Жанр: Любовные романы
Джульетта
Поразительный роман о любви, веками вдохновлявшей писателей, скульпторов, художников и режиссеров.
OCR: Marochka; Spellcheck: лейла
Энн Фортье Джульетта
: ACT, Астрель,
Полиграфиздат, 2011 Оригинальное название: Anne
Fortier
Juliet 2010
ISBN 978-5-17-069021-3, 978-5-271-32010-1, 978-5-4215-1556-2
Перевод: О.А. Мышаковой Поразительный роман о любви, веками вдохновлявшей писателей,
скульпторов, художников и режиссеров. Молодая американка Джулия Джейкобе обижена: любимая тетушка все
свое состояние оставила ее родной сестре, а самой Джулии — только ключ
к депозитному сейфу в банке Сиены. Разочарованная девушка отправляется в Италию, не подозревая, что
это путешествие навсегда изменит ее жизнь. Потому что именно ей предстоит раскрыть тайну Ромео и Джульетты,
подлинная история которых во многом отлична от той, что изложена в пьесе
Шекспира. Романтика, приключения, страсть и ненависть... Возможно ли, чтобы
история великой любви повторилась уже в наше время? Нам грустный мир приносит дня светило Лик прячет с горя в облаках густых. Идем, рассудим обо всем, что было. Одних — прощенье, кара ждет других. Но нет печальней повести на свете, Чем повесть о Ромео и Джульетте . Сказали, я умерла.
Мое сердце остановилось, я не дышала — в глазах всего мира я была
мертва. Одни утверждают, что меня не было на свете три минуты, другие
говорят — четыре. Сама я склоняюсь к мнению, что смерть вообще
достаточно спорный вопрос.
Будучи Джульеттой, я должна была предугадать подобное развитие событий, но
мне так хотелось верить, что в этот раз давняя трагедия не повторится, мы
вечно будем вместе, Ромео и я, и темные века изгнания и смерти не станут
препятствием нашей любви.
Но Барда не обманешь, поэтому, в полном соответствии с сюжетом, я умерла
— строки моей роли иссякли — и вновь упала в колодец творения.
О, счастливое перо, пред тобою чистый лист. Вот чернила. Начнем же!
Кровь на земле! — Эй, обыскать кладбище! Ступайте. Всех, кто встретится, хватайте. Я долго думала, с чего начать. Вы можете возразить, что моя история началась
больше шестисот лет назад с ограбления на большой дороге средневековой
Тосканы или не так давно — с танца и поцелуя в кастелло Салимбени, где
познакомились мои родители, но я никогда не узнала бы об этом, не случись
то, что в одночасье изменило мою жизнь и заставило бросить все, поехать в
Италию и заняться поисками разгадок старинных секретов. Я говорю о смерти
нашей тетки, точнее, двоюродной бабки Роуз.
Умберто нашел меня и сообщил печальную новость лишь спустя три дня. Учитывая
мое виртуозное умение исчезать, я до сих пор поражаюсь, как ему вообще
удалось меня отыскать. Впрочем, Умберто всегда отличался необъяснимой
способностью читать мои мысли и предсказывать поступки, да и шекспировских
летних лагерей в Виргинии раз, два и обчелся.
В тот день у нас было представление. Я, как обычно, скрывалась за кулисами,
слишком занятая детьми, репликами и реквизитом, чтобы замечать что-либо
вокруг, пока не опустился занавес. На генеральной репетиции кого-то
угораздило потерять склянку с ядом, и за неимением лучшего Ромео пришлось
покончить с собой, махнув полфлакона драже
Тик-так
.
- Я же ими траванусь! — возмущался четырнадцатилетний талант.
- Ну и отлично, — сказала я, подавляя материнское желание
поправить ему бархатный берет. — Натуральнее сыграешь.
Только когда загорелся свет, и дети вытащили меня на сцену и наперебой
принялись благодарить, я заметила у дверей знакомую фигуру, серьезно
взиравшую на меня под гром аплодисментов. Строгий и величавый как статуя, в
темном костюме и при галстуке, Умберто смотрелся одинокой тростинкой
цивилизации в первобытном болоте. Он всегда так выглядел. Сколько себя
помню, он никогда не носил повседневную одежду. Шорты хаки и рубашки-гольф,
по мнению Умберто, носили мужчины, лишенные каких бы то было добродетелей, в
том числе и стыда.
