Жанр: Любовные романы
Джульетта
...этому
поверю. Я хочу видеть завещание. — Я посмотрела адвокату прямо в глаза
и заметила, что он беспокойно заерзал под моим взглядом. — Явно что-то
творится за моей спиной...
- Простоты клиническая неудачница, — констатировала Дженис,
упиваясь моим бешенством. — Вот и все, что творится.
- Вот. — Дрожащими руками мистер Гэллахер открыл портфель и подал
мне листок. — Это ваш экземпляр завещания. Боюсь, оспорить что-либо
будет трудно.
Умберто нашел меня в саду, в беседке, которую когда-то сам для нас построил,
когда тетка слегла с воспалением легких. Присев на мокрую скамью, он никак
не прокомментировал мое ребяческое бегство, лишь вручил мне безукоризненно
отглаженный носовой платок и проследил, чтобы я высморкалась.
- Дело не в деньгах, — с вызовом начала я. — Ты слышал ее
насмешки? Слышал, что она сказала? Ей наплевать на тетку, да и всегда было
наплевать! Это несправедливо!
- А кто тебе сказал, что жизнь справедлива? — поднял брови
Умберто. — Я такого не говорил.
- Но я просто не могу понять... Я сама виновата — поверила, что
тетка действительно относится к нам одинаково. У меня же долги... — Я
судорожно схватилась за лицо, чтобы не видеть взгляда Умберто. —
Ничего не говори!
- Ты закончила?
Я покачала головой.
- Ты даже представить себе не можешь, сколько всего у меня закончилось.
- Вот и хорошо. — Он расстегнул пиджак и вынул сухой, хотя и
слегка помятый, коричневый конверт. — Потому что она хотела, чтобы ты
получила вот это. Это большая тайна. Об этом не знают ни Гэллахер, ни
Дженис. Это только для тебя.
Я сразу заподозрила неладное — не в характере тетки Роуз было
оставлять мне что-то по секрету от Дженис. С другой стороны, для меня многое
сегодня стало новостью — например исключение из завещания. Очевидно, я
плохо изучила тетку моей матери, хотя всю жизнь была уверена в обратном, да
и себя до настоящего момента толком не знала. Подумать только, чтобы я
сидела в беседке — в день похорон! — и плакала из-за денег!
Тетке было уже под шестьдесят, когда она нас удочерила, но она стала нам
настоящей матерью. Желать большего — неблагодарность.
Когда я наконец открыла конверт, там оказалось письмо, паспорт и ключ.
- Мой паспорт? — ахнула я. — Но как она... — Я еще
раз взглянула на страничку с фотографией. Снимок был мой, и дата рождения
тоже, но имя было чужое. — Джульетта?! Джульетта Толомеи?
- Это твое настоящее имя. Джулией ты стала, когда тетка привезла вас из
Италии. И Дженис имя тоже поменяли.
Я не поверила своим ушам.
- Почему? И давно ты об этом знаешь?
Умберто потупился.
- Ты письмо почитай.
Я развернула два листа бумаги.
- Это ты писал?
- Под ее диктовку, — печально улыбнулся Умберто. — Она
желала, чтобы ты смогла разобрать почерк.
В письме было следующее:
Моя дорогая Джули!
Я велела Умберто отдать тебе это письмо после похорон, поэтому,
полагаю, сейчас я мертва. Я знаю, ты до сих пор дуешься, что я так и не
свозила вас в Италию, но поверь, это для вашего же блага. Как я смогла бы
простить себе, если бы с вами что-нибудь случилось? Но теперь вы уже
выросли, а в Сиене есть кое-что, оставленное тебе матерью. Тебе одной. Не
знаю почему, это надо спрашивать у Дианы, царство ей небесное. Она что-то
нашла; скорее всего, оно до сих пор там. С ее слов я сделала
вывод, что это стоит во много раз больше, чем все мое
имущество. Поэтому я решила распорядиться своим состоянием именно так и
оставить дом Дженис. Я надеялась, мы сможем всего этого избежать и забыть об
Италии, но сейчас мне кажется неправильным так ничего тебе и не рассказать.
Вот что ты должна сделать: с этим ключом иди в банк в палаццо
Толомеи в Сиене. Я думаю, это ключ от депозитного ящика. Его нашли в сумке
твоей матери, когда она погибла. У нее в Сиене был финансовый консультант по
имени Франческо Макони. Найди его и скажи, что ты дочь Дианы Толомеи. Да,
чуть не забыла: я поменяла вам имена. По-настоящему ты Джульетта Толомеи.
