Жанр: Любовные романы
Джульетта
...ить ее?
- Я не собираюсь забирать ее глаза! — запротестовала я. — Я
просто хочу... посмотреть на них.
- Ну что ж, — сказал маэстро, выключая старый торшер, —
тогда поговорите с Ромео. Не знаю, кто еще способен ее найти. Но будьте
осторожны: здесь водится много призраков, и отнюдь не все так же дружелюбны,
как я. — Он подался ближе, испытывая какое-то дурацкое удовольствие от
моего испуга, и прошипел в темноте: —
Чума, чума на оба ваших дома!
- Великолепно, — холодно сказала я. — Спасибо за спектакль.
Он добродушно засмеялся и хлопнул себя по коленям.
- Бросьте! Не будьте этакой маленькой polio ! Я вас просто дразню!
Внизу после нескольких бокалов вина мне удалось вновь перевести разговор на
Глаза Джульетты
.
- Что вы имели в виду, — спросила я, — когда сказали, что Ромео знает, где могила?
- А он знает? — поразился маэстро Липпи. — Не уверен.
Вообще лучше спросите у него. Он сможет рассказать больше меня. Он молод, а
я уже многое забываю.
Я попыталась улыбнуться:
- Вы говорите так, будто он до сих пор жив.
Маэстро пожал плечами.
- Он наведывается в гости поздно ночью. Придет — и сидит, смотрит
на нее, — кивнул он на дверь в кладовую, где висел портрет Джульетты.
— По-моему, он до сих пор ее любит. Поэтому я оставляю дверь открытой.
- Бросьте, — сказала я, взяв его за руку. — Ромео не
существует, его больше нет. Верно?
Почти оскорбившись, маэстро гневно смерил меня взглядом.
- Вы же существуете? Отчего же и ему не существовать? — Он
нахмурился. — Что? Вы тоже думаете, что он призрак? Ха! Конечно,
наверняка знать нельзя, но я считаю иначе. По-моему, он реален. — Он
замолчал на секунду, взвешивая
за
и
против
, и твердо закончил: —
Он пьет вино. Призраки вино не пьют. К этому можно пристраститься, а духи не
жалуют страстей. Они очень скучная компания. Я предпочитаю людей вроде вас.
Вы забавная. Вот, — он снова налил мне вина, — выпейте еще.
- Итак, — заговорила я, послушно отпив еще глоток, — если я
решусь задать этому Ромео несколько вопросов, как мне это сделать? Где его
найти?
- Ну, — сказал маэстро, поставленный в тупик вопросом, —
боюсь, вам придется подождать, пока он сам вас найдет. — Заметив мое
разочарование, художник перегнулся через стол и очень пристально посмотрел
мне в лицо. — Но, по-моему, — продолжал он, — Ромео вас
уже нашел. Я в этом почти уверен. Я вижу это в ваших глазах.
IV.I
Коль встретимся, не миновать нам ссоры. В жару всегда сильней бушует кровь. Я снова бродила по замку шепчущих призраков. Как всегда, во сне я шла из
зала в зал, разыскивая людей, которые, как я знала, тоже не могут выбраться.
Новым на этот раз было то, что золоченые двери открывались, не дожидаясь
прикосновения, словно сам воздух был полон невидимых рук, показывающих мне
дорогу и мягко подталкивающих в нужном направлении. Так я шла через огромные
галереи и пустынные бальные залы, приводившие в дотоле неизвестные мне части
замка, пока не уперлась в солидную укрепленную дверь. Может, это и есть
выход?
С уважением посмотрев на тяжелые железные скобы, я потянулась к засову, но
он вдруг отъехал сам, и дверь широко распахнулась, открыв непроглядную,
чернильную темноту.
Стоя в дверях, я щурилась, силясь что-нибудь разглядеть и понять, что передо
мной — выход из замка или очередная комната.
Пока я стояла, ослепленная жадным мраком, из вечной ночи налетел ледяной
ветер и завихрился вокруг меня, хватая за руки и за ноги. Потеряв
равновесие, я ухватилась за дверной косяк, но ветер неожиданно набрал силу и
начал трепать мою одежду и волосы, с неистовым воем пытаясь оторвать меня и
унести. Шквал был так силен, что дверная рама начала подаваться, а пол
— трескаться в мелкую крошку. В поисках спасения я выпустила дверную
раму и попыталась убежать в те комнаты, откуда я пришла, но меня окружил
плотный рой невидимых демонов, шепчущих и высмеивающих очень хорошо
известные мне шекспировские строки. Радуясь возможности наконец-то очистить
замок, духи повлекли меня за собой.
