Жанр: Любовные романы
Джульетта
...ео и Джульетты, справляясь с душившими слезами и горьким
сожалением, я не могла поверить, что приехала в Сиену чуть больше недели
назад с целью найти полумифический клад и четыре драгоценных камня огромной
стоимости. Все это было передо мной, но у меня не осталось ни малейшего
желания вступать во владение глазастой золотой статуей. Даже будь она моей,
я готова была тысячу раз расстаться с ней, чтобы оказаться наверху, в
реальном мире, подальше от всяких Кокко, и в последний раз увидеться с
Алессандро.
- Как ты думаешь, их положили в один гроб? — прошептала Дженис,
прервав мои невеселые раздумья. — Иди сюда... — Она растолкала
бандитов локтями, таща меня в арьергарде, и когда мы оказались у самого
саркофага, взяла мой фонарик и направила на вырезанную в камне надпись.
— Смотри! Итальянскую легенду помнишь? Как ты думаешь, это оно самое?
Мы наклонились совсем близко, но не могли разобрать итальянский.
- Как же это... — Дженис свела брови, сосредоточенно стараясь
вспомнить английский перевод. — Ах, да!
Здесь лежит стойкая и верная
Джульетта... Которую силой любви, с милостью Божьей...
— Она
беспомощно замолчала, забыв окончание.
-
Разбудит Ромео, ее законный супруг, — тихо подхватила я,
зачарованно глядя в золотое лицо Ромео, смотревшего прямо на меня. — В
час неизреченной милости
.
Если в трактате, который перевел нам маэстро Липпи, была правда, а все
говорило в пользу этого, тогда старый маэстро Амброджио лично наблюдал за
созданием этой статуи в 1341 году. И, конечно же, он, близкий друг Ромео и
Джульетты, поставил первейшей целью передать сходство, внешнее и внутреннее.
Значит, мы видим Ромео и Джульетту такими, как они были на самом деле.
Но Кокко со товарищи проделал долгий путь из Неаполя не для того, чтобы
предаваться грезам. Двое бандитов уже залезли на крышку саркофага,
соображая, какие инструменты брать, чтобы ловчее отковырять драгоценные
глаза золотых фигур. В конце концов, они порешили, что тут не обойтись без
специальных сверл, и когда дрели собрали и подали им, они повернулись к
фигурам — один к Ромео, другой к Джульетте, готовые приступить к делу.
Увидев, что готовится чудовищный акт вандализма, брат Лоренцо, до этого
момента мирно стоявший в сторонке, бросился вперед и попытался остановить
бандитов, умоляя их не трогать статую. И дело не в уничтожении произведения
искусства — монах явно был убежден, что похищение глаз Ромео и
Джульетты навлечет на нас невыразимое зло, которое погубит всех. Но Кокко
больше не нуждался в суевериях брата Лоренцо: он резко оттолкнул монаха в
сторону и приказал своим людям начинать.
Если завывания дрелей в средневековой кладке казались пыткой, то звук сверл
по металлу показался подлинно адским изобретением. Выбираясь из толпы
грабителей, зажав уши руками, мы с Дженис понимали, что приближается конец
нашего похода.
Выбравшись через пролом в главную часть крипты и вытащив за собой
встревоженного и расстроенного брата Лоренцо, мы увидели, что древняя
усыпальница буквально рушится на глазах. По расписным стенам и своду
замысловатой паутиной побежали трещины; достаточно было малейшей вибрации,
чтобы все поползло по швам.
- По-моему, надо делать ноги, — нервно озираясь, сказала Дженис.
— В соседнем помещении, по крайней мере, только мертвецы.
- А потом куда? — спросила я. — Сидеть под дырой в потолке,
дожидаясь, пока эти... джентльмены придут подсаживать нас под задницу?
- Нет, — отозвалась сестрица, потирая локоть, оцарапанный
очередной сорвавшейся звездой. — Одна из нас может помочь выбраться
другой, и эта другая проползет обратно по туннелю и приведет помощь.
Я взглянула на сестру, сообразив, что она права, а я идиотка, что не
подумала об этом раньше.
- А кто пойдет? — нерешительно спросила я.
Дженис криво улыбнулась:
- Ты и пойдешь. Тебе есть что терять... — И добавила с прежней
лукавой усмешкой: — К тому же только я знаю, как надо разговаривать с
Кокосом.
Секунду мы стояли, глядя друг на дружку. Затем краем глаза я увидела, что
брат Лоренцо преклонил колени перед одним из разоренных алтарей и молится
Богу, который давно покинул это место.
