Жанр: Любовные романы
Джульетта
... Сиены, постепенно убеждаясь — одолженного костюма и десятка
заученных фраз недостаточно, чтобы быть здесь на должном уровне. Итальянки
обладали тем, чего у меня никогда не было, какой-то черточкой, которую я
затрудняюсь точно охарактеризовать, но которая является основой мимолетного
состояния души — счастья.
Побродив по улице и чувствуя себя еще более неуклюжей и неуместной, чем
обычно, я заказала чашку эспрессо в баре на пьяцца Постьерла и неожиданно
для себя спросила грудастую баристу, нет ли поблизости дешевого магазина
одежды — в чемодане Евы-Марии (возможно, к счастью) не оказалось
никакого белья. Моментально забыв об очереди, бариста смерила меня взглядом
и уточнила:
- Вы хотите все новое? И одежду, и прическу?
- Э-э...
- Не волнуйтесь, мой двоюродный брат лучший парикмахер в Сиене, а
может, и в мире. Он из вас красавицу сделает! Идемте!
Взяв меня за руку и велев называть ее Маленой, бариста, не откладывая дела в
долгий ящик, повела меня к своему кузену Луиджи, несмотря на явный кофейный
час пик. Клиенты разочарованно заорали нам вслед, но бариста и бровью не
повела, лишь пожала плечами и посмеялась, зная, что все будут лебезить перед
ней, когда она вернется. Может, даже сильнее, чем раньше, после того как
поживут немного без нее.
Луиджи подметал волосы на полу, когда мы вошли в салон. Он был не старше
меня, но обладал проницательным взглядом Микеланджело. Впрочем, когда этот
взгляд остановился на мне, Луиджи остался недоволен.
- Чао, каро, — сказала Малена, расцеловав его в обе щеки. —
Это Джульетта. Ей нужен новый имидж.
- Вообще-то только подстричь концы, — вмешалась я. — На
пару дюймов.
Произошел короткий, но энергичный спор на итальянском (который я, к счастью,
не поняла), но Малена все же убедила Луиджи взяться за мой тяжелый случай.
Парень подошел к делу серьезно. Едва Малена вышла из салона, Луиджи усадил
меня в парикмахерское кресло и уставился в зеркало, поворачивая меня то так,
то этак и разглядывая под разным углом. Стянув с моих косичек резинки, он с
отвращением швырнул их в корзину.
- Bene... — сказал он наконец, распустив мне волосы и еще раз
оглядев меня в зеркало. — А все не так уж плохо.
Через два часа в палаццо Толомеи я вошла по уши в долгах, но результат стоил
каждого несуществующего пенни. Красно-черный костюм Евы-Марии, аккуратно
сложенный, лежал на дне бумажного пакета с подходящими туфлями сверху, а на
мне красовался один из пяти новых нарядов, которые одобрил Луиджи и его дядя
Паоло, владелец магазинчика одежды буквально за углом от парикмахерской.
Дядя Паоло, ни слова не говоривший по-английски, но знавший о моде все, что
о ней можно знать, скинул мне тридцать процентов со всей покупки, взяв с
меня обещание никогда больше не одеваться как серая мышка.
Сперва я пробовала протестовать, объясняя, что мой багаж вот-вот доставят,
но потом отступилась. Ну и что, если в гостинице меня уже ожидают чемоданы?
В них все равно нет ничего, что можно носить в Сиене, разве что туфли,
подаренные мyе Умберто на Рождество, которые я даже не примерила.
По дороге из магазина я разглядывала себя в каждой витрине. Куда я только
раньше смотрела? Еще со школы я стриглась собственноручно — подрезала
концы кухонными ножницами примерно каждые два года. На это у меня уходило
минут пять, и никто ничего не поймет, считала я. Теперь я увидела разницу.
Луиджи каким-то образом умудрился оживить мои волосы, и они, упиваясь новой
свободой, развевались на легком ветру, окружая пушистым ореолом мое лицо,
словно и впрямь достойное оправы.
Когда я была маленькой, тетка Роуз водила нас к местному мастеру. При первом
посещении, когда мы сидели в креслах перед большими зеркалами, корча друг
другу рожи, старый парикмахер подержал наши
конские хвосты
на весу и
заметил:
- Гляди-ка, у одной волосы как медвежья шерсть, а у другой просто
королевские локоны!