Неудержимо съезжая к осыпающемуся порогу, я упала на пол, отчаянно пытаясь
уцепиться за что-нибудь прочное. Уже вися на самом краю, я увидела, как откуда-
то из комнат выбежал человек в черном мотоциклетном костюме, схватил меня за
руки и вытянул наверх.
Ромео!
— позвала я, потянувшись к нему, но
под щитком шлема вместо лица увидела зияющую пустоту.
От этого я полетела куда-то вниз, и падала очень долго, пока неожиданно не
погрузилась в воду, сразу вспомнив, как в десять лет тонула в густом супе из
водорослей и мусора у яхтенного причала в Александрии, штат Виргиния, а
Дженис с подружками стояли на пирсе, лизали мороженое и хохотали до упаду.
Рванувшись наверх глотнуть воздуха, изо всех сил пытаясь ухватиться за
швартовые концы какой-нибудь яхты, я с громким всхлипом проснулась и
увидела, что лежу на диване маэстро Липпи, колючий плед сбился в ком у меня
в ногах, и Данте лижет мне руку.
- Доброе утро, — сказал маэстро, ставя передо мной чашку кофе.
— Мой Данте не любит Шекспира. Он очень умный пес.
Возвращаясь в отель при ярком утреннем солнце, я вспоминала ночные события
как нечто нереальное вроде масштабного театрального представления,
устроенного для чьего-то развлечения. Ужин с Салимбени, бегство по темным
улицам, невероятное спасение в мастерской маэстро Липпи — все это
походило на кошмарный сон, и единственным доказательством реальности
случившегося были мои грязные, сбитые в кровь ноги.
Хочешь не хочешь, приходилось признать, что все случилось на самом деле, и
чем быстрее я перестану утешать себя фальшивыми надеждами, тем лучше. Это
уже второй раз, когда меня преследовали, и не просто какой-то бродяга в
грязном спортивном костюме, но и мотоциклист, какими бы мотивами он ни
руководствовался. В довершение всего на меня свалилась проблема с
Алессандро, который наизусть выучил мое досье и, не задумываясь, пустит его
в ход, если я осмелюсь приблизиться к его драгоценной крестной мамаше.
Словом, у меня были все причины выбираться к чертовой матери из Сиены и всей
этой аферы, но Джулия Джейкобе не привыкла пасовать перед трудностями, а
Джульетта Толомеи и того меньше. В конце концов, на кону весьма ценное
сокровище. Если в рассказе маэстро Липпи есть хоть толика правды, и я отыщу
могилу Джульетты, то стану обладательницей легендарной золотой статуи с
сапфировыми глазами.
Впрочем, может статься, что история со статуей окажется уткой, и наградой за
перенесенные испытания станет открытие, что мое родство с шекспировской
героиней — чей-то горячечный бред. Тетка Роуз всегда сетовала, что
меня совершенно не трогают ни самоотверженная любовь
Ромео и Джульетты
, ни
литературные достоинства пьесы, и предрекала, что однажды ослепительный свет
истины откроет мне мои роковые заблуждения.
Одно из моих первых воспоминаний — поздно ночью тетка сидит за большим
столом красного дерева и при свете настольной лампы просматривает через лупу
гигантский ворох бумаг. Я до сих пор помню мягкость лапы плюшевого мишки,
зажатой в моей руке, и страх, что меня отправят спать. Тетка долго меня не
замечала, но когда увидела, то сильно вздрогнула, словно перед ней стоял
маленький призрак. Меня посадили на колени, и я оказалась над безбрежным
бумажным морем.
- Смотри сюда, — сказала тетка, вручая мне увеличительное стекло.
— Это наше генеалогическое древо, а вот твоя мама.
Я помню радостное волнение, тут же сменившееся горьким разочарованием: там
не было маминой фотографии, лишь строки, которые я еще не могла прочесть.
- А что здесь написано? — должно быть, спросила я, потому что
отчетливо помню теткин ответ.
- Здесь написано, — начала она с несвойственной ей
театральностью. —
Дорогая тетка Роуз, пожалуйста, позаботься о моей
малышке. Она необыкновенная, и я по ней очень скучаю
.