Позже, когда натиск растроганных родителей схлынул и я смогла, наконец,
сойти со сцены, дорогу мне преградил наш режиссер. Он схватил меня за плечи
и радостно тряхнул, слишком хорошо меня зная, чтобы отважиться на объятия.
- Вот умеешь ты найти подход к подросткам, Джулия! — восхищенно
воскликнул он. — Надеюсь, ты приедешь к нам на следующее лето?
- Ну конечно, — солгала я, обходя режиссера и направляясь к
выходу. — Куда ж я денусь?
Добравшись, наконец, до Умберто, я тщетно высматривала признаки радости в
уголках его глаз, где при виде меня обычно намечались смешливые морщинки, но
на этот раз на лице его не было и следа улыбки, и сразу поняла цель его
приезда. Молча подойдя и обнявшись с Умберто, я искренне пожалела, что не в
моей власти перевернуть реальность, как песочные часы, чтобы жизнь не
заканчивалась, а продолжала течь через маленькую дырочку во времени.
- Не плачь, принчипесса , — сказал он мне в волосы. — Ей бы
это не понравилось. Все там будем. Ей было уже восемьдесят два.
- Я знаю. — Я отступила, вытирая глаза. — Что, Дженис уже
там?
Глаза Умберто привычно сузились при упоминании моей сестры-близняшки.
- Ну а ты как думаешь?
Только вблизи я разглядела, что он помят и мрачен, словно несколько дней
подряд напивался, чтобы заснуть. А может, так оно и было. Что будет с
Умберто без Роуз? Сколько я себя помню, это двое составляли классический
симбиоз взаимно необходимых денег и физической силы: она играла роль
увядающей красотки, он — терпеливого дворецкого, и, несмотря, на
диаметрально противоположные характеры, никто из них и представить себе не
мог жизни без другого.
Линкольн
был припаркован у места для лагерного костра. Никто не видел, как
Умберто положил в багажник мой старый рюкзак и церемонно открыл заднюю
дверцу.
- Я хочу сидеть впереди. Можно?
Он неодобрительно покачал головой, но все-таки открыл правую дверцу:
- Я знал, что без нее все пойдет не так.
К слову, тетя Роуз никогда не настаивала на соблюдении формальностей. Хотя
Умберто был в доме чем-то вроде дворецкого, она всегда обращалась с ним как
с членом семьи. Впрочем, он свое место знал четко. Приглашение сесть с нами
за стол всякий раз натыкалось на его озадаченно-корректный взгляд, словно
для Умберто оставалось непостижимой тайной, как это возможно — хозяйка
настойчиво просит, но отчего-то не получает желаемого. Он всегда ел на
кухне, и даже раздраженное
Иисусе сладчайший
не могло убедить его сесть за
стол с хозяевами, хотя бы в День благодарения.
Тетя Роуз привычно списывала особенности поведения Умберто на европейское
воспитание и не упускала повода поднять тему тирании, свободы и
независимости, всякий раз заканчивая лекцию направленной в нашу сторону
вилкой и безапелляционным:
- Вот почему на каникулах мы не поедем в Европу, особенно в Италию. И
никаких разговоров!
Лично я была уверена, что Умберто предпочитал есть отдельно, потому что
питаться в одиночестве ему было приятнее. Он наслаждался на кухне
итальянскими операми, вином и выдержанным пармезаном, а мы — тетка
Роуз, я и Дженис — без конца пререкались и пикировались в продуваемой
сквозняками столовой. Будь у меня возможность, я бы вообще просидела на
кухне всю свою жизнь.
Проезжая темную долину Шенандоа, Умберто рассказал мне о последних часах
тетки Роуз. Она умерла мирно, во сне, прослушав вечером все свои любимые
песни Фреда Астера, одну потрескивающую пластинку за другой. Когда отзвучали
аккорды последней песни, она встала и открыла застекленные двери в сад,
чтобы насладиться ароматом жимолости. Она стояла там с закрытыми глазами и,
по словам Умберто, длинные кружевные занавески трепетали вокруг ее иссохшего
тела, словно она уже стала бесплотным духом.
- Правильно ли я поступила? — тихо спросила она.
- Конечно, правильно, — дипломатично ответил Умберто.
Уже в полночь мы подъехали к теткиному дому. Умберто предупредил, что еще
днем Дженис вернулась из Флориды с калькулятором и бутылкой шампанского,
однако это не объясняло присутствия второго спортивного автомобиля,
припаркованного прямо перед входом.