- Я не могу, — прошептала я. — Я тебя здесь не оставлю.
- Придется, — твердо сказала Дженис. — Если ты не пойдешь,
пойду я.
- Хорошо, — согласилась я. — Иди. Прошу тебя.
- Джулс! — Она обняла меня за шею. — Ну почему ты вечно
лезешь в героини?
Дальнейшее избавило нас от бурного эмоционального спора за обладание
мученическим венцом. Скрежет и завывания дрелей прекратились, и из придела
повалили бандиты, смеясь и подшучивая над своими приключениями и
перебрасываясь четырьмя драгоценными камнями с грецкий орех величиной.
Последним вышел Умберто. По его лицу я догадалась, что он думает о том же, о
чем и мы: закончено ли наше участие в делах Кокко и неапольской шайки или
они захотят чего-то еще.
Словно прочитав наши мысли, мужчины прервали веселье и уставились на нас с
Дженис, застывших на месте, прижавшись друг к дружке. Кокко разглядывал нас
с особым удовольствием; насмешка на его лице говорила, что он отлично знает,
какую дополнительную пользу мы можем ему принести. Но, раздевая глазами
Дженис, он понял, что, несмотря на бесстрашные выходки, перед ним еще одна
испуганная девчонка, и его глаза стали холодными. Он сказал что-то своим
людям, отчего Умберто прянул вперед, расставив руки, как бы закрывая нас от
него.
- Нет! — взмолился он. — Ti prego!
- Vaffanculo! — процедил Кокко, направив на него автомат.
Последовал длинный обмен мольбами и оскорблениями, и, наконец, Умберто
перешел на английский.
- Друг мой, — сказал он, едва не опустившись на колени. — Я
знаю, ты великодушный человек. Я обещаю, ты об этом не пожалеешь.
Кокко ответил не сразу. Его прищур свидетельствовал, что ему не понравилось
упоминание о прошлом.
- Пожалуйста, — настаивал Умберто. — Девочки никому не
расскажут, клянусь тебе!
Кокко поморщился и сказал на скверном английском:
- Девочки всегда болтают. Языками мах-мах-мах.
Стоявшая сзади Дженис больно стиснула мне руку. Она, как и я, понимала, что
у Кокко нет причин оставлять нас в живых. Он получил камни, больше ему
ничего не нужно, тем более живые свидетели. И все-таки мне не верилось, что
пришел наш конец: неужели после стольких трудностей, туннелей, раскопок и
нашей помощи он нас убьет? Вместо страха я ощутила ярость на этого
бездушного ублюдка Кокко и на то, что лишь один человек не побоялся встать
на защиту слабых — наш отец. Даже брат Лоренцо неподвижно стоял,
перебирая четки с закрытыми глазами, словно происходящее не имело к нему
отношения. С другой стороны, что он мог сделать? Старый монах не ведал ни
зла, ни английского.
- Друг мой, — снова начал Умберто, изо всех сил стараясь говорить
спокойно, стараясь пробить хоть маленькую трещину в невозмутимости Кокко.
— Когда-то я спас тебе жизнь. Помнишь? Неужели это ничего для тебя не
значит?
Кокко притворился, что задумался. Через секунду он ответил с высокомерной
миной:
- О'кей, однажды ты пощадил мою жизнь. Я тоже пощажу для тебя одну
жизнь. — Он кивнул на нас с Дженис. — Кого ты больше любишь?
- Джулс! — всхлипнула Дженис, стиснув меня в объятиях так, что я
не могла дышать. — Я люблю тебя, что бы ни случилось; слышишь, я тебя
люблю!
- Пожалуйста, не заставляй меня выбирать. — Я не узнала голос
Умберто. — Кокко, я знаю твою мать, она хорошая женщина. Ей бы это не
понравилось.
- Моя мать, — прошипел Кокко, — придет плюнуть на твою
могилу. Последний шанс — stronza или angelo? Выбирай, или я убью
обеих.
Умберто не ответил, и Кокко подошел к нему вплотную.
- Ты, — сказал он раздельно, уперев ствол автомата ему в грудь,
— просто дурак.
От ужаса мы с Дженис приросли к полу, не в силах броситься вперед и помешать
Кокко нажать на спусковой крючок, и через две секунды одиночный, раздирающий
уши выстрел заставил вздрогнуть всех в пещере.