Мне показалось, в Америке уместнее называться Джулией Джейкобе, хотя думаю,
что это все равно никто не может выговорить. И куда катится этот мир? Нет,
не подумай, я прожила хорошую жизнь — благодаря вам. О, и еще одно:
Умберто передаст тебе паспорт на твое настоящее имя. Я не разбираюсь, как
делаются такие вещи, но не бери в голову, это его забота. Я не прощаюсь — мы увидимся в раю, если будет на то воля
Божья, но я хочу, чтобы ты получила то, что по праву твое. Только будь там
осторожна. Помни, что случилось с твоей матерью. Италия — то еще
местечко. Там родилась твоя прабабка, но на историческую родину ее клещами
было не затащить. Никому не говори, что я тебе открыла, и старайся почаще
улыбаться — у тебя такая прелестная улыбка! С сердечной любовью, и да благословит тебя Бог. Твоя тетя. Не сразу я пришла в себя после письма. Читая строки, я будто слышала голос
диктующей его тетки Роуз, безалаберной и в жизни, и в смерти. Я вконец
промочила платок Умберто, и он отказался взять его назад, предложив мне
забрать платок с собой в Италию, чтобы я вспомнила о нем, когда найду мое
большое сокровище.
- Да брось ты! — Я высморкалась в последний раз, успокаиваясь.
— Мы оба отлично знаем, что никакого сокровища нет.
Он взял ключ двумя пальцами.
- Разве тебе не интересно? Роуз была убеждена, что твоя мама нашла вещь
огромной ценности.
- Почему же она мне раньше не сказала? Почему тянула, пока не...
— Я всплеснула руками: — Это нелогично!
Глаза Умберто сузились.
- Она хотела, но ты постоянно была в разъездах.
Я потерла лицо ладонями, чтобы избежать его обвиняющего взгляда.
- Даже если она права, я не могу вернуться в Италию. Меня сразу
посадят. Помнишь, что они мне сказали?
К слову, они — итальянская полиция — сказали мне намного больше,
чем я решилась передать Умберто, но суть он ухватил. Он знал, что меня
арестовали в Риме за участие в антивоенной демонстрации, продержали ночь в
местной тюрьме, а на рассвете вышвырнули из страны, закрыв въезд в Италию. И
еще Умберто знал, что в этом нет моей большой вины. Мне было восемнадцать, и
я во что бы то ни стало хотела съездить в Италию и увидеть город, где я
родилась.
Однажды, стоя у доски объявлений в колледже, увешанной кричаще-яркими
приглашениями принять участие в образовательном туре или записаться на
дорогущие языковые курсы во Флоренции, я наткнулась на маленький постер,
осуждающий войну в Ираке и страны, принимающие в ней участие. Одной из этих
стран, как я с восторгом узнала, была Италия. Внизу страницы приводился
список дат и городов; все заинтересованные лица приглашались принять
участие. За неделю в Риме, включая дорогу, просили всего четыреста долларов,
то есть ровно столько, сколько было у меня на счете. Мне как-то не пришло в
голову, что дешевизна объясняется тем, что мы наверняка не проведем в Италии
всю неделю и что расходы на обратные билеты и жилье-питание возьмет на себя
итальянская полиция, то бишь итальянские налогоплательщики.
Слабо понимая истинную цель поездки, я несколько раз возвращалась к
объявлению, а потом все-таки записалась. Ночью, ворочаясь в кровати, я
чувствовала, что поступаю неправильно, и мне следует как можно быстрее
отказаться. Но когда утром я поделилась своими опасениями с Дженис, она лишь
плечами пожала, съязвив:
Здесь лежит Юлия, мало вкусившая от жизни, но
однажды почти съездившая в Италию
.
Ясное дело, я тут же поехала.
Когда в здание итальянского парламента полетели первые камни, брошенные
моими попутчиками Сэмом и Грегом, мне больше всего на свете захотелось
оказаться дома в спальне, броситься на кровать и накрыть голову подушкой. Но
выбраться из толпы мне, как и многим другим, не удалось; когда итальянским
полицейским надоели наши камни и бутылки с коктейлем Молотова, из нас
изгнали бесов слезоточивым газом.