Тут, к своему ужасу, я заметила на ее лице слезы. В первый раз я видела, как
плачет большая тетя. До того момента я не догадывалась, что взрослые тоже
плачут.
Пока мы с Дженис росли, тетка Роуз упоминала о матери кратко и, я бы
сказала, фрагментарно, никогда ничего не рассказывая от начала до конца.
Однажды, уже будучи студентками, отрастив немного самостоятельности и
дождавшись чудесной погоды, мы повели тетку в сад, усадили в кресло,
подставив поближе оладьи и кофе, и начали упрашивать все нам рассказать.
Охваченные непривычным единодушием, мы с сестрицей наперебой засыпали тетку
вопросами. Какими были наши родители, погибшие в автокатастрофе?
Почему мы не общаемся с родственниками в Италии, если в паспортах сказано,
что мы там родились?
Тетка сидела очень тихо, не притрагиваясь к оладьям, и когда мы выдохлись и замолчали, она кивнула:
- Все правильно, вы имели право задать эти вопросы, и однажды вы
получите ответы. А пока запаситесь терпением. Я ничего вам не рассказываю
для вашего же блага.
Я так и не поняла, что плохого в том, чтобы знать историю своей семьи, хотя
бы отчасти, но, видя болезненное отношение тетки Роуз к этой теме, отложила
неприятный разговор на потом. Однажды я сяду напротив тетки и потребую
объяснений, и тогда она мне все расскажет. Даже когда Роуз исполнилось
восемьдесят, я продолжала верить, что когда-нибудь настанет это самое
однажды
и тетка удовлетворит мое любопытство. Как оказалось, я ошибалась.
Когда я вошла в гостиницу, диретторе Россини говорил по телефону в смежной
комнате, и я остановилась подождать. По дороге из мастерской маэстро Липпи у
меня из головы не шли его слова насчет позднего гостя по имени Ромео, и, в
конце концов, я решила, что пора поближе познакомиться с семейством
Марескотти и его ныне здравствующими представителями.
Первым делом я собиралась попросить у диретторе Россини телефонный
справочник, но, прождав битых десять минут, не выдержала, перегнулась через
стойку и сняла ключ со стены.
Досадуя, что не спросила маэстро о Марескотти, пока была возможность, я
медленно поднялась по лестнице. Ссадины на подошвах ужасно болели, к тому же
я не привыкла ходить и тем более бегать на каблуках. Но едва открыв дверь
номера, я сразу забыла о мелочах, ибо в комнате все было не просто
перевернуто вверх дном, но, где можно, еще и вывернуто наизнанку.
Кто- то, если не целая компания очень целеустремленных взломщиков, снял
дверцы со шкафа и вспорол подушки. Одежда, безделушки, флаконы из ванной
были разбросаны по полу. Мои заношенные трусы свисали с угла рамы картины на
стене.
Я никогда не видела взрыва бомбы, заложенной в чемодан, но теперь, кажется,
представляю, на что это похоже.
- Мисс Толомеи! — Диретторе Россини, тяжело дыша, нагнал меня в
дверях. — Графиня Салимбени звонила спросить, лучше ли вы себя
чувствуете, но — санта Кристина! — При виде разгромленного
номера диретторе забыл продолжение фразы, и секунду мы молча стояли на
пороге, взирая на комнату в безмолвном ужасе.
- Ну, — сказала я, понимая, что теперь у меня есть аудитория,
— по крайней мере, чемоданы можно не распаковывать.
- Это ужасно! — возопил диретторе Россини, не готовый взглянуть
на светлую изнанку событий. — Только посмотрите на это! Теперь люди
скажут, что гостиница небезопасна! Осторожно, не наступите на стекло!
Пол был усыпан стеклянными осколками. Злоумышленник явно приходил за маминой
шкатулкой, которая, естественно, пропала, но оставался вопрос, почему он
перевернул вверх дном мою комнату. Что еще он искал?
- Cavolo! — взорвался диретторе. — Теперь придется вызывать
полицию, они сделают снимки, и газеты напишут, что отель
Чиусарелли
ненадежен!
- Подождите, — остановила я его. — Не звоните в полицию, в
этом нет необходимости. Я знаю, зачем они приходили. — Я подошла к
столу, где оставила шкатулку. — Больше они не вернутся. Уроды.
- О! — вдруг просиял диретторе Россини. — Я забыл вам
сказать! Вчера я лично принес ваши чемоданы...