Уверенные, что Кокко убил нашего отца, мы с криком побежали к Умберто,
ожидая, что он упадет мертвым. Однако он по-прежнему стоял на ногах, правда,
окаменев от шока. На полу, гротескно разметавшись, лежал Кокко. Что-то
— уж не гром ли небесный? — прошило его череп насквозь, снеся
полголовы.
- Иисусе! — всхлипнула Дженис, белая как стена. — Что это?
- Пригнитесь! — крикнул Умберто, резко рванув нас к полу. —
Прикройте головы!
Раздались частые выстрелы, и люди Кокко вокруг нас заметались в поисках
укрытия. Те, кто попытался отстреливаться, сразу были убиты с поразительной
меткостью. Лежа ничком на полу, я повернула голову посмотреть, откуда
стреляют, и впервые в жизни обрадовалась при виде полицейских в боевом
снаряжении, которые лезли в усыпальницу через проделанную нами дыру,
занимали позиции за ближайшими колоннами и кричали оставшимся бандитам, как
я предполагаю, бросить оружие и сдаваться.
От облегчения и сознания, что этот кошмар, наконец, закончился, мне
захотелось смеяться и плакать. Если бы они промедлили хоть минуту, все
закончилось бы куда печальнее. А может, они ждали в засаде уже некоторое
время, ожидая повода шлепнуть Кокко, не мороча себе голову формальностями?
Как бы то ни было, лежа на каменном полу и чувствуя слабость от пережитого
ужаса, я была готова поверить, что полицейских послала Дева Мария наказать
негодяев, осквернивших ее святыню.
Видя безнадежность своего положения, оставшиеся в живых грабители вышли из-
за колонн с поднятыми руками. Один сглупу нагнулся поднять что-то с пола
пещеры — скорее всего драгоценный камень — и был немедленно
застрелен. Лишь через несколько мгновений я узнала бандита, который дал волю
рукам, когда мы с Дженис спустились в пещеру. А застрелил его Алессандро.
При виде его я обезумела от огромной, нестерпимой радости, но не успела
поделиться открытием с Дженис, как где-то над нами послышался зловещий
рокот, усилившийся исступленным крещендо, и одна из колонн, поддерживавших
свод, с жутким треском обвалилась прямо на уцелевших бандитов, раздавив их в
кровавый блин каменными глыбами в несколько тонн.
Дрожащее эхо обрушения отдалось в бесчисленных коридорах лабиринта Боттини,
окружавших нас со всех сторон. Казалось, хаос в усыпальнице вызвал подземную
вибрацию, походившую на землетрясение, и я увидела, как Умберто вскочил на
ноги и жестом велел нам с Дженис тоже подниматься.
- Идемте! — крикнул он, опасливо поглядывая наверх окружавших нас
колонн. — У нас мало времени.
Кинувшись к Умберто очертя голову, мы едва увернулись от дождя мелких
обломков, неожиданно пролившегося с растрескавшегося потолка, и когда
сорвавшаяся звездочка ударила меня в висок, я едва не потеряла сознание.
Остановившись и удерживая равновесие, я увидела, что ко мне идет Алессандро,
перешагивая крупные каменные обломки, игнорируя предупреждающие возгласы
полицейских. Он ничего не сказал, но ему и не понадобилось: его глаза
сказали все, что я надеялась услышать.
Я упала бы прямо в его объятия, но тут позади меня раздался слабый вскрик.
- Брат Лоренцо! — ахнула я, сообразив, что мы совершенно забыли о
монахе. Резко повернувшись, я разглядела его скорчившуюся фигуру среди хаоса
обломков и трупов, и прежде чем Алессандро успел меня остановить, кинулась
обратно, чтобы вывести старика прежде, чем меня опередит очередная каменная
глыба со свода.
Алессандро наверняка остановил бы меня, но тут еще одна колонна рухнула
позади нас, подняв тучу пыли и вызвав целый водопад осыпающейся штукатурки.
От сотрясения подо мной немного разошлись плиты пола, и я увидела, что под
ними нет деревянных балок или бетонных плит, а лишь бездонная черная
пустота.
Оцепенев от этого зрелища, я застыла на месте, боясь двинуться. Сзади
Алессандро кричал мне вернуться, но не успела я сделать шаг, как часть пола,
где я стояла, начала отделяться от окружающего строения. В следующий миг пол
просто исчез, и я полетела в бездну, не в силах закричать от охватившего
меня ужаса, как если бы испарился первозданный клей, скреплявший мироздание,
и все, что осталось в новоявленном хаосе, — это обломки, осколки, я и
сила тяжести.