Впервые в жизни мне в голову пришло, что вот сейчас я могу умереть. Упав на
асфальт и глядя на мир — ноги, руки, лужи рвоты — сквозь пелену
недоверчивого удивления и боли, я совершенно забыла, кто я и чем занимаюсь:
как средневековые мученики, я открыла для себя иное пространство где-то
между жизнью и смертью. Но вскоре вернулись боль и панический страх, и через
секунду происходящее утратило сходство с религиозным действом.
Даже спустя несколько месяцев я все еще не могла до конца оправиться от
римских каникул. Пытаясь вытащить из памяти, что произошло на площади, я
испытывала досадливо-тянущее чувство, будто я забыла о себе что-то очень
важное, отныне навсегда оставшееся на том итальянском асфальте.
- Помню. — Умберто открыл мой паспорт и внимательно посмотрел на
фотографию. — Но въезд в Италию запрещен Джулии Джейкобе, но не
Джульетте Толомеи.
Я изобразила возмущение. Тот самый Умберто, который осуждает меня за то, что
я одеваюсь как хиппи, подталкивает нарушить закон?
- Ты мне предлагаешь...
- Почему ты решила, что это моя идея? Последней волей твоей тетушки
было, чтобы ты поехала в Италию. Не разбивай мне сердце, принципесса.
Видя в его глазах лишь искренность, я с трудом удержалась от нового потока
слез.
- А ты как же? — сипло спросила я. — Почему ты со мной не
едешь? Давай искать сокровище вместе! Не найдем — ну его к черту,
станем пиратами, будем бороздить моря...
Умберто очень нежно коснулся моей щеки, словно зная — если я уеду,
назад уже не вернусь. А буде нам суждено встретиться снова, мы уже не сможем
устроить посиделки в детской беседке, повернувшись спинами к реальному миру.
- Кое-что, — мягко сказал он, — принцессы должны делать
сами. Помнишь, я говорил тебе, что однажды ты найдешь свое королевство?
- Это же просто слова, в жизни все иначе!
- Все, что мы говорим, слова. Но иное слово куму говорится.
Я порывисто обняла его, не готовая проститься навсегда.
- Но как же ты? Здесь же ты не останешься?
Умберто, прищурившись, смотрел на мокрые рейки.
- Пожалуй, Дженис права — пора старому Берди на покой. Стяну
серебро и уеду в Вегас. На недельку вольной жизни хватит, с моим-то
везением. Ладно, звони, когда найдешь свое сокровище.
Я уткнулась в его плечо.
- Ты узнаешь первым.
I.II
Вытаскивай свой меч: сюда идут двое из дома Монтекки! Сколько себя помню, тетка Роуз держалась кремнем, чтобы не дать мне или
Дженис съездить в Италию.
- Сколько раз вам повторять, — возмущалась она, — что это
неподходящее место для приличных девушек?
Позже, поняв, что пора менять стратегию, тетка мелко трясла головой, стоило
затронуть эту тему, и хваталась за сердце, словно собираясь умереть от одной
мысли об Италии.
- Поверьте мне, — пифией вещала она, — Италия —
сплошное разочарование, а итальянские мужчины — свиньи!
Меня всегда задевало необъяснимое теткино предубеждение против страны, где я
родилась, но после достопамятной поездки в Рим я была готова с ней
согласиться. Италия действительно разочаровала, а после знакомства с
итальянцами — по крайней мере, их подвидом в полицейской форме —
свиньи сильно выросли в моих глазах.
Стоило спросить тетку Роуз о наших родителях, она заводила старую пластинку.
- Сколько раз вам повторять? — ворчала она, раздраженная, что ее
отрывают от чтения газет, которые она брала в руки не иначе как в маленьких
хлопковых перчатках, чтобы краска не пачкала руки. — Ваши родители
погибли в автомобильной аварии в Тоскане, когда вам было по три года.
К счастью для Дженис и меня, продолжала тетка Роуз, они с покойным дядей
Джимом, благослови Господь его душу, удочерили нас сразу после трагедии,
плюс нам просто сказочно повезло, что у них никогда не было своих детей. Мы
избежали итальянского сиротского приюта и не жуем спагетти каждый день, а
живем себе припеваючи в насквозь прогнившем деревянном доме в Виргинии, и
самое меньшее, что мы можем сделать в благодарность, это прекратить изводить
тетку Роуз вопросами, на которые она не знает ответов. И пусть кто-нибудь из
нас сделает ей еще один мятный джулеп, потому что от нашего бесконечного
нытья у нее разболелись суставы.