Тетка Роуз ничего не сказала. Она молча подождала, пока он закончит,
заплатила за работу и поблагодарила характерным отрывистым тоном, после чего
вытащила нас за дверь, словно это мы, а не парикмахер, повели себя
бестактно. С этого дня Дженис не упускала возможности похвалить мои
красивые, как у медведя, волосы
.
От воспоминаний на глазах выступили слезы. Я тут гуляю по Сиене, разодетая
как кукла, а тетя Роуз уже не увидит, какая бабочка вылетела из кокона
макраме. Она пришла бы в восторг, хоть раз увидев меня в нормальном виде, но
я была слишком озабочена тем, чтобы лишить этой возможности Дженис.
Президенте Макони оказался учтивым человеком лет шестидесяти, в неброском
костюме и галстуке и с удивительно удачно зачесанными сбоку на лысину
длинными прядями. Он держался с вызывающим достоинством, но неподдельная
теплота, светившаяся в его глазах, сразу перевешивала смешные черточки в его
внешности.
- Мисс Толомеи? — Он сердечно пожал мне руку, словно старому
другу. — Какое неожиданное счастье!
Ведя меня по банку, президенте Макони на безукоризненном английском
рассыпался в извинениях за неровные стены и кривые полы. Даже самый
современный дизайн интерьера, с улыбкой пояснил он, не в силах помочь, если
зданию восемьсот лет.
После целого дня лингвистических инцидентов я с удовольствием общалась на
родном языке. Легкий британский акцент президенте Макони заставлял
предположить, что он некоторое время жил в Англии — возможно, учился
там, — и это до некоторой степени объясняло, почему мама выбрала его
своим поверенным.
Кабинет президенте находился на верхнем этаже. Из створчатых окон открывался
изумительной красоты вид на церковь Святого Христофора, окруженную
старинными зданиями, но, сделав шаг вперед, я споткнулась о пластмассовое
ведро, красовавшееся в центре большого персидского ковра. Убедившись в
отсутствии ущерба моему здоровью, президенте Макони аккуратно поставил ведро
точно на то место, где оно стояло, пока я его не опрокинула.
- Крыша протекает, — объяснил он, подняв лицо к потрескавшимся
гипсовым потолочным украшениям. — Никак не можем найти где. Очень
странно. Даже когда нет дождя, вода продолжает капать. — Пожав
плечами, он жестом предложил мне присесть на один из двух покрытых искусной
резьбой стульев красного дерева. — Прежний президенте считал, это дом
плачет. Кстати, он лично знал вашего отца. Усевшись за стол, президенте
Макони откинулся назад, насколько позволяла спинка кожаного кресла, положил
руки перед собой и соединил кончики пальцев. — Итак, мисс Толомеи, чем
могу служить?
Вопрос застал меня врасплох: сосредоточившись на поисках маминого
консультанта, я как-то мало обдумывала дальнейшие шаги. Мне представлялось,
что Франческо Макони сразу смекнет — я приехала за сокровищем моей
матери, потому что больше двадцати лет ждет возможности отдать наконец то,
что по праву принадлежит ее наследнице.
Реальный Франческо Макони оказался не так прост. Я начала объяснять цель
моего визита; он слушал молча, иногда кивая. Когда я замолчала, он некоторое
время выжидательно смотрел на меня с непроницаемым видом.
- И вот я хочу спросить, — договорила я, спохватившись, что
упустила самую важную часть, — не могли бы вы передать мне содержимое
ее депозитной ячейки?
Достав ключ из кармана, я положила его на стол, но президенте Макони едва
взглянул на него. Спустя секунду неловкого молчания он поднялся, подошел к
окну и хмуро уставился на крыши Сиены, заложив руки за спину.
- Ваша мама, — сказал он, наконец, — была мудрой женщиной.
Когда Господь забирает людей в рай, их мудрость он оставляет на земле. Души
мудрых витают вокруг беззвучными совами, и глаза душ видят в темноте,
непроницаемой для нас. — Он сделал паузу и потрогал слегка ослабший
свинцовый переплет. — В каком-то смысле сова — символ всей
Сиены, а не только нашей контрады.
- Потому что все сиенцы мудрые? — предположила я, не понимая, к
чему он клонит.