- Да, я это вижу.
- И заметил у вас на столе очень дорогую антикварную вещь, поэтому взял
на себя смелость забрать ее из номера и поставить в гостиничный сейф.
Надеюсь, вы не возражаете? Обычно я не вмешиваюсь...
Облегчение было таким, что я не стала возмущаться его бесцеремонностью или
восхищаться предусмотрительностью, а просто схватила диретторе за плечи:
- Шкатулка у вас?
Разумеется, мамино наследство очень уютно пристроилось в большом сейфе между
бухгалтерскими книгами и серебряным канделябром.
- Благослови вас Бог! — искренне сказала я. — Эта
шкатулка... особенная.
- Понимаю. У моей бабушки была точно такая же. Сейчас их не делают. Это
старая сиенская традиция. Мы называем их шкатулками секретов — ну, из-
за секреток. Там можно прятать что-нибудь от родителей, или от детей, или от
кого угодно.
- Вы хотите сказать, что там есть потайное отделение?
- Ну да! — Диретторе Россини взял шкатулку и буквально влез в нее
носом. — Я вам покажу. Надо быть сиенцем, чтобы отыскать тайник,
— он очень хитро устроен. У моей бабки секретка была вот здесь,
сбоку... А здесь нет. Как хитро... Дайте-ка проверю. Здесь нет... Здесь
нет... И здесь нет.,. — Он вертел шкатулку под всеми мыслимыми углами,
как ребенок радуясь загадке. — У нее там хранилась только прядь волос.
Я нашел, когда она спала. Я никогда не спрашивал... Ага!
Непостижимым образом диретторе Россини умудрился найти и нажать запорный
механизм потайного ящичка. Он торжествующе улыбнулся, когда четвертая часть
днища ларца выпала на стол, а за ней вылетел маленький прямоугольный кусочек
тонкого картона — так называемой карточной бумаги. Перевернув
шкатулку, мы вдвоем осмотрели секретку, но больше там ничего не было.
- Вы что-нибудь понимаете? — Я протянула диретторе клочок картона
с буквами и цифрами, напечатанными на старой пишущей машинке. — Похоже
на какой-то код.
- Это, — сказал он, принимая карточку, — старая — как
вы это называете? — учетная карточка. Ими пользовались до появления
компьютеров. Это было еще до вас. Ах, как меняется мир! Вот я помню...
- У вас есть догадки, откуда это может быть?
- Это? Из библиотеки, наверное. Не знаю, я не эксперт. Но... — Он
испытующе взглянул на меня, словно решая, стою ли я его доверия. — Я
знаком с одним экспертом.
Я довольно долго проискала крохотный букинистический магазин, который описал
диретторе, и когда нашла, он, разумеется, оказался закрытым на обед. Я
попыталась рассмотреть через витрину, есть ли кто внутри, но увидела лишь
полки с книгами.
Свернув за угол, я вышла на пьяцца Дуомо и присела скоротать время на
ступеньку лестницы Сиенского собора. Несмотря на толпы туристов, у меня
возникало странное ощущение удивительного спокойствия, незыблемости и
вневременности; если бы не дела, я могла бы просидеть под крылышком собора
целую вечность, глядя на постоянное возрождение человечества со смесью
ностальгии и сочувствия.
Больше всего в соборном ансамбле поражала колокольня. Не такая высокая, как
та лилия в расцвете сил на Кампо, она выделялась из общей массы колоколен
— башня была полосатая, как зебра. Тонкие ровные слои белого и черного
камня чередовались до самого верха, как бисквитная лестница в рай, и я
невольно задумалась о символическом значении этого узора. Возможно, камень
клали так без задней мысли, или просто хотели, чтобы башня бросалась в
глаза, или это аллюзия на геральдический герб Сиены — белую с черным
бальцану
, похожую на бокал без ножки, до половины наполненный адским
красным вином, что тоже, кстати, озадачивало.
Диретторе Россини рассказывал легенду о детях Рэма, сбежавших от злого дяди
на черной и белых лошадях, но я не была убеждена, что цвета бальцаны
символизируют именно это событие. Здесь просится объяснение, связанное с
контрастом, что-нибудь о сложном искусстве объединения противоположностей и
заключения компромиссов, или о том, что жизнь — хрупкий баланс великих
противоборствующих сил и что добро потеряет свое могущество, если в мире не
останется его извечного противника — зла.