Ночью на борту самолета, летевшего в Европу, глядя в иллюминатор на непроглядно-
черный Атлантический океан, я перебирала в памяти старые ссоры, тоскуя даже
по сердитой воркотне тетки Роуз. Вот бы побыть с ней хоть часок, пусть она
даже брюзжала бы все шестьдесят минут. Теперь мне даже не верилось, что
тетка доводила меня до того, чтобы я хлопнула дверью и, демонстративно
топая, убежала наверх. Столько драгоценного времени бездарно потрачено на
упрямое молчание в запертой ванной!
Тонкой салфеткой я сердито вытерла слезу, катившуюся по щеке, твердо сказав
себе: сожаления — пустая трата времени. Надо было чаще писать тетке
Роуз, чаще звонить и говорить, что я ее люблю, но теперь слишком поздно. Я
не в силах исправить грехи прошлого.
К горю примешивалось что-то другое, не дававшее мне покоя. Мучили ли меня
плохие предчувствия? Нет, предчувствия подсказывают, что впереди ждет что-то
плохое. Я же не находила себе места, потому что не знала, ждет меня хоть что-
нибудь или нет. Скорее всего, и на этот раз я прокачусь без толку. Но в
собственном банкротстве мне было некого винить, кроме себя.
Я выросла с уверенностью в то, что унаследую половину состояния тетки Роуз,
и даже не пыталась заработать собственное. Мои ровесницы упорно карабкались
вверх по скользкому карьерному шесту, изо всех сил впиваясь в него
наманикюренными ногтями, а я выбирала работу, к которой лежало сердце
— например летние лагеря с шекспировским уклоном, зная, что рано или
поздно теткино наследство покроет мой растущий долг по кредитному счету. В
результате, сейчас мне практически было не на что надеяться, кроме
призрачного сокровища матери, котирую я почти не помнила, на давно
потерянной родине.
После окончания аспирантуры я не обзавелась своей квартирой, ночуя в
основном у друзей по антивоенному движению и съезжая всякий раз, когда
подворачивалась халтурка с преподаванием Шекспира. Отчего-то пьесы Барда
прочно засели в моей голове (остальное там не задерживалось), и мне совсем
не надоедало в тысячный раз возвращаться к
Ромео и Джульетте
.
Иногда я учила взрослых, но предпочитала работать с детьми, которые
относились ко мне как к ровне. Я радовалась, хотя и понимала, что это,
строго говоря, не комплимент. Должно быть, мудрые дети чувствовали, что я
так и не повзрослела и в свои двадцать пять осталась неуклюжей девчонкой,
пытающейся выразить — а чаще скрыть — поэзию, буйствующую в моей
душе.
Карьере отнюдь не помогало то, что я совершенно не представляла, чему себя
посвятить. Когда люди спрашивали, кем я хочу стать, я не знала, что
ответить. Пытаясь представить себя лет через пять, я всякий раз словно
заглядывала в большую черную воронку. Под плохое настроение я
интерпретировала черноту как знак того, что мне суждено умереть молодой, а
причину, по которой я не в состоянии представить свое будущее, видела в его
отсутствии. Мои мать и бабушка, родная сестра тетки Роуз, прожили совсем
мало — семью словно преследовал злой рок, и когда подворачивалась
выгодная ипотека или рабочий контракт, я всякий раз отказывалась в последнюю
минуту из тайного опасения не дожить до завершения начатого.
Всякий раз, когда я приезжала домой на Рождество или летние каникулы, тетка
Роуз умоляла меня остаться у нее и покончить с этим бессмысленным
существованием.
Ты же знаешь, Джулия, — говорила она, обирая сухие
листья с цветка на окне или вешая на елку ангелочков, — что всегда
можешь пожить у меня и подумать, к чему себя применить
.
Искушение было сильным, но согласиться я не могла. Дженис, прекрасно
зарабатывая на элитарном сватовстве, снимала трехкомнатную квартиру с видом
на искусственное озеро, поэтому, вернуться под теткино крылышко означало
признать позорное поражение.
Теперь все изменилось. Возможность поселиться у тетки Роуз отпала навсегда.
Мир, который я знала, принадлежал теперь Дженис, а мне оставалось
довольствоваться содержимым коричневого конверта. Сидя в кресле самолета с
пластиковым стаканчиком кислого вина, я перечитывала письмо тетки Роуз, с
болью в сердце сознавая, что после ее смерти я стала совсем одинока. От
прежней жизни у меня остался только Умберто.