- Потому что сова — наш древний предок. У греков она олицетворяла
богиню Афину, деву-воительницу. Римляне звали ее Минервой. Во времена
римского владычества в Сиене был храм, посвященный Минерве. В наших сердцах
всегда горела любовь к Деве Марии, даже в глубокой древности, когда еще не
родился Иисус. Для нас она всегда была здесь.
- Президенте Макони...
- Мисс Толомеи, — повернулся он, наконец, ко мне, — я
пытаюсь понять, чего хотела бы от меня ваша мама. Вы просите отдать вам
нечто, причинившее ей много горя. Пожелала бы она, чтобы я отдал это вам?
— Его губы тронула слабая улыбка. — Впрочем, это решать не мне.
Она оставила это здесь, не уничтожив, — значит, хотела, чтобы я
передал это вам или кому-то другому. Вопрос в том, уверены ли вы, что хотите
это получить?
В наступившем молчании четко слышался дробный звук капель, падавших в
пластмассовое ведро в ясный солнечный день.
Вызвав хранителя второго ключа от банковского сейфа, похоронно-серьезного
синьора Виргилио, президенте Макони повел меня по отдельной лестнице —
винтовой спирали из древнего камня, явно ровеснице дома, — в самые
глубокие недра банка. Так я впервые узнала, что под Сиеной есть особый мир
— мир пещер и теней, резко контрастировавший с залитыми солнцем
оживленными улицами.
- Добро пожаловать в Боттини, — сказал президенте Макони, когда
мы шли по похожему на грот коридору. — Это подземный акведук,
построенный тысячу лет назад. Здесь сплошной известняк, поэтому даже с
помощью существовавших тогда примитивных инструментов сиенские инженеры
смогли создать разветвленную сеть туннелей, подведя пресную воду к
общественным фонтанам и даже к подвалам нескольких частных домов. Сейчас
акведук, разумеется, не используется.
- Но люди туда спускаются? — спросила я, трогая шершавую стену из
песчаника.
- Нет, конечно! — Президенте Макони забавляла моя наивность.
— Это опасно. Легко заблудиться — никто не знает Боттини
целиком. Существует великое множество историй о всяческих тайных проходах,
но нам не нужно, чтобы по подземельям носились толпы искателей. Известняк
— пористый камень, легко крошится, а наверху — вся Сиена.
Я отдернула руку.
- Но ведь стена укреплена?
Президенте Макони ответил как-то робко:
- Да, в общем, нет...
- Но здесь же банк! Такой риск!
- Однажды, — отозвался президенте, неодобрительно подняв бровь,
— кто-то попытался вломиться. Один-единственный раз. Прорыли туннель.
Это заняло у них несколько месяцев.
- И что с ними случилось?
Президенте Макони указал на камеру видеонаблюдения, установленную в углу
потемнее.
- Самая современная система наблюдения. Когда включилась тревожная
сирена, они сбежали через свой туннель, ничего не украв.
- А кто это был, выяснили?
Он пожал плечами:
- Какие-то гангстеры из Неаполя. Больше они сюда не совались.
Когда мы пришли к подвалу, где хранились ценные вклады, президенте Макони и
синьор Виргилио одновременно провели картами-ключами по хитроумным замкам, и
массивная дверь открылась.
- Видите? — сказал президенте Макони, явно гордясь этим чудом
техники. — Даже президент банка не может открыть сейф в одиночку, ибо
абсолютная власть приводит к полной коррупции.
Стены подвала от пола до потолка закрывали шкафы с депозитными ячейками. В
основном ячейки были маленькими, но некоторые могли с успехом соперничать с
камерой хранения в аэропорту. Ячейка моей матери оказалась по размеру
средней; президенте Макони показал ее мне и помог вставить ключ, после чего
они с синьором Виргилио тактично оставили меня одну. Несколько секунд спустя
я услышала за дверью чирканье спичек и поняла, что мужчины решили
воспользоваться возможностью покурить в коридоре.
После прочтения теткиного письма я успела придумать тысячи вариантов, каким
окажется мамино сокровище, изо всех сил сдерживая необузданную фантазию,
чтобы не слишком расстроиться в итоге. В самых смелых мечтах я видела
великолепный золотой сундук, запертый и приятно тяжелый, как пиратские
сокровища, закопанные на пустынных островах.
