Красивая...
— Да. Она полька. Впрочем, языковые трудности не были причиной нашего
разрыва, поскольку она абсолютный билингв. Ну что, может, выпьем кофе на
воздухе?
— Где это? У вас есть балкон?
— Нет, но есть кое-что другое. Идемте.
Мы прошли по коридору в другой конец квартиры, а потом поднялись по белой
винтовой лестнице, которая привела нас к светло-голубой двери. Дэвид
повернул ручку, и мы оказались на большой террасе, освещенной множеством
ламп, вмонтированных в пол.
— Добро пожаловать в мой сад, — сказал хозяин.
Сад был прекрасно устроен, а цветов в нем оказалось не меньше, чем в
оранжерее весной. Клематис нескольких сортов обвивал решетку. В горшках,
корзинах и кадках пышно цвели герань и петунии. Фуксии напоминали розовые и
красные балетные пачки. Цвел здесь и благоуханный жасмин. По всей террасе
разливался божественный аромат.
— Ого. Это ваших рук дело?
— Если бы! Квартира продавалась вместе с садом. Я, конечно, стараюсь
поддерживать его в хорошем состоянии, но, увы, садовник из меня весьма
средний. Я только поливаю растения и надеюсь на лучшее. Осторожно, не
запнитесь о шланг.
Мы подошли к краю террасы, где стоял кованый железный стол с четырьмя
стульями. Нам открылась панорама ночного Лондона, освещенного множеством
огней, и мы стали вглядываться вдаль, различая знакомые здания.
— Вот там — Барбикен, — сказал Дэвид, — а там — башня Нат-Веста.
Слева —
огурец
— видите зеленые огоньки? А вот там — башня
Оксо
, а чуть
дальше, вот там, —
Око Лондона
.
Мы пили кофе, вслушиваясь в какофонию лондонского ноктюрна — далекий рык
автомобилей, шорох шин по мостовой, настойчивый вой моторов и сигнализации.
Часы на соседней церкви пробили десять.
— Это церковь Святого Иоанна — она чуть дальше по дороге. А вот там
виден самый краешек собора Святого Павла. Славно, правда? — радостно
спросил он. — Я очень рад, что вы здесь, — одному этим видом
наслаждаться не так интересно.
Возникла пауза, и я уже собиралась сказать Дэвиду то, что должна была
сказать, но слова как будто застряли у меня в горле. А Дэвид уже заговорил о
своем последнем проекте: по заказу одной природоохранной организации он
снимал незаконную вырубку леса в Индонезии. Нередко приходилось ему снимать
и детский труд.
— В Гватемале я фотографировал четырехлетних детей на уборке сахарного
тростника. Их мачете были больше их самих. Вместо того чтобы играть, детям
приходилось до изнеможения вкалывать на солнцепеке...
— Наверное, вам доводилось видеть чудовищные вещи.
— Да — чудовищные. И в то же время до странного увлекательные. Да, это
очень затягивает — смотреть на все то зло, которое мы, люди, причиняем друг
другу.
От стыда мне захотелось провалиться сквозь землю.
— А что же было самым ужасным? — спросила я, пытаясь скрыть свои
ощущения. — Понимаю, это нетактичный вопрос, но все-таки...
— Не смущайтесь — мне его часто задают. Выбрать есть из чего...
Отступление войск из Басры в 1991-м. Последствия Омы. Косово, как вы,
наверное, догадываетесь, тоже было сплошным кошмаром — я провел там год. И
ужасы Руанды не оставляют меня до сих пор. Но в прошлом году я съездил в
Израиль, и это стало последней каплей.
— Почему?
— Потому что очередной самоубийца взорвал бомбу в иерусалимском кафе, и
я отправился фотографировать место трагедии. На противоположной стороне
улицы я увидел женщину, кричавшую от горя. Я начал фотографировать ее, она
это заметила, подбежала ко мне и начала меня бить. Больно. Она меня
буквально отколотила—и правильно сделала. Я понял, что пришло время
остановиться. — Он задумчиво посмотрел на расстилавшийся перед нами
город. — Ужас в том, что, взяв в руки фотоаппарат, ты становишься глух
эмоционально и получаешь возможность дистанцироваться от происходящего. Ты
можешь видеть людей, лежащих на земле с жуткими ранами или даже застреленных
у тебя на глазах, но при этом ты как бы временно перестаешь им
сочувствовать. У тебя только одно на уме:
Отличный кадр... вот это... вот
это... и еще вот то
. Ты настраиваешь фотоаппарат, наводишь объектив и
щелкаешь, и в этот момент больше ни о чем не думаешь. Тебя интересуют
снимки, а не люди. Но впоследствии тебя переполняет отвращение к самому
себе.
