Жанр: Любовные романы
Джульетта
...удив — если он действительно хотел меня
арестовать, давно бы так и сделал.
- Не правда ли, Джульетта сегодня выглядит особенно прелестно, Сандро?
— сказала Ева-Мария, неправильно растолковав напряжение между нами.
Алессандро выдавил улыбку:
- Колдовское очарование.
- Си-си, — вмешался в разговор президент банка, — но кто
охраняет наши деньги, пока вы тут?
- Призраки Салимбени, — ответил Алессандро, по-прежнему глядя
прямо мне в глаза. — Это огромная сила.
- Баста! — Довольная в душе его словами, Ева-Мария притворно
нахмурилась и хлопнула его по плечу скатанной программкой. — Все там
будем рано или поздно. А сегодня давайте наслаждаться жизнью.
После концерта Ева-Мария настояла, чтобы мы поехали куда-нибудь ужинать
втроем. Когда я запротестовала, она пустила в дело козырь своего дня
рождения и сказала, что в эту особенную ночь,
когда она перевернет
очередную страницу возвышенной и жалкой комедии жизни
, ее единственное
желание — поехать в любимый ресторанчик с двумя любимыми людьми. Как
ни странно, Алессандро не возразил ни словом. В Сиене явно не принято
противоречить крестным матерям в день их рождения.
Любимый ресторан Евы-Марии был на улице Кампане, то есть на территории
контрады Орла. Ее любимый столик, как я сразу догадалась, стоял на высокой
веранде снаружи, напротив закрытого на ночь цветочного магазина.
- Стало быть, — сказала она мне, заказав бутылку игристого белого
вина и легкую закуску, — оперу ты не жалуешь.
- Вовсе нет! — запротестовала я, сидя в неловкой позе — мои
скрещенные ноги едва умещались под столом. — Я обожаю оперу.
Домоправитель моей тетки без конца слушал оперную музыку, особенно
Аиду
.
Дело не в этом... Аида по сюжету была эфиопская принцесса, а не чучело,
разменявшее шестой десяток и шестидесятый размер одежды, извините.
Ева- Мария искренне засмеялась:
- А ты поступай как Сандро — закрывай глаза.
Я покосилась на Алессандро. На концерте он сидел позади меня, и я
чувствовала на себе его взгляд все два часа.
- К чему? Ведь поет все та же дама!
- Но голос исходит из души! — заспорила Ева-Мария за своего
племянника, подавшись ко мне. — Все, что от тебя требуется, —
слушать, и ты увидишь Аиду такой, как она действительно была.
- Это очень великодушно. — Я взглянула на Алессандро. — Вы
всегда столь великодушны?
Он ничего не ответил, да я и не ждала.
- Великодушие, то есть величие души, — сказала Ева-Мария,
попробовав вина и сочтя его достойным своего стола, — есть величайшая
добродетель. Сторонитесь скаредных людей — они заперты в ловушках
своих мелких, тесных душ.
- А теткин домоправитель говорил, — возразила я, — что
величайшая добродетель — красота. Впрочем, он бы сказал, что
великодушие — это одна из ипостасей красоты.
- Красота — это истина, — заговорил, наконец, Алессандро.
— А истина есть красота, как писал Китс. Жизнь по таким принципам
становится простой и легкой.
- А вы так не живете?
- Я не греческая ваза .
Я захохотала, но его лицо не дрогнуло. Явно желая, чтобы мы подружились, Ева-
Мария все же органически была не способна выпустить инициативу из рук.
- Расскажи о своей тетушке! — попросила она меня. — Как
тебе кажется, почему она так и не сказала, кто ты на самом деле?
Я смотрела на них обоих, понимая, что они много говорили обо мне — и
разошлись во мнениях.
- Понятия не имею. Наверное, боялась, что... Или может, она... —
Я потупилась. — Ну, не знаю.
- В Сиене, — сказал Алессандро, поигрывая с бокалом с водой,
— от фамилии зависит все.
- Имена, фамилии, — вздохнула Ева-Мария. — Чего я не
понимаю, так это почему твоя тетка — Роуз, да? — никогда не
привозила вас в Сиену.
- Может, боялась, — ответила я, на этот раз резче, — что
человек, убивший моих родителей, прикончит и меня.
Ева- Мария отпрянула в ужасе:
- Какое ужасное предположение!
- Ну ладно, еще раз с днем рождения. — Я отпила вина. — И
спасибо за все. — Я тяжелым взглядом впилась в Алессандро, заставив
его посмотреть мне в глаза. — Не беспокойтесь, я надолго не задержусь.
- Не сомневаюсь, — холодно ответил он. — В наших краях для
вас слишком мирно и пресно.
- Я люблю мир.
В темной зелени его глаз мне почудилось предупреждение, словно в глазах
молодого человека на мгновение проглянула его душа. Зрелище, признаюсь, было
пугающим.