Моя мать оставила мне лишь старинную деревянную шкатулку с золотым
орнаментом, и хотя она была не заперта (там вообще не было замка), ржавая
защелка приросла намертво. Я слегка встряхнула ларчик, чтобы определить его
содержимое. Размером с маленькую микроволновку, шкатулка оказалась
неожиданно легкой, что сразу исключило возможность найти там золото и
драгоценности. Впрочем, фортуна любит разнообразие форм и материй, и я
отнюдь не собиралась презрительно морщиться при виде, скажем, денежных купюр
с тремя нулями.
Прощаясь, президенте Макони настойчиво предлагал вызвать мне такси, но я
отказалась: шкатулка отлично поместилась в один из моих бумажных пакетов, да
гостиница
Чиусарелли
была совсем рядом.
- Я бы с этим по городу не расхаживал, — предупредил президенте.
— Ваша мама проявляла крайнюю осторожность.
- Да кто знает, что я здесь? Или что я несу ларец?
Макони пожал плечами:
- Салимбени.
Я вытаращила глаза, гадая, уж не шутит ли президенте.
- Только не говорите, что они не успокоились и требуют реванша!
Президенте Макони отвел глаза — ему явно было неудобно говорить на эту
тему.
- Салимбени всегда останутся Салимбени.
Удаляясь от палаццо Толомеи, я повторяла эту фразу на все лады, стараясь
уяснить, что она означает. В конце концов, я решила, что другого от Сиены
нечего и ждать, судя по рассказам Евы-Марии об ожесточенном соперничестве
между контрадами на Палио и не утихших до сих пор старинных распрях, пусть
оружие и изменилось со времен Средневековья.
Занятая мыслями о полученном наследстве, вновь проходя мимо палаццо
Салимбени, я демонстративно пошла уверенной походкой, чтобы Алессандро,
выгляни он из окна, понял — власть в городе опять переменилась.
Незаметно покосившись через плечо, чтобы проверить, достаточно ли
выразительно у меня получилось, я заметила, что за мной идет человек,
странно выделявшийся на общем фоне. Улицу заполняли любопытные туристы,
молодые мамаши с колясками, чернявые бизнесмены, которые разговаривали по
сотовым, оживленно жестикулируя, а подозрительный тип был одет в заношенный
спортивный костюм и очки е зеркальными стеклами, не скрывавшими, однако, что
он не сводит взгляд с моих пакетов.
Или это у меня разыгралось воображение? Может, прощальные слова президенте
Макони так подействовали на нервы? Я остановилась перед витриной магазина в
надежде, что бродяга пройдет мимо, но он тоже замедлил шаг, отвернулся к
стене и притворился, что читает постер.
Только тут я впервые ощутила блошиные укусы страха, как это называла Дженис.
Пары глубоких вздохов мне хватило, чтобы перебрать все возможные варианты,
хотя фактически выход был один. Если продолжать уличное дефиле, рано или
поздно бродяга нагонит меня и выхватит сумку или проследит до гостиницы и
подкараулит позже.
Мурлыкая себе под нос какой-то мотивчик, я вошла в магазин. Едва за мной
закрылась дверь, я бросилась к продавцу с вопросом, можно ли мне выйти через
черный ход. Не поднимая головы от каталога мотоциклов, он молча ткнул
пальцем в направлении противоположной двери.
Через десять секунд я пулей вылетела в переулок, чуть не опрокинув целый ряд
скутеров, припаркованных бок о бок. Я понятия не имела, где нахожусь, но это
ничего: важно, что сумки были при мне.
Выходя из такси позади отеля
Чиусарелли
, я рада была отдать водителю все,
что угодно, но при виде слишком щедрых чаевых таксист покачал головой и
вернул большую часть.
- Мисс Толомеи! — чуть ли не в панике кинулся ко мне диретторе,
едва я вошла в вестибюль. — Где вы были? Только что заходил капитан
Сантини. В форме! Что происходит?
- О! — попыталась улыбнуться я. — Может, он хотел пригласить меня на чашечку кофе?
Диретторе Россини гневно глянул на меня, приподняв брови заостренной аркой
неодобрения.
- Мне не показалось, что капитан был здесь с романтическими
намерениями, мисс Толомеи. Я настоятельно предлагаю вам ему позвонить. Вот
его телефон. — Он благоговейно подал мне визитку, словно святую
облатку. — На обратной стороне, видите? Я полагаю, — повысил
голос диретторе Россини, когда я прошла мимо него по гостиничному холлу,
— что вам следует позвонить ему немедленно!