Но я не философ, а погода громко шептала, что в такой час лишь бешеные
собаки и англичане рискуют находиться на солнцепеке. Обогнув угол, я
увидела, что магазин по-прежнему заперт. Вздохнув, я посмотрела на часы,
соображая, где укрыться, пока подруга детства матери диретторе Россини не
соблаговолит вернуться с обеда.
Сиенский собор был полон золота и теней. Множество массивных черно-белых
колонн поддерживали необъятный рай, сверкавший мелкими звездочками.
Мозаичный пол казался гигантским сборным паззлом из символов и легенд,
которые я узнавала непостижимым образом — так порой человек угадывает
смысл сказанного на незнакомом языке, — но не понимала.
Собор отличался от американских церквей моего детства так, как одна религия
отличается от другой, но я чувствовала, что сердце отзывается на увиденное
со странным узнаванием, словно давным-давно я уже бывала здесь в поисках
Бога. Неожиданно мне пришло в голову, что внутри Сиенский собор очень
напоминает замок с шепчущими призраками из моих снов. Не исключено,
размышляла я, жадно разглядывая усеянный звездами купол над безмолвной рощей
колонн, кто-то водил меня в этот собор, когда я была совсем малышкой, и это
зацепилось в памяти без привязки к конкретному человеку или месту.
Единственный раз я была в храме такого размера, когда Умберто водил меня в
Национальный храм Непорочного Зачатия в Вашингтоне после посещения
стоматолога. Мне было лет шесть-семь, но я живо помню, как он опустился на
колени рядом со мной посреди огромного пола и спросил:
- Слышишь их?
- Кого? — спросила я, сжимая в руке маленький пакет с новенькой
розовой зубной щеткой. Он игриво наклонил голову.
- Ангелов! Если будешь вести себя тихо, услышишь, как они хихикают.
- Над кем они смеются? — захотела я знать. — Над нами?
- Они учатся летать. Здесь нет ветра, только дыхание Бога.
- А как они летают? На этом дыхании Бога?
- В полетах есть свой фокус. Ангелы мне сами сказали. — Он
улыбнулся при виде моих восторженно вытаращенных глаз. — Нужно забыть
все, что ты знаешь как человек. Когда ты человек, ты черпаешь великую силу в
том, чтобы ненавидеть землю. Настолько великую, что готов взлететь. Но этого
никогда не происходит.
Я нахмурилась, не понимая.
- А как надо?
- Нужно любить небо.
Я совсем ушла в свои воспоминания, думая о редком у Умберто проявлении
чувств, когда сзади прошла группа британских туристов. Их гид оживленно
рассказывала о множестве неудачных попыток отыскать и раскопать старинную
крипту собора, предположительно существовавшую в Средние века и навсегда
утраченную.
Я некоторое время слушала падкую на научные сенсации женщину, после чего
оставила собор туристам и бесцельно побрела по виа дель Капитано. Дойдя до
конца улицы, я совершенно неожиданно попала на пьяцца Постьерла, прямо к эспрессо-
бару Малены.
Маленькая площадь обычно была оживленной, но сегодня здесь было приятно тихо
— видимо, из-за сиесты и невыносимой жары, как в доменной печи.
Пьедестал с волчицей и двумя сосущими ее молоко младенцами был установлен
напротив маленького фонтана с распластавшей крылья зловещего вида
металлической птицей. Двое детей, мальчик и девочка, брызгали друг на друга
водой и носились вокруг фонтана, заливаясь смехом, а несколько стариков
чинно сидели в тени, в шляпах, но без пиджаков, ласково глядя на собственное
бессмертие.
- Привет! — При виде меня Малена обрадовалась как старой
знакомой. — Я гляжу, Луиджи постарался на славу.
- Он гений, — Я облокотилась на холодную стойку, чувствуя себя
как дома. — Ни за что не уеду из Сиены, пока он тут.
Малена рассмеялась теплым грудным смехом, снова заставившим меня задуматься
о каком-то секретном ингредиенте этой натуры. Чем бы ни была эта
составляющая, мне ее остро недоставало. Не просто уверенность в себе, но
способность любить себя восторженно и щедро, и душу, и тело, и спокойная
убежденность, что каждый мужчина на земле дымится от желания заняться с
тобой любовью.
- Держи. — Малена поставила передо мной эспрессо и, подмигнув,
добавила бисквит. — Ешь побольше. Это придаст тебе... как это...