Долго ли я падала? Мне хочется написать, что я пролетела сквозь время,
сквозь жизнь, смерть и столетия, но в реальности падать там было футов
пятнадцать. По крайней мере, мне так сказали. И добавили, что мне здорово
повезло: сорвавшись в подземный мир, я попала не на острые камни и не в лапы
демонов — от сна меня пробудила древняя река, которую лишь немногим
посчастливилось отыскать. Называлась она Диана.
Рассказывали, что, как только я исчезла вместе с провалившимся полом,
Алессандро прыгнул за осыпающийся край, даже не сняв боевого снаряжения. В
холодной воде он сразу пошел на дно под весом бронежилета, тяжелых сапог и
оружия и вынужденно потерял несколько секунд, чтобы всплыть и глотнуть
воздуха. Борясь с быстрым течением, он умудрился вытащить фонарик и вскоре
увидел мое безжизненное тело на выступающей из воды скале.
Закричав другим полицейским, чтобы поторапливались, Алессандро велел им
спустить веревку и поднять нас в крипту собора. Глухой ко всем и ко всему,
он положил меня на пол среди обломков, выпустил воду из моих легких и
попытался реанимировать.
Стоя рядом и наблюдая за ним, Дженис не отдавала себе отчета в серьезности
ситуации, пока не подняла глаза и не заметила мрачные взгляды, которыми
обменивались полицейские. Все уже знали то, чего не хотел признавать
Алессандро: я была мертва. Только тогда горло Дженис сдавили рыдания, и
когда, наконец, полились слезы, ничто не могло их унять.
Алессандро бросил попытки вернуть меня к жизни и просто держал в объятиях,
словно решив никогда больше не отпускать. Он гладил меня по щеке и говорил
со мной, не заботясь о том, что его слышат, произнося все, что должен был
сказать, пока я была жива. В эту минуту, утверждает Дженис, мы очень
напоминали статую Ромео и Джульетты, только я лежала с закрытыми глазами, а
лицо Алессандро было искажено горем.
Видя, что даже он потерял надежду, сестра вырвалась от удерживавших ее
полицейских, подбежала к брату Лоренцо и затрясла его за плечи.
- Почему вы не молитесь? — кричала она вне себя. — Молитесь
Пресвятой Деве, скажите ей... — Спохватившись, что он не понимает ни
слова, она отступила от монаха, подняла лицо к просевшему потолку и
закричала изо всех сил: — Оживи ее! Я знаю, это в твоих силах! Пусть
она оживет!
Не дождавшись ответа, моя сестра упала на колени, безудержно рыдая. Мужчины
беспомощно стояли, не осмеливаясь ее утешать.
И в этот миг Алессандро почувствовал легкую дрожь — возможно, даже
свою, а не мою, но в нем вновь проснулась надежда. Поддерживая мою голову
ладонями, он снова заговорил со мной, сперва нежно, а потом настойчиво.
- Посмотри на меня! — молил он. — Посмотри на меня,
Джульетта!
Мне рассказывали, что, когда услышала его, я не закашлялась, не вдохнула с
шумом воздух, не застонала, а просто открыла глаза и посмотрела на него.
Постепенно начиная понимать, что происходит, я улыбнулась и прошептала:
- Шекспиру бы это не понравилось.
Все это мне рассказали позже, я сама почти ничего не помню. Я даже не помню,
как брат Лоренцо опустился на колени и поцеловал меня в лоб или как Дженис
кружилась в неистовой пляске, как вращающийся дервиш, расцеловывая смеющихся
полицейских. Все, что я помню, — это глаза мужчины, не согласившегося
потерять меня снова, вырвавшего меня из-под власти Барда, чтобы мы могли,
наконец, написать свой собственный счастливый финал.
X
...и будут дни печали Служить предметом сладостных бесед. Маэстро Липпи отказывался понимать, почему я не могу посидеть спокойно
десять минут. Наконец-то исполнилась его мечта: он за мольбертом, и я в
лучшем виде — в венке из полевых цветов, осененная золотым светом
августовского солнца. Все, что ему требовалось, — всего лишь десять
минут, и портрет будет готов.
- Пожалуйста, не шевелитесь! — махнул он на меня палитрой.
- Маэстро, но мне правда пора идти! — возразила я.
- Ба! — Его снова не стало видно за холстом. — Эти
мероприятия никогда не начинаются вовремя.