Подростком я никогда не умела заводить друзей. В отличие от меня, Дженис
своих закадычных и задушевных и в двухэтажный автобус не затолкала бы.
Всякий раз, когда сестрица тусовалась по вечерам со своей хихикающей свитой,
тетка нервно кружила по комнате, притворяясь, что ищет увеличительное стекло
или свой особый карандаш для кроссвордов, и, в конце концов, присаживалась
на диван, якобы заинтересовавшись книгой, которую я читала.
Ты же знаешь, Джулия, — говорила она, снимая крошечные ниточки с моих
пижамных брюк, — я легко могу себя занять. Если ты хочешь куда-нибудь
сходить с подругами...
Ее предложение на некоторое время повисало в
воздухе, пока я наскоро придумывала подходящий ответ. Ведь дома я оставалась
не потому, что жалела Роуз, просто мне было неинтересно ходить по клубам.
Всякий раз, когда я позволяла вытащить себя в какой-нибудь бар, рано или
поздно вокруг собирались разномастные придурки и офисные ботаники,
уверенные, что они попали в сказку и, прежде чем кончится ночь, я выберу
одного из них.
Воспоминания о тетке Роуз, деликатно, как умела только она, подсаживавшейся
ко мне и настаивавшей, чтобы я отправлялась веселиться, болезненно
отозвались в сердце. Печально глядя через засаленное маленькое окошко
самолета в пустоту снаружи, я думала, уж не стала ли вся эта поездка
наказанием за то, как я обращалась с теткой. Может, Бог собрался устыдить
меня авиакатастрофой или мне суждено добраться до Сиены и узнать, что кто-то
уже завладел семейным сокровищем?
Чем больше я об этом думала, тем крепче становилась моя уверенность, что все
это
утка
. Не исключено, что под конец тетка повредилась рассудком, и
сокровище на поверку окажется ее заветной мечтой. Даже если, против
ожиданий, двадцать с лишним лет назад, когда мы уехали в Америку, в Сиене и
оставалось что-то ценное, где гарантии, что оно до сих пор там? Учитывая
плотность населения в Европе и изобретательность человечества в целом, я
очень удивлюсь, если в центре лабиринта все же окажется кусочек сыра, когда
— и если — я туда доберусь.
Единственное, что поддерживало меня в бессонном полете, — мысль, что с
каждой крошечной порцией спиртного, предложенной улыбающимися стюардессами,
я уношусь подальше от Дженис. Сестрица, наверное, бегает сейчас по дому,
пританцовывая от счастья, и смеется над моей незадачливостью. Слава Богу,
она и понятия не имеет, что я лечу в Италию, потому что бедная старуха
послала меня охотиться за золотым гусем. Если поездка, как всегда,
закончится ничем, лучше, чтобы никто не плясал от радости.
Мы приземлились во Франкфурте при освещении, отдаленно напоминающем
солнечный свет. Я вышла из самолета, шаркая шлепанцами, с набрякшими веками
и застрявшим в горле куском яблочного штруделя. До самолета во Флоренцию
оставалось больше двух часов. В зале ожидания я улеглась поперек трех
сидений и закрыла глаза, подложив под голову сумку-макраме и от усталости
махнув рукой на остальное.
Уже проваливаясь в сон, я почувствовала, что меня гладят по руке выше локтя.
- Ай-ай, — послышался голос, в котором смешивались кофе и табачный дым. — Mi scusi!
Я открыла глаза. Сидевшая рядом женщина торопливо стряхивала крошки с моего
рукава. Пока я дремала, зал заполнился людьми, и на меня поглядывали как на
бездомную — с брезгливым сочувствием.
- Не беспокойтесь, — сказала я, садясь. — Я все равно
выгляжу как черт-те что.
- Возьмите. — Она протянула мне половинку своего круассана,
видимо, в качестве компенсации. — Вы, должно быть, голодны.
Я взглянула на незнакомку, удивившись ее доброте.
- Спасибо.