- Надеюсь, это не гробовщик, — сказала я, взяв рюкзак из
багажника прежде, чем Умберто успел до него дотянуться.
Еще не договорив, я содрогнулась от собственной бестактности. Мне совершенно
несвойственно говорить подобные вещи. Это случается, только когда я нахожусь
в непосредственной близости от моей сестрицы.
Взглянув на машину, Умберто одернул пиджак, словно бронежилет перед боем:
- Боюсь, профессия гробовщика становится на редкость многогранной.
Переступив порог теткиного дома, я сразу поняла, что он имел в виду. Большие
портреты в холле были сняты и прислонены к стене, как преступники перед
расстрельной командой. Венецианской вазы, всегда стоявшей на круглом столике
под канделябром, уже не было.
- Эй! — заорала я, чувствуя прилив ярости, о которой не
вспоминала с последнего приезда сюда. — Есть кто живой?
Мой голос гулко разнесся по тихому дому, но едва улеглось эхо, как я
услышала топот в коридоре наверху. Несмотря на виноватую спешку, Дженис не
смогла обойтись без своего традиционного медленно-торжественного появления
на широкой лестнице. Тончайшей ткани летнее платье подчеркивало роскошные
формы моей сестрицы так откровенно, словно она была вообще не одета.
Выдержав эффектную паузу, она с томным самодовольством отбросила назад
длинные волосы, послала мне высокомерную улыбку и медленно поплыла вниз по
лестнице.
- Кто к нам пожаловал, — пропела она со сладкой дрожью в голосе.
— Еще не протянула ноги, виргитарианка ?
Только тут я заметила
мужской аромат недели
, тенью следовавший за ней со
взъерошенно-воспаленным видом, который появлялся у мужчин после тесного
общения с моей сестрицей.
- Не дождетесь, — сказала я, с глухим стуком опуская рюкзак на
пол. — Тебе помочь обирать дом или сама справишься?
Смех Дженис немного напоминал китайские колокольчики на крыльце соседей,
которые они повесили специально, чтобы раздражать окружающих.
- Это Арчи, — сообщила она в своей одновременно деловой и
небрежной манере. — Он дает нам двадцать косых за весь этот хлам.
Сладкая парочка направилась ко мне. Я смотрела на них с отвращением.
- Этот щедрый мужчина явно питает слабость ко всякому хламу.
Взгляд Дженис стал ледяным, но она быстро справилась с собой. Сестра очень
хорошо знала, что мне начхать на ее мнение и что ее гнев меня только
забавляет.
Я родилась на четыре минуты раньше, и что бы Дженис ни сделала и ни сказала,
всегда буду на четыре минуты старше. Даже если, по мнению Дженис, она
ультразвуковой заяц, а я тормозная черепаха, мы обе понимали — она
может самоуверенно нарезать вокруг меня круги сколько душе угодно, но ей
никогда не сократить этот крохотный разрыв.
- Ну ладно, — решился Арчи, с надеждой поглядывая на открытую
дверь. — Я, пожалуй, поеду. Приятно было познакомиться, Джулия... вы
же Джулия, верно? Дженис мне о вас все рассказала. — Он нервно
засмеялся. — Продолжайте трудиться во благо!
Дженис любезно помахала вслед Арчи, подождав, пока за ним захлопнется дверь,
затянутая москитной сеткой. Едва он оказался за пределами слышимости,
ангельское личико сестры вмиг превратилось в демоническую маску.
- Нечего на меня так смотреть! — прошипела она. — Я пытаюсь
выручить для нас хоть какие-то деньги. Ты же ничего не зарабатываешь!
- Но у меня нет и твоих... расходов, — кивнула я на ее последний
апгрейд, мощно выпирающий под облегающим платьем. — Слушай, Дженис, а
как они проталкивают туда эти штуки? Через пупок?
- Слушай, Джулия, — передразнила меня Дженис, — а каково ходить плоской как доска?
- Прошу извинить меня, леди, — сказал Умберто, вежливо вставая
между нами, как делал десятки раз, — но нельзя ли перенести этот
увлекательный обмен любезностями в библиотеку?
За Дженис было не угнаться. Когда мы вошли, она уже вальяжно развалилась в
любимом кресле тети Роуз, пристроив джин и тоник на вышитой подушке с
изображением охоты на лис, которую я собственноручно вышила крестиком в
старших классах, пока моя сестрица азартно охотилась на двуногую дичь.