— Но фотографии тоже важны.
— Безусловно. И каждый пытается сделать именно такой, важный снимок —
тот, что выходит за рамки своего контекста и становится глубинной метафорой.
Но фотографы дорого за это платят. Многие страдают от депрессии, а некоторые
даже кончают с собой. Я нес этот груз двенадцать лет и решил, что с меня
хватит.
— И поэтому вы стали свободным художником?
— Да. Куда лучше выбирать темы самому, чем без конца фотографировать
трупы.
— Значит, теперь вы получаете удовольствие от работы?
— Конечно. Но поскольку это не очень прибыльно, то приходится
соглашаться на коммерческие заказы. К примеру, делать снимки для отчетов
разных компаний, если, конечно, у этих компаний хорошая репутация, а недавно
я стал получать заказы и от журналов. Я проиллюстрировал нескольких историй
о преуспевающих дамах для
Мари Клер
, а потом мне позвонила Лили
Джейго. — Он вдруг смутился. — До сих пор не понимаю, почему она
предложила мне сфотографировать вас.
— Ну... наверное... она решила, что в этом будет какая-то острота. Да,
она так она и сказала — снимки должны получиться
острыми
.
— Что ж, у меня свой стиль. Мои снимки очень динамичны — видимо, Лили
имела в виду именно это. А как вы с ней познакомились?
Я рассказала ему, и он расхохотался:
— Могу себе представить. Лили помешана на животных.
— Она говорила, что встречалась с вами пару раз.
Он кивнул:
— Она такая манерная. С женщинами этого типа очень трудно общаться.
— Так в моих снимках будет
острота
? — спросила я.
— Думаю, в них будет очарование. Я их завтра напечатаю.
— Где?
— Здесь. У меня есть собственная темная комната.
— А как это происходит? Я никогда не видела.
— Правда? Ну, сперва нужно отобрать негативы тех кадров, которые вы
собираетесь печатать, а потом... — Внезапно он поставил чашку на
стол. — Вы хотите посмотреть? Я мог бы вам показать.
— Как — сейчас?
— Да. Я могу напечатать ваши фотографии, пока вы здесь. Как вы на это
смотрите?
— Здорово. Да... я буду рада. Но сколько времени это займет?
— Не больше сорока пяти минут. Я закажу такси на 11.15. Хорошо?
Я кивнула.
— Отлично. Идемте.
Дэвид взял поднос, и мы зашли обратно в квартиру. Пока он вызывал такси, я
заглянула в его спальню (дверь оказалась приоткрыта). Судя по всему, он
аккуратен: кровать была тщательно застелена белым покрывалом, разбросанных
вещей не наблюдалось. В углу я заметила хоккейную клюшку.
— Ну вот, — сказал Дэвид, — такси я вызвал. — Он снял
пиджак, бросил его на стул и открыл соседнюю с кухней дверь. — Это
здесь.
Как только мы вошли в темную комнату, мои ноздри наполнились запахом щелочи.
— Обожаю проявку, — объявил Дэвид.
На веревке висели блестящие ленты негативов, а также четыре или пять
снимков. На столе стояли бутылки и коробки с надписью
Илфорд
и
Кодак
.
Дэвид что-то положил на один из подносов, а потом взял в руки какой-то
аппарат, похожий на большой микроскоп.
— Это увеличитель. Мне нужно просто... вот так. Отлично. Вы готовы?
Он наклонился ко мне, дотянулся до электропровода, щелкнул выключателем, и
мы мгновенно погрузились во тьму.
— Скоро вы снова сможете видеть, — негромко сказал Дэвид.
И действительно — комната постепенно наполнилась неярким коралловым
свечением, и смутные очертания предметов стали проступать из бархатистой
темноты. Я посмотрела на Дэвида — его лицо тоже постепенно
материализовалось.
— Это освещение безопасно для пленки, — пояснил он. — Тут у
меня три любимых негатива. — В руке он держал плоскую черную коробку —
что-то вроде коробки для CD. Он открыл коробку, извлек оттуда первый кадр,
направил на него струю сжатого воздуха из баллончика, а затем положил его
под увеличитель. Зажегся маленький огонек.
— Это защитный фильтр, — сказал Дэвид. — Он защищает бумагу
от света, пока идет фокусировка.
В кадре я разглядела свои черты — сперва они были размытыми, но постепенно
обретали четкость.
— А, вот и этот кадр. Так, будем его проявлять.