Чтобы открыть мамину шкатулку, мне потребовался почти час и несколько
походов на ресепшен. Перепробовав все имевшиеся в моем распоряжении
инструменты: ключ от номера, зубную щетку и телефонную трубку, — я
сбегала вниз одолжить пинцет, затем кусачки для ногтей, иголку и, наконец,
отвертку. С каждым моим появлением диретторе Россини становился все мрачнее.
В конце концов, мне удалось справиться с задачей, не просто открыв
заржавевшую защелку, а отвинтив весь запорный механизм, что заняло довольно
много времени — отвертка оказалась маловата. Но я опасалась, что
диретторе просто взорвется, если я еще раз спущусь на ресепшен с просьбой.
Упрямство замка сверх всякой меры подогрело мои ожидания, поэтому я откинула
крышку, задыхаясь от нетерпения и предвкушения. Исходя из легкости шкатулки,
я убедила себя, что там что-то хрупкое и очень ценное, но, открыв ее,
увидела, что ошиблась.
Внутри не оказалось ничего хрупкого, там были только бумаги, и без всяких
водяных знаков. Ни денег, ни акций, ни купчих на крепости, лишь письма в
конвертах и разные печатные тексты, скрепленные степлером либо скатанные в
трубку и удерживаемые потрескавшимися резинками. Единственными более-менее
вещественными предметами были блокнот, исписанный каракулями и закорючками,
дешевое издание
Ромео и Джульетты
в мягкой обложке и старое распятие на
серебряной цепочке.
Некоторое время я рассматривала распятие, размышляя, достаточно ли оно
старинное, чтобы оказаться ценным, но это было сомнительно. В любом случае
это всего лишь серебро и, насколько я понимала, в нем нет ничего
примечательного.
То же самое можно было сказать и о томике
Ромео и Джульетты
. Я несколько
раз перелистала книгу, пытаясь уяснить, в чем ее ценность, но ни на
страницах, ни между ними не оказалось ничего, что давало бы надежду. Не было
даже пометок на полях.
В блокноте, напротив, нашлись интересные наброски, которые при наличии
узкоспециального опыта можно было интерпретировать как имеющие отношение к
поискам сокровищ, но с равным успехом это могли оказаться рисунки,
вдохновленные походами по музеям и паркам со скульптурами. Внимание матери
— если это был ее блокнот и ее рисунки — особенно привлекла одна
работа, двухфигурная композиция: коленопреклоненный мужчина держит в
объятиях полулежащую женщину. Не будь ее глаза открыты, я бы решила, что она
спит или даже мертва. В блокноте скульптура была зарисована раз двадцать, но
в основном фрагменты — черты лица, например. Признаюсь, ни один
рисунок не пролил свет на загадку, отчего мама так заинтересовалась этим
произведением.
На дне шкатулки лежали шестнадцать писем — пять от тетки Роуз,
умолявшей мою мать бросить
дурацкие идеи
и вернуться домой, еще четыре
тоже от Роуз, но они пришли, видимо, уже после маминой гибели и остались
невскрытыми. Оставшиеся письма, адресованные моей матери, были на
итальянском, и имена отправителей были мне незнакомы.
Помимо этого, в шкатулке не было ничего, кроме напечатанных на машинке
текстов — одни помятые и выцветшие, другие не такие старые и более
гладкие, все, кроме одного, на английском. Ни один листок не походил на
подлинник; за исключением итальянского все это были переводы, напечатанные
не раньше двадцатого века.
По мере знакомства с моим бумажным наследством мне постепенно становилось
ясно, что в кажущейся неразберихе есть и ритм, и логика, и когда я это
поняла, мне сразу удалось разложить листки на кровати в некоем подобии
хронологического порядка:
дневник маэстро Амброджио (1340); письма Джульетты к Джианноцце (1340); признание брата Лоренцо (1340); la Maledizione
sul
Muro (1370)
; тридцать третий рассказ Мазуччо Салернитано (1476) ; Ромео и Джульетта
Луиджи Да Порто (1530); Ромео и Джульетта
Артура Брука (1562); Ромео и Джульетта
Уильяма Шекспира (1597); генеалогическое древо Джульетты и Джианноццы. Разложить было легко; труднее оказалось разгадать принцип составления этой
коллекции. Первые четыре текста, относившиеся к четырнадцатому веку, были
загадочны и часто фрагментарны; позднейшие казались более понятными и имели
общую черту: это были версии истории Ромео и Юлии, нашедшей свою кульминацию
в шекспировской трагедии
Ромео и Джульетта
.