- Что? — взглянула она на нас с плохо скрываемой ненавистью.
— Вам не кажется, что половина бабкиной выпивки по праву принадлежит
мне?
Затевать свару над чьим-либо мертвым телом — классический репертуар
Дженис. Отвернувшись от нее, я подошла к застекленной двери на веранду.
Любимые терракотовые цветочные горшки тетки Роуз стояли, словно ряды
плакальщиков; цветы безутешно опустили головки. Это показалось мне странным
— обычно Умберто поддерживал в саду идеальный порядок. Видимо, это
занятие в одночасье ему опостылело с уходом хозяйки и благодарного зрителя.
- Странно, что ты еще здесь, Берди , — сказала Дженис, покачивая
бокалом с коктейлем. — На твоем месте я бы уже катила в Вегас с нашим
столовым серебром.
Умберто не ответил (он перестал общаться с Дженис напрямую много лет назад)
и обратился ко мне:
- Похороны завтра.
- Ушам не верю, — вновь подала голос Дженис, перебросив ногу
через подлокотник. — Ты все распланировал, не спросив у нас?
- Это ее пожелание.
- Что еще интересного скажешь? — Высвободившись из мягких объятий
кресла, Дженис поправила платье. — Мы хоть получим свою долю? Надеюсь,
тетка не воспылала любовью к Обществу защиты домашних животных?
- Нельзя ли поуважительнее? — резко сказала я.
На секунду-другую Дженис вроде бы присмирела, но тут же передернула плечами,
как делала всегда, и снова взялась за бутылку с джином.
Я не стала обращать внимание на ее притворную неловкость — сестрица
подняла идеально выщипанные брови в знак того, что вовсе не хотела наливать
себе так много. Как солнце за горизонт, Дженис скоро опустится в шезлонг и
предоставит другим решение острых проблем. Лишь бы не заканчивалась
выпивка...
Сколько себя помню, сестрица отличалась ненасытностью. Когда мы были детьми,
тетка Роуз восхищенно смеялась и восклицала:
Вот уж эта девчонка точно
прогрызла бы стенку пряничного домика!
— словно прожорливость Дженис
была чем-то достойным похвалы. Впрочем, тетка Роуз была наверху пищевой
цепочки, и в отличие от меня бояться ей было нечего. Всю жизнь Дженис
находила мои сладкие заначки, где бы я их ни прятала, и пасхальные утра у
нас вечно проходили в склоках, гадких животных сценах и резкостях. Дело
всякий раз заканчивалось тем, что Умберто сурово отчитывал Дженис за кражу
моих пасхальных яиц, а Дженис с коричневыми от шоколада зубами шипела из-под
кровати, что он ей не отец и не имеет права читать ей нотации.
Самое обидное, что на внешности Дженис проделки никак не отражались. Кожа
Дженис была атласно-гладкой, как глазурь на свадебном торте, а черты лица
— тонкими, как марципановые фрукты и цветы, сотворенные искусным
кондитером. Ни джин, ни кофе, ни стыд, ни раскаяние не вызывали трещин на
этом фасаде. Каждое утро она просыпалась, будто умывшись водой из колодца
вечности, — ни на день старше, ни на унцию тяжелее и со всегдашней
вороньей жадностью к жизни.
К сожалению, мы не однояйцевые близнецы. Однажды на школьном дворе кто-то
назвал меня Бэмби на ходулях, и хотя Умберто рассмеялся и сказал, что это
комплимент, у меня было другое мнение. Даже миновав переходный возраст,
рядом с Дженис я все равно выглядела вялой и анемичной. Куда бы мы ни пошли,
чем бы ни занимались, она казалась яркой и энергичной, я — бледной и
замкнутой. Дженис всегда мгновенно попадала в центр всеобщего внимания, а я,
хоть и стояла рядом, автоматически зачислялась в зрительскую аудиторию.
Постепенно я свыклась со своей ролью. У меня никогда не было возможности
договаривать предложения — Дженис обязательно перебивала и заканчивала
за меня. А в тех редких случаях, когда меня спрашивали, о чем я мечтаю и кем
собираюсь стать — обычно за чашкой чая у какой-нибудь соседки тетки
Роуз, — Дженис силком уводила меня к пианино, на котором пыталась что-
то сыграть, требуя переворачивать страницы нот. Даже сейчас, в двадцать пять
лет, я всякий раз сгораю от неловкости и с трудом выговариваю слова при
общении с малознакомыми людьми, привычно ожидая, что меня перебьют прежде,
чем я подберу сказуемое к своему подлежащему.