темперамента.
- Какая хищная птица, — сказала я, показывая на фонтан. —
Кто это, орел?
- Да, орел, по-итальянски
аквила
. Этот фонтан — наш... ну как
же это... — Малена закусила нижнюю губу, вспоминая слово. —
Фонте баттесимале... крестильный фонтан, вот как! Сюда мы приносим наших
младенцев, чтобы они стали аквилини, орлятами.
- Так это контрада Орла? — Я огляделась, отчего-то занервничав.
По спине пробежал холодок. — Это правда, что орел изначально был
символом рода Марескотти?
- Да, — кивнула Малена. — Орел пришел к нам от римлян,
потом его перенял Шарлемань — Карл Великий, в армии которого воевали
Марескотти, и впоследствии нам был пожалован этот имперский символ. Но в
наши дни этого уже никто не знает.
Я была почти уверена, что Малена так уважительно говорит о Марескотти,
потому что и сама принадлежит к этому благородному семейству, но не успела я
спросить, как между нами полной луной всплыло улыбающееся лицо официанта:
- За исключением тех, кто работает в этом баре. Мы уже все наизусть
выучили историю о ее большой птичке.
- Не обращай внимания, — сказала мне Малена, делая вид, что
намеревается ударить его по голове подносом. — Он из контрады делла
Торре — Башни. — Она сделала гримасу. — Прирожденные шуты.
Посреди всеобщего веселья мое внимание привлек шум снаружи. Черный мотоцикл,
на котором сидел байкер в шлеме с опущенным непрозрачным щитком, на секунду
затормозил у кафе, вгляделся внутрь через стеклянную дверь и снова умчался,
взревев мотором.
-
Дукати монстр С-4
, — нараспев продекламировал официант,
словно читая рекламу в журнале, — Настоящий уличный хулиган. Мотор с
жидкостным охлаждением. Заставляет мужчин жаждать крови, и они просыпаются в
поту, пытаясь поймать мечту. Но у байка нет захватов для рук, так что...
— Он намекающе похлопал себя по животу. — Не сажай девушку
кататься, если у тебя нет накачанной антиблокировочной системы тормозов.
- Баста, баста, Дарио! — перебила Малена. — Tu parli di
Iniente!
- Вам знаком этот тип? — спросила я, стараясь говорить небрежно,
но чувствуя себя как на иголках.
- Этот? — Она с пренебрежением округлила глаза. — Знаешь,
как люди говорят? Кто гремит на всю улицу, у того в голове много пустоты.
- Я не на всю улицу гремлю! — возмутился Дарио.
- Я не о тебе, тупица! Я говорю об этом ничтожестве на мотоцикле!
- Вы знаете, кто это? — повторила я.
Малена пожала плечами:
- Мне нравятся мужчины с машинами. Парни на мотоциклах — это
плейбои. На мотоцикле только девушек катать. Разве посадишь на него детей,
невесту, тещу?
- Вот именно, — поддержал Дарио, многозначительно пошевелив
бровями. — Поэтому я коплю на мотоцикл.
Несколько клиентов, ожидавших в очереди за мной, начали шумно выражать
недовольство и хотя Малена невозмутимо игнорировала их столько, сколько
хотела, я сочла за лучшее отложить расспросы о Марескотти до другого раза.
По дороге из бара я беспокойно вертела головой, высматривая мотоцикл, но его
нигде не было видно. Конечно, нельзя сказать наверняка, но интуиция
подсказывала — это тот самый тип, который пугал меня прошлой ночью.
Если этот плейбой действительно ищет ту единственную, которая сумеет по
достоинству оценить его великолепный пресс, я знаю массу более удачных
способов завязать знакомство.
Когда владелец букинистической лавки, наконец, вернулся с обеда, я сидела на
верхней ступеньке, прислонившись спиной к двери, уже почти решив оставить
свою затею. Но мое терпение было вознаграждено: милая старушка, чье высохшее
тельце, казалось, поддерживает исключительно неуемное природное любопытство,
кивнула, едва взглянув на учетную карточку.
- Да-да, — сказала она, ничуть не удивившись. — Это из
университетского архива. Историческая коллекция. По-моему, они до сих пор
пользуются старым каталогом. Дайте-ка посмотрю... Да, вот это означает
позднее Средневековье
, а это —
местный
. А вот, смотрите... —
она вела пальцем по коду на
...Закладка в соц.сетях