Колокола монастыря на вершине холма давно отзвонили, и когда я в очередной
раз обернулась взглянуть на часы, то увидела фигуру в легком развевающемся
платье, бегущую к нам по заросшему травами склону.
- Иисусе, Джулс! — выдохнула Дженис, слишком запыхавшаяся, чтобы
обрушиться на меня в полную силу. — Кое с кем случится приступ
бешенства, если ты сию минуту не появишься!
- Знаю, но... — Я виновато взглянула на маэстро Липпи, не желая
срывать ему работу. В конце концов, мы с Дженис были обязаны ему жизнью.
Нельзя обойти молчанием тот факт, что наше приключение в крипте собора могло
закончиться совсем иначе, если бы маэстро — в момент нехарактерной для
него ясности ума — не узнал нас на пьяцца дель Дуомо, окруженных
музыкантами и обернутых флагами контрады. Он увидел нас прежде, чем мы его,
но как только разглядел, что на нас накручены флаги Единорога, чуть ли не
основного соперника нашей Совы, сразу понял, что происходит что-то ужасное.
Кинувшись в свою мастерскую, он немедленно вызвал полицию. Как оказалось,
Алессандро уже был в полицейском участке, допрашивая двух незадачливых
мокрушников из Неаполя, пытавшихся его убить, но получивших производственные
травмы в виде переломов рук.
Если бы не маэстро Липпи, полиция не спустилась бы за нами в крипту, и
Алессандро не спас бы меня из реки Дианы, и я не сидела бы сейчас здесь, у
монастыря брата Лоренцо в Витербо, в самом лучшем своем виде.
- Мне очень жаль, маэстро, — извинилась я, вставая, — но
придется закончить в другой раз.
Поднимаясь бегом по холму наперегонки с сестрой, я не могла сдержать смех.
Дженис была в одном из роскошных платьев Евы-Марии, и, естественно, оно
сидело на ней идеально.
- Что смешного? — вскинулась она, все еще раздраженная, что я
опоздала.
- Ты, — смешливо ответила я. — Как же я не обратила
внимания, что ты просто копия Евы-Марии? И говоришь в точности как она!
- Мерси! — чуть не обиделась сестра. — Все же это получше,
чем говорить как Умберто... — Дженис вздрогнула. — Извини.
- Не извиняйся. Я уверена, сердцем он с нами.
Дело в том, что мы не знали, что сталось с Умберто. Он пропал после
перестрелки в крипте собора. По всей вероятности, он сорвался вниз, когда
обрушился пол, но никто своими глазами не видел, как это случилось, —
все были слишком заняты поисками меня.
Бесследно исчезли и сапфиры с изумрудами. Я думаю, земля забрала назад свои
сокровища, поглотив глаза Ромео и Джульетты так же, как раньше вернула себе
кинжал с орлом.
Дженис, напротив, была убеждена, что камешки прикарманил Умберто. Сестра
считает, что он ушел по туннелям Боттини и зажил припеваючи в прилизанных
салонах танго в Буэнос-Айресе или где еще селятся почтенные гангстеры на
пенсии. После нескольких шоколадных мартини у бассейна в кастелло Салимбени
Ева-Мария с ней согласилась. Умберто, доверительно поведала она нам,
поправляя темные очки под большой шляпой с элегантно-обвислыми полями, с
давних пор взял в привычку исчезать на несколько лет, а потом появляться как
чертик из табакерки. Кроме того, считала она, если бы ее сын действительно
сорвался в пропасть и упал в подземную реку Диану, он выставил бы голову над
водой и позволил течению нести его, пока Диана не выплюнула бы его в какое-
нибудь озеро. Иначе и быть не могло.
Чтобы попасть в церковь, нам пришлось пробежать оливковую рощу и питомник
лекарственных трав с пчелиными ульями — утром брат Лоренцо показывал
нам свои владения и проводил даже в уединенный розовый сад с высокой
открытой мраморной ротондой.
Посередине маленькой часовни стояла бронзовая статуя монаха в натуральную
величину с открытыми в дружеском жесте руками. Старый Лоренцо пояснил, что
так монахи представляют себе облик первого брата Лоренцо, чьи останки
погребены под полом. Это место задумывалось как уголок мира и размышления,
сказал он, но так как мы были теми, кем были, для нас сделали исключение.