Когда хоронили тетку Роуз, шел проливной дождь. На кладбище было почти так
же мрачно, как у меня на душе. Я стояла у открытой могилы, и капли с волос
смешивались со слезами, капавшими со щек. Бумажные платки, которые я
захватила из дома, давно превратились в кашу у меня в карманах.
Проплакав всю ночь, я, тем не менее, оказалась не готова к ощущению скорбной
безысходности, охватившему меня, когда гроб опустили в землю. Такой большой
гроб для почти бесплотного тела тетки Роуз... Я вдруг пожалела, что не
попросила открыть его, чтобы в последний раз взглянуть на родного человека,
пусть тетке и безразлично. Или нет? Может, она смотрит на нас из своего
далека, желая сообщить, что добралась нормально? Эта мысль немного утешила
меня и даже отвлекла от происходящего, настолько мне хотелось в это
поверить.
Единственной, кто не выглядел мокрой крысой к концу траурной церемонии, была
Дженис в пластиковых сапогах на каблуках высотой четыре дюйма и черной
шляпе, означавшей что угодно, только не траур. В отличие от сестрицы я
надела то, что Умберто однажды окрестил одеянием Атиллы-монахини: если
сапоги и колье Дженис выглядели откровенным приглашением к знакомству, мои
старомодные боты и наглухо застегнутое платье без обиняков предлагали
отвалить.
На похороны пришло всего несколько человек, и заговорил с нами лишь мистер
Гэллахер, наш семейный поверенный. До этого печального дня ни Дженис, ни я
не были с ним знакомы, но тетка Роуз говорила о нем так часто и с таким
обожанием, что личная встреча не могла не разочаровать.
- Вы, насколько мне известно, пацифистка? — спросил он, когда мы шли к выходу с кладбища.
- Джулс обожает воевать, — встряла Дженис, радостно шагая
посередине, не обращая внимания, что с полей ее шляпы вода льется на нас
обоих, — и швырять в людей всякую дрянь. Вы слышали, что она сделала с
Русалочкой?...
- Помолчи, — оборвала ее я, пытаясь отыскать сухое место на
рукаве, чтобы в последний раз вытереть глаза.
- О, не надо скромничать, ты же попала на первые полосы!
- Я слышал, ваш бизнес имеет большой успех? — Мистер Гэллахер
посмотрел на Дженис, пытаясь улыбнуться. — Должно быть, очень сложно
сделать всех счастливыми?
- Счастливыми? Фу-у-у! — Дженис едва не наступила в лужу. —
Счастье — худшая угроза моему бизнесу. Мечты — вот мой главный
козырь. Разочарование, неосуществимые фантазии, несуществующие мужчины,
недоступные женщины — вот где деньги! Одно свидание, за ним другое,
потом третье, затем...
Дженис трещала без умолку, но я не слушала. По иронии судьбы сестрица у меня
профессиональная сваха, притом, что от природы напрочь лишена романтики.
Несмотря на привычку флиртовать с каждым мужиком, она относится к ним как к
шумным бытовым электроприборам, которые включаешь, когда нужно, и
выключаешь, когда надобность минует. С самого детства у Дженис была страсть
все раскладывать по парам: два медвежонка, две подушки, две щетки для волос,
— и даже в те дни, когда мы были в ссоре, она сажала наших кукол на
ночь на полку рядом, соединяя их ручонки. Может, этим и объясняется ее выбор
карьеры: в подборе пары каждой твари Дженис даст фору самому Ною.
Единственная проблема заключается в том, что, в отличие от строителя
ковчега, моя сестрица давно забыла, для чего эти пары соединяют. Сложно
сказать, когда все изменилось. В старших классах Дженис поставила своей
задачей развенчать все мои возвышенные представления о любви. Меняя
бойфрендов как дешевые колготки, Дженис находила особенное удовольствие в
том, чтобы шокировать меня подробными рассказами, пересыпанными
презрительным сленгом, от которых я переставала понимать, для чего женщинам
вообще иметь дело с мужчинами.