Хотя я считала себя до некоторой степени экспертом по этой пьесе, для меня
стало совершенной неожиданностью, что Бард не сочинил сюжет самостоятельно,
а, простите, выехал на наработках ранних авторов. Да, строки, выходившие из-
под пера Шекспира, гениальны, и не пропусти он сюжет о двух влюбленных через
станок своего пентаметра, вряд ли трагедия получила бы известность, но, по
моему скромному суждению, пьеса была очень хороша еще до того, как легла на
стол Шекспира. Интересно, что действие первого варианта пьесы Мазуччо
Салернитано от 1476 года разворачивалось не в Вероне, а в Сиене.
Литературное открытие почти отвлекло меня от изрядного разочарования: в
маминой шкатулке не оказалось ничего имеющего материальную ценность, и среди
бумаг, которые я успела просмотреть, не было ни малейшего намека на
припрятанные фамильные сокровища.
Возможно, мне нужно было устыдиться подобных мыслей и с большим уважением
отнестись к тому, что я, наконец, держу в руках то, что раньше принадлежало
моей матери, но я была слишком сбита с толку, чтобы мыслить рационально. С
чего, черт бы побрал, тетка Роуз решила, что мать оставила какую-то огромную
ценность, ради которой стоит рискнуть и съездить в опаснейшее, по ее
убеждению, место на земле — Италию? И почему мать хранила шкатулку с
бумагами в банковском сейфе? Вспомнив о мужчине в спортивном костюме, я
почувствовала себя совсем глупо. Конечно, человек шел по своим делам. Просто
у меня разыгралось воображение.
Я без энтузиазма принялась пролистывать ранние тексты. Два из них —
признание брата Лоренцо и письма Джульетты Джианноцце — представляли
собой набор отдельных фраз вроде
клянусь Пресвятой Девой, я действовал по
воле Небес
и
весь путь до Сиены в гробу из-за страха перед бандитами
Салимбени
.
Дневник маэстро Амброджио оказался более связным, но я пожалела, что вообще
начала его читать. Кто бы ни был этот маэстро, он страдал словесным
недержанием в тяжелой форме и заносил в дневник любой пустяк, случившийся в
его жизни, и, как стало ясно, в жизни его друзей тоже, — в 1340 году.
Насколько я могла судить, содержание дневника неведомого маэстро не имело
отношения ко мне и к остальным бумагам из маминой шкатулки.
Неожиданно мой взгляд наткнулся на имя в середине страницы: Джульетта
Толомеи.
Я кинулась к ночнику на тумбочке и перечитала чуть не по слогам. Нет, я не
ошиблась: после размышлений о трудностях рисования идеальной розы
велеречивый маэстро Амброджио страницу за страницей писал о молодой женщине,
носившей такое же имя, как у меня. Совпадение?
Усевшись на кровати, я начала читать дневник с самого начала, периодически
сверяясь с тем или иным текстом из шкатулки. Так началось мое путешествие в
Сиену 1340 года и протянулась ниточка родства с женщиной, носившей мое имя.
II.I
И вот в таком подобье страшной смерти Ты ровно сорок два часа пробудешь. Сиена, год 1340-й от Рождества Христова О, фортуна показала им свой переменчивый нрав!
Три дня в пути они играли в прятки со смертью, подкрепляя силы лишь твердыми
как камень сухарями. Наконец, в самый знойный, душный день лета они
приблизились к концу путешествия — на горизонте как по волшебству
возникли башни Сиены, — и в эту минуту, к несчастью, покровительство
Небес закончилось.
Устало покачиваясь в повозке между шестью верховыми — как и он,
монахами, — молодой чернец Лоренцо мысленно уже видел шипящее пиво и
освежающее вино, ожидавшие их в конце путешествия, когда дюжина зловещего
вида всадников галопом вынеслись из-за виноградника в туче пыли и окружили
путников. Заступив дорогу с обеих сторон, они обнажили мечи.
- Приветствую вас, незнакомцы! — зычно крикнул главарь, беззубый,
грязный, но в роскошной одежде — несомненно, с плеча какой-нибудь
жертвы. — Кто посмел посягнуть на земл
...Закладка в соц.сетях