- Просто бросается в глаза.
Решив не отвечать, я сжала зубы и уткнулась в тарелку с закуской. К
сожалению, Ева-Мария не разобралась в тонких нюансах эмоций, заметив только
мое разгоревшееся лицо.
- Сандро, — с флиртующей, как ей казалось, интонацией
проворковала она. — Почему ты еще не показал Джульетте город? Ей бы
очень понравилось!
- Не сомневаюсь. — Алессандро проткнул оливку вилкой, но есть не
стал. — К сожалению, у нас тут нет статуй Русалочек.
Теперь я точно знала, что он проверил мое дело и нашел все, что числилось по
Джулии Джейкобе, рьяной участнице антивоенных выступлений, которая в свое
время, не успев вернуться из Рима, полетела в Копенгаген протестовать против
вмешательства Дании в военный конфликт в Ираке и допротестовалась до акта
вандализма над андерсеновской Русалочкой. К сожалению, некому было объяснить
Алессандро, что все это было ужасной ошибкой и Джулия Джейкобе полетела в
Данию с единственной целью — доказать сестре, что ей не слабо.
Хлебнув коктейль из ярости и страха, от которого голова пошла кругом, я, как
слепая, потянулась к хлебной корзинке, стараясь не выдать охватившей меня
паники.
- Но у нас много других прелестных статуй! — Ева-Мария перевела
взгляд с меня на Алессандро, пытаясь понять, что происходит. — И
фонтанов! Обязательно отведи ее к Фонтебранда...
- Может, лучше на улицу Недовольных — виа де Мальконтенти?
— предложил Алессандро, перебив Еву-Марию. — По ней уводили на
виселицу преступников, а жители швыряли в них отбросы и мусор.
Я спокойно выдержала его холодный взгляд, чувствуя, что в прятки можно
больше не играть.
- И всех вешали? Или были помилованные?
- Некоторым казнь заменяли изгнанием. Они покидали Сиену и никогда не
возвращались. В обмен им оставляли жизнь.
- А, понятно, — желчно сказала я. — Как, например, и в
случае вашей семьи, Салимбени. — Украдкой я посмотрела на Еву-Марию,
которая буквально онемела (первый раз за все время нашего знакомства).
— Или я ошибаюсь?
Алессандро ответил не сразу. Судя по тому, как заходили желваки у него на
щеках, ему очень хотелось ответить мерой за меру, но в присутствии крестной
мамы он этого сделать не мог.
- Семья Салимбени, — сказал он, наконец, напряженным голосом,
— в 1419 году была лишена всех владений и выдворена за пределы
Сиенской республики.
- Навсегда?
- Как видите, нет. Но изгнание продолжалось долгие годы. — То,
как он посмотрел на меня, дало понять, что мы снова говорим обо мне. —
Видимо, они это заслужили.
- А что, если бы они вернулись, несмотря на запрет?
- Для этого... — Для пущего эффекта он выдержал паузу, и я вдруг
подумала, что его глаза ничуть не напоминают живую листву, но кажутся
холодными и твердыми, как кусочек малахита, который в четвертом классе я
показывала как редкое сокровище, пока учитель не объяснил, что это минерал,
который добывают при разработках меди, нанося большой ущерб окружающей
среде. -...им понадобилась бы чертовски веская причина.
- Довольно! — Ева-Мария подняла бокал. — Хватит об изгнании
и распрях. Теперь мы друзья.
Минут десять мы вели вполне нормальную беседу, после чего Ева-Мария,
извинившись, вышла освежиться, оставим нас с Алессандро на съедение друг
другу. Взглянув на него, я увидела, что он разглядывает меня с ног до
головы, и на кратчайший миг мне почти удалось себя убедить, что вся эта игра
в кошки-мышки имела целью проверить, достаточно ли во мне живости и
горячности, чтобы выбрать меня в подружки на неделю. Ну что ж, подумала я,
что бы кот ни замышлял, его ждет неприятный сюрприз.
Я протянула руку за кусочком колбасы.
- Вы верите в искупление?
- Мне все равно, — сказал Алессандро, пихнув тарелку ко мне,
— что вы делали в Риме или в других местах. Но Сиена — это мой
город. Что вы здесь забыли?
- Это что, допрос? — спросила я набитым ртом. — Мне
позвонить адвокату?
Он подался вперед, понизив голос:
- Да для меня вас посадить... — Он прищелкнул пальцами у меня
перед носом. — Вы, правда, этого хотите?
- Знаете, — сказала я, накладывая побольше еды себе на тарелку в
надежде, что он не заметит, как у меня дрожат руки. — Силовые методы
со мной никогда не срабатывали. Может, с вашим семейством они творили
чудеса, но, если вы забыли, мои предки никогда особо не пугались.