- Так что вот так, — сказала она накануне выпускного вечера,
накручивая мои волосы на розовые бигуди. — Это твой последний шанс.
Я взглянула на нее в зеркало, озадаченная таким ультиматумом, но не смогла
ничего ответить из-за мятно-зеленой грязевой маски на лице, засохшей до
корки и уже растрескавшейся.
- Ну, ты меня поняла, — нетерпеливо сгримасничала сестрица.
— У тебя последний шанс расстаться с девственностью. В этом весь смысл
выпускного вечера. Для чего, по-твоему, парни наряжаются в пух и прах?
Потому что им потанцевать захотелось? Ага, как же... — Она посмотрела
на меня в зеркало, проверяя, какое впечатление произвели ее слова. —
Если девушка не сделает этого на выпускном, знаешь, что о ней говорят? Что
она слишком высоко задрала нос. А недотрог никто не любит.
На следующее утро я стала жаловаться на боли в животе, которые значительно
усилились к вечеру, и, в конце концов, тетке Роуз пришлось звонить соседям и
сообщать, что их сыну придется пойти на выпускной с другой девушкой. Дженис
же подхватил мускулистый атлет по имени Трои и с визгом покрышек умчал в
сизом облаке выхлопных газов.
Напуганная моими стенаниями, тетка Роуз настаивала, что нужно ехать в
больницу — вдруг аппендицит, но Умберто успокоил хозяйку, сказав, что
температуры нет и, по его мнению, со мной ничего серьезного. Поздно вечером
он стоял у моей кровати, наблюдая, как я выглядываю из-под одеяла. Было
видно — он прекрасно понял, что происходит, но отчего-то моя афера
пришлась ему по душе. Мы оба знали, что в соседском парне нет, по сути,
ничего плохого, просто он не соответствовал образу идеального возлюбленного,
который я себе создала. А если нельзя получить желаемое, я предпочитала
пропустить выпускной.
- Дик, — сказала Дженис, пощекотав мистера Гэллахера шелковой
улыбочкой. — Почему бы нам сразу не перейти к делу? Сколько?
Я даже не стала вмешиваться, зная, что, получив деньги, Дженис сразу
вернется к своей вечной охотничьей деятельности неутомимой недоучки, и
избавит меня от своего присутствия.
- Кгхм, — кашлянул мистер Гэллахер, неловко остановившись на
парковке рядом с Умберто и
линкольном
. — Боюсь, наследство почти
полностью состоит из усадьбы...
- Да знаем мы, что все пополам до последнего никеля, поэтому давайте не
будем размазывать кашу. Тетка завещала нам провести белую черту посреди
дома? Что ж, это справедливо, можно так и сделать. Или... — Она пожала
плечами, словно это было то же самое. — Продадим дом и попилим
денежки. Так какова цена вопроса?
- Дело в том, что перед самым концом, — мистер Гэллахер взглянул
на меня с каким-то сожалением, — миссис Джейкобе решила оставить все
мисс Дженис.
- Что?! — Я переводила взгляд с Дженис на мистера Гэллахера, на
Умберто, но ни в ком не нашла поддержки.
- Елки-палки! — просияла Дженис. — Все-таки старуха была не
лишена чувства юмора!
- Тем не менее, — продолжал мистер Гэллахер, подняв брови,
— отдельно оговорена сумма, причитающаяся мистеру Умберто, и упомянуты
фотографии в рамках, которые ваша двоюродная бабушка решила оставить мисс
Джулии.
- Забирайте все! — Дженис не скрывала ликования. — Меня
обуяла щедрость!
- Подождите. — Я отступила на шаг, не в силах поверить
услышанному. — Это ерунда какая-то!
Всю жизнь тетка на пределе сил старалась относиться к нам абсолютно
одинаково. Однажды я даже застала ее за пересчитыванием орехов пекан в наших
утренних мюсли — тетка никак не могла допустить, чтобы одной из нас
досталось больше, чем другой. Роуз всегда говорила о доме как о нашем
совместном будущем владении.
Девочки, вам обязательно нужно научиться
ладить друг с другом, — твердила она. — Не вечно же я буду с
вами. Когда я умру, у дома и сада будут две хозяйки
.
- Я понимаю ваше разочарование... — начал мистер Гэллахер.
- Разочарование? — Мне очень захотелось сгрести его за лацканы, и
я сунула руки поглубже в карманы. — Даже не мечтайте, что я
...Закладка в соц.сетях