Слово
элегантная
по отношению к ней звучало бесцветно. Дама была в годах,
но возраст явно не убавил ветер в ее парусах. Все у нее в наряде было
тщательно подобрано и прекрасно сочеталось одно с другим: не только помада с
лаком для ногтей, но и золотые жуки на туфлях, и сумочка, и броская шляпка
поверх безукоризненно уложенных волос. Я сразу заподозрила — а
дразнящая улыбка незнакомки убедительно подтвердила, — что эта женщина
имеет все основания быть довольной собой. Обладательница крупного состояния
(или мужа с толстым кошельком), она ничуть не беспокоилась о том, чтобы
замаскировать закаленную опытом душу тщательным уходом за телом.
- Вы летите во Флоренцию? — спросила она с сильным, очень
приятным акцентом. — Смотреть так называемые произведения искусства?
- Нет, в Сиену, — сказала я с набитым ртом. — Я там
родилась, но ни разу не приезжала.
- Как чудесно! — воскликнула она. — Но как странно! А
почему не приезжали?
- Это долгая история.
- Расскажите! Вы должны мне все рассказать. — При виде моей
нерешительности она, спохватившись, протянула руку: — Извините, я
ужасно любопытна. Меня зовут Ева-Мария Салимбени.
- Джу... Джульетта Толомеи.
Женщина чуть не упала с кресла.
- Толомеи? Ваша фамилия Толомеи? Ушам не верю! Это невозможно!
Подождите, у вас какое место? В самолете? Дайте мне взглянуть... — Она
ловко выдернула посадочный талон у меня из пальцев. — Секундочку!
Никуда не уходите!
Я проводила ее взглядом до регистрационной стойки, соображая, всегда ли
эксцентричная Ева-Мария Салимбени так себя ведет. Насколько я поняла, она
пыталась поменять мое место, чтобы мы сидели рядом весь полет, и, судя по
улыбке, ей это удалось.
- Вуаля! — вручила она мне новый талон. Взглянув на него, я чуть
не засмеялась от радости: чтобы продолжать разговор, синьора Салимбени
пересадила меня в первый класс.
Когда мы взлетели, Ева-Мария живо вытянула из меня всю историю.
Единственное, что я утаила, — мои двойные имя-фамилию и якобы
оставленное матерью сокровище.
- Итак, — подытожила синьора Салимбени, — вы направляетесь в Сиену смотреть Палио?
- Что смотреть?
Мой вопрос заставил ее поперхнуться.
- Палио! Скачки! Сиена славится скачками Палио! Разве домоправитель
вашей тетки, этот умный Альберто, вам о них не рассказывал?
- Умберто, — поправила я. — Вроде бы рассказывал, но я не
знала, что они проходят и сейчас. Его рассказы о Палио звучали как старинный
роман, с рыцарями в сверкающих доспехах и прочим антуражем.
Ева- Мария закивала.
- История Палио уходит корнями в самую... — она замялась,
подыскивая английское слово, — глушь Средневековья. Сейчас скачки
проходят в Кампо перед зданием городской ратуши с участием профессиональных
жокеев, а когда-то силами мерялись благородные юноши на боевых конях.
Участникам Палио полагалось проскакать предместья и еще полгорода и
остановиться перед Сиенским собором.
- Просто драма из старинной жизни, — сказала я, все еще несколько
теряясь от столь активной любезности. Может, итальянка считает своим
патриотическим долгом просвещать иностранцев об истории Сиены?
- О! — воскликнула Ева-Мария, округлив глаза. — Это
величайшая драма нашей жизни. Месяцами сиенцы говорят исключительно о
лошадях, соперниках и сделках с жокеями. — Она с любовью покачала
головой. — Это у нас называется
дольче паззия
—
сладкое
безумие
. Однажды заразившись, не захочешь уезжать.
- Умберто всегда говорил, что Сиена не поддается объяснению, —
сказала я, вдруг остро захотев, чтобы он оказался рядом и тоже послушал эту
необычную даму. — Нужно быть там и услышать барабаны, чтобы понять.
Ева- Мария благосклонно улыбнулась, словно королева, принимающая комплимент.
- Он прав. Это нужно почувствовать... — Она положила руку мне на
грудь. -...там.
У другой этот жест вышел бы крайне неприличным, но Ева-Мария принадлежала к
тому сорту людей, которые умеют себя подать.
Стюардесса подливала шампанское, а новая знакомая все рассказывала мне о
Сиене.
- Не попадите в неприятности, — поучала она, подмигивая. —
Туристы вечно попадают в неприятности. Они не понимают, что Сиена —
это не просто город, но семнадцать округов-контрад, и у каждой контрады своя
территория, собственный магистрат и свой герб. — Ева-М
...Закладка в соц.сетях