- О'кей. — Он откинулся на спинку стула, меняя тактику. —
Тогда так: я оставлю вас в покое при одном условии — держитесь
подальше от Евы-Марии.
- А почему вы при ней это не сказали?
- Она особенная женщина, и я не хочу, чтобы ей было больно.
Я отложила вилку.
- А я, значит, хочу? Вот как вы обо мне думаете?
- Хотите знать, что я о вас думаю? — Алессандро оценивающе
посмотрел на меня как на дорогой артефакт, выставленный на продажу. —
Я думаю, что вы красивы, умны... отличная актриса... — Видя мое
замешательство, он нахмурился и продолжил более резким тоном: — И кто-
то заплатил вам круглую сумму, чтобы вы приехали и притворились Джульеттой
Толомеи...
- Что?!
- ...и частью вашего задания является втереться в доверие к Еве-Марии.
Но этого я не допущу.
Я просто не знала, что отвечать. К счастью, его обвинения были настолько
абсурдны, что я от изумления даже не обиделась.
- Почему, — сказала я, наконец, — вы не верите, что я
Джульетта Толомеи? Потому что у меня глаза не голубые?
- Вы хотите знать почему? Я вам скажу почему. — Он подался
вперед, поставив локти на стол. — Джульетта Толомеи мертва.
- Тогда как вы объясните, — тоже подалась я вперед, — что я
сижу здесь?
Казалось, он смотрел на меня целую вечность, что-то ища в моем лице —
и не находя. В конце концов, он отвел глаза. Его губы были сжаты в тонкую
линию. Я поняла, что по какой-то причине мне не удалось его убедить и,
возможно, никогда не удастся.
- Знаете что? — Я оттолкнула стул и встала. — Я, пожалуй,
приму ваш совет и не буду обременять Еву-Марию своим обществом.
Поблагодарите ее от меня за концерт и ужин и скажите, что она может забрать
свою одежду в любой момент. Я ее уже не ношу.
Не дожидаясь ответа, я гордо отошла от стола и покинула ресторан, не
оглядываясь. Свернув за первый же угол, я почувствовала, как на глаза
навернулись злые слезы. Несмотря на высоченные каблуки, я перешла на бег.
Меньше всего мне хотелось, чтобы Алессандро меня нагнал и принялся
извиняться за грубость, если у него хватит на это такта.
Возвращаясь в гостиницу, я выбирала малоосвещенные и малолюдные улочки.
Шагая в темноте и надеясь, что иду правильно, я была так занята напряженным
пережевыванием разговора с Алессандро, вернее, запоздало пришедшими в голову
колкостями, что не сразу заметила слежку.
Поначалу было странное ощущение, что я не одна. Но вскоре я поняла: сзади
кто-то идет. Когда я шла, я различала тупые звуки шагов в обуви на мягкой
подошве и шорох одежды моего преследователя, но стоило остановиться, как все
стихало и меня обступала зловещая тишина.
Круто свернув на первую попавшуюся улицу, я боковым зрением заметила сзади
движение и силуэт мужчины. Либо я схожу с ума, либо это тот же отморозок,
который шел за мной от палаццо Толомеи. В памяти та встреча отпечаталась в
разделе опасных, и теперь, распознав фигуру и походку, мозг врубил
оглушительную тревожную сирену, от которой все рациональные мысли вылетели
из головы. Я скинула туфли, и второй раз за вечер припустила бегом.
III.II
И я любил? Нет, отрекайся взор: Я красоты не видел до сих пор! Сиена, 1340 год от Рождества Христова Ночь обещала немало веселья и проказ.
Едва Ромео с кузенами немного отошли от башни Марескотти, как бросились за
угол дома, задыхаясь от смеха. Сегодня вечером улизнуть из дома оказалось
легче, чем обычно: в палаццо Марескотти все было вверх дном по случаю
нагрянувшей в гости родни из Болоньи. Отец Ромео, команданте Марескотти, не
переставая ворчать, велел устроить званый обед с музыкантами, чтобы утереть
болонцам нос. В конце концов, что может предложить Болонья, чего не в силах
удесятерить Сиена?
Отлично зная, что они в очередной раз нарушают комендантский час, Ромео с
братьями торопливо надели яркие карнавальные маски, верные спутницы своих
ночных эскапад.
Пока они возились с узлами и завязками, мимо в сопровождении мальчишки с
факелом прошел знакомый мясник, неся на крюке огромный окорок. Впрочем,
мяснику хватило смекалки не подавать виду, что он их узнал: когда-нибудь
Ромео станет хозяином палаццо Марескотти и сам будет выбирать поставщиков
провизии.
Справившись, наконец, с масками, молодые люди снова надели бархатные шляпы,
надвинув их поглубже. Один из них перехватил лютню, которая висела у него за
спиной на ленте, и взял несколько мажорных аккордов.