Он вытащил фильтр и посмотрел на часы, стоявшие на полке перед нами. Мы оба
хранили молчание, пока светящаяся стрелка отсчитала двадцать секунд. Затем
Дэвид выключил увеличитель, взял бумагу и отправил ее в лоток для проявки.
Теперь он покачивал лоток взад и вперед, легонько встряхивая его. Было
слышно, как жидкость плещется о края.
— Нам потребуется около трех минут.
Дэвид опустил руки в жидкость и, взяв бумагу за уголки, аккуратно подвигал
ее. На ней уже начали проступать серые пятна.
— Вообще-то следует пользоваться щипцами, но я предпочитаю все делать
руками. Для меня важны тактильные ощущения. Для кожи это не очень хорошо, но
в моем случае это едва ли так уж важно.
Пауза.
— Дэвид. — Казалось, сердце вот-вот выпрыгнет у меня из груди.
— Да?
— Я должна вам кое-что сказать...
— Правда? И что же?
Я сделала глубокий вдох. Он искоса взглянул на меня и тут же снова перевел
взгляд на лоток.
— Что вы хотите сказать? У вас такой серьезный вид.
— Ну... за обедом я говорила, что вы сами назвали мне свой возраст. Но
это не так.
— Мне тоже показалось, что я не говорил вам, сколько мне лет.
— Я узнала об этом не от вас.
— Как же вы узнали?
— Дело в том... — Я посмотрела на Дэвида. Он по-прежнему был
погружен в процесс. — Дело в том...
— ...что я выгляжу на тридцать шесть, да? — предположил Дэвид.
— Нет, вовсе не в этом. Дело в том, что... я... — Сердце билось
отчаянно. — Я... узнала ваш возраст на вашем веб-сайте. Там написано,
что вы родились в 1967-м. Вот... вот так я и узнала.
— О! — рассмеялся Дэвид. — А я-то думал, вы собираетесь
рассказать мне нечто ужасное! А оказывается, весь Секрет в том, что вы
посетили мой веб-сайт. Я вас правильно понял?
— Да... да... — только и смогла ответить я.
— Что ж, — снова засмеялся он. — Я рад. По правде говоря, я
даже польщен. Так этим ваше
признание
и ограничивается?
— Вообще-то я...
— Смотрите-ка, — перебил он меня, — а вот и вы...
Я взглянула на бумагу, уже начавшую темнеть и покрываться пигментом. На ней
проступили мои волосы и подбородок, губы и нос.
— Люблю эту стадию процесса, — признался Дэвид. — Изображение
возникает из небытия прямо на глазах. Это все равно что включить радио и
услышать музыку.
Снимок был один из тех, которые Дэвид сделал у меня дома. Да, в моем облике
и впрямь присутствовала
острота
. Я была обеспокоена и явно чувствовала
себя неуютно. Это отражалось в моих глазах. Глядя в них, можно было
догадаться о вине, столько лет меня тяготившей. Мне показалось, что вместе с
фотографией
проявили
и меня.
— Дэвид...
— Ты красива, — неожиданно сказал он. — И у тебя очень
интересное выражение лица. Ты выглядишь озадаченной, как будто в голове у
тебя происходит что-то очень сложное. Возможно, это все еще последствия
разрыва с женихом, — с сочувствием предположил он.
Я молчала. Дэвид достал фотографию из проявителя и переместил ее в соседний
лоток.
— А это — фиксажная ванна, — пояснил он, легонько встряхивая
лоток. Достав снимок, он осторожно переложил его в следующий лоток. —
Так, теперь будем закреплять. Пусть полежит тут, пока я занимаюсь следующим
кадром.
Продолжая негромко разговаривать со мной, Дэвид произвел такие же действия и
со вторым кадром. И вот снова проступили мои черты — на этом снимке мы были
запечатлены с Германом на Примроуз-Хилл. В небе над нами летали воздушные
змеи, а на заднем плане пробегала собака, случайно попавшая в кадр. В снимке
было столько динамики, что он казалось стоп-кадром какого-то фильма.
— Ты замечательно получилась, — сказал Дэвид. — Конечно, вид
у тебя озабоченный, но из-за этого смотреть на тебя еще интересней.
Внезапно в дверь позвонили.
— Это такси. Черт... он приехал раньше времени, — с досадой
пробормотал Дэвид.
Он держал второй снимок в фиксажной ванне, пристально рассматривая его.
Стало так тихо, что я услышала спокойное, ровное дыхание Дэвида. Но сама я
была далеко не спокойна &mda
...Закладка в соц.сетях