Приближаясь к церкви с Дженис, следовавшей по пятам, я на минуту
остановилась отдышаться. Нас уже ждали Ева-Мария, Малена, кузен Пеппо с
ногой в гипсе плюс и десятка два гостей, чьи имена я только начала
заучивать. Рядом с братом Лоренцо стоял Алессандро, взволнованный и
невероятно красивый, то и дело поглядывая на часы.
При виде нас он покачал головой и улыбнулся мне укоризненно и с облегчением.
Как только я подошла, он притянул меня ближе, поцеловал в щеку и прошептал
на ухо:
- Знаешь, я все-таки посажу тебя на цепь в подземной камере.
- Что за феодальные замашки, — отозвалась я, высвобождаясь из его
объятий с наигранной скромностью, так как у нас были зрители.
- Ты разбудила во мне феодала.
- Scusi? — Брат Лоренцо посмотрел на нас, приподняв брови. Ему
явно хотелось продолжить церемонию, и я чинно приготовилась слушать, отложив
возражения на потом.
Мы венчались не потому, что не могли без этого обойтись. Свадебная церемония
в церкви Лоренцо была способом подтвердить всем и каждому — мы
искренне верим, что созданы друг для друга (то, что мы с Алессандро знали
уже давно). Кроме того, Еве-Марии требовалась возможность отпраздновать
возвращение давно потерянных внучек, а Дженис осталась бы с разбитым
сердцем, если бы ей не досталась роль в этом спектакле. Они вдвоем целый
вечер перебирали гардероб Евы-Марии, подыскивая идеальное платье для
подружки невесты, а мы с Алессандро продолжали уроки плавания в бассейне.
Пусть наша свадьба выглядела скорее подтверждением обетов, которые мы уже
принесли друг другу, я все равно была глубоко тронута искренностью брата
Лоренцо и присутствием Алессандро справа от меня, внимательно слушавшим речь
монаха.
Стоя у алтаря рука об руку с Алессандро, я понимала, почему всю жизнь меня
преследовал страх умереть молодой. Всякий раз, когда я пыталась представить
жизнь после того возраста, в котором умерла моя мать, перед внутренним
взором возникала непроницаемая черная стена. Теперь все стало на свои места:
чернота означала не смерть, а слепоту. Кто мог знать, что я проснусь, как от
сна, к новой жизни, о существовании которой ничего не знала?
Церемония проходила на итальянском с большой торжественностью, и, наконец,
свидетель жениха — муж Малены Винсенто — подал священнику
кольцо. Узнав печатку с орлом, брат Лоренцо раздраженно поморщился и сказал
что-то, вызвавшее смех собравшихся.
- Что он сказал? — прошептала я чуть слышно.
Не упустив возможности поцеловать меня в шею, Алессандро ответил тоже
шепотом:
- Он сказал:
Матерь Божья, сколько же раз я должен это делать?
Обед состоялся во внутреннем дворике монастыря, под виноградной шпалерой.
Когда сумерки превратились в ночь, члены братства Лоренцо вынесли масляные
лампы и восковые свечи в выдувных стаканах, и вскоре золотой свет на столах
затмил холодный блеск звездного неба.
Очень отрадно было сидеть рядом с Алессандро в окружении людей, которые
иначе никогда не собрались бы вместе. После некоторой начальной
напряженности Ева-Мария, Пия и Пеппо замечательно поладили, отбросив,
наконец, взаимные фамильные недоразумения. Могла ли быть для этого лучшая
возможность? В конце концов, они же наши крестные родители.
Основную часть гостей, впрочем, составляли не Салимбени и не Толомеи, а
друзья Алессандро из Сиены и члены семьи Марескотти. Я уже несколько раз
обедала у его тетки и дяди, не говоря уже обо всех кузенах, живущих на той
же улице, но впервые встретилась с его родителями и братьями, приехавшими из
Рима.
Алессандро предупредил меня, что его отец, полковник Сантини, не большой
поклонник метафизики, поэтому мама не сочла нужным посвящать его в предания
рода Марескотти. Лично я была просто счастлива, что ни у кого из них не было
желания разузнавать подлинную историю нашего романа, и с облегчением
стиснула руку Алессандро под столом, когда его мать потянулась ко мне и
шепнула, подмигнув:
- Когда приедешь в гости, обязательно расскажешь мне, как все было на
самом деле!
- Ты когда-нибудь была в Риме, Джульетта? — хотел знать полковник
Сантини. Его зычный голос заглушил все другие разговоры.
- Кгхм, нет, — ответила я, запуская ногти в бедро Алессандро. — Но всегда мечтала.
-&
...Закладка в соц.сетях