- Джу-у-у-льетта! — запел он задорным фальцетом. — Я стал
бы твоей пти-и-ичкой, такой маленькой нескромной пти-и-ичкой. — Пение
он сопровождал птичьими прыжками, и все, кроме Ромео, покатывались со смеху.
- Очень смешно, — нахмурился Ромео. — Посмейся еще над
моими ранами — и получишь парочку собственных!
- Идемте же, — вставил кто-то, воспользовавшись паузой. —
Иначе она ляжет спать, и твоя серенада станет колыбельной!
Если говорить о расстоянии, идти им было недолго — каких-то пятьсот
шагов, — но на деле это обернулось настоящей одиссеей. Несмотря на
поздний час, на улицах было не протолкнуться: горожане общались с приезжими,
продавцы — с покупателями, пилигримы — с ворами, и на каждом
углу торчал пророк с восковой свечой, громогласно проклинавший мерзости
бренного мира, провожая проходящих мимо проституток тоскливым взглядом,
какой можно увидеть у собак, следящих за длинной связкой сосисок.
Проложив себе путь локтями, перепрыгнув через канаву там, через нищего
— здесь, пробравшись, согнувшись в три погибели, под телегами с
товаром и портшезами, молодые люди оказались у площади Толомеи. Вытянув шею
посмотреть, почему толпа застыла в неподвижности, Ромео разглядел
раскрашенную статую, покачивавшуюся в ночном воздухе на лестнице церкви
Святого Христофора.
- Смотрите, — сказал один из его кузенов. — Толомеи
пригласили на ужин Святого Христофора! Что-то он не потрудился приодеться.
Стыд, да и только!
Они благоговейно смотрели на факельное шествие от церкви к палаццо Толомеи,
и Ромео вдруг понял, что это шанс войти в запретный дом через парадный вход,
вместо того чтобы глупо отираться под предполагаемым окном Джульетты.
Длинная процессия знатных горожан тянулась за священнослужителями, несшими
статую святого, и все они были в карнавальных масках. Все знали, что мессир
Толомеи несколько раз в год устраивает маскарады, чтобы изгнанные из Сиены
союзники и провинившиеся перед законом родственники могли спокойно попасть в
дом (иначе на балу попросту было бы некому танцевать).
- Сдается мне, — сказал Ромео, чтобы подбодрить кузенов, —
что мы повисли на каблуках Фортуны. Неужели она помогает нам только затем,
чтобы в единый миг раздавить и хорошенько посмеяться? Идемте!
- Подожди! — сказал один из них. — Я боюсь...
- Ты боишься слишком рано! — оборвал его Ромео. — О,
храбрые господа!
Суматоха на ступенях церкви Святого Христофора была именно тем, чего не
хватало Ромео, чтобы вынуть факел из подставки и выбрать ничего не
подозревавшую жертву: пожилую вдову без компаньонки.
- Прошу вас, обопритесь на мою руку, — сказал он. — Мессир
Толомеи велел позаботиться о вас.
Женщина отнюдь не выказала недовольства при виде крепкой, мускулистой руки и
нахальной молодой улыбки.
- Впервые такое внимание, — сказала она с достоинством. —
Но Толомеи явно умеет загладить вину.
Все, кто не видел своими глазами, сочли бы это невозможным, но, оказавшись в
палаццо, Ромео вынужден был признать, что Толомеи перещеголяли Марескотти в
количестве фресок. Не просто каждая стена открывала очередную страницу
триумфа Толомеи в прошлом и благочестия в настоящем, но даже потолки служили
прославлению богобоязненности семейства. Будь Ромео один, он бы задрал
голову и с открытым ртом рассматривал мириады экзотических существ,
бороздивших этот частный рай, однако об уединении приходилось только
мечтать. Ливрейные стражи в полном вооружении истово вытянулись у каждой
стены, и страх быть узнанным пересилил дерзость и заставил Ромео рассыпаться
в подобающих комплиментах вдове, когда все выстроились для первого танца.
Если у вдовы и были какие-то сомнения насчет истинного положения Ромео
— благоприятное впечатление от его богатых одежд несколько портило
подозрительное знакомство, — то изящество танца и грация поз
красноречиво свидетельствовали о благородном происхождении юнца.
- Какая неожиданная удача посетила меня сегодня, — понизив голос,
сказала она, чтобы расслышал только Ромео. — Но скажите же, вы
проникли сюда с каким-то умыслом или просто желали... потанцевать?
- Каюсь, — без запинки ответил Ромео, обещая голосом не слишком
много и не слишком мало, — грешен в страстной любви к танцам. Могу
отплясывать часами.
Женщина тихо засмеялась, вполне успокоившись. В танце она постепенно
раскрепостилась, больше, чем хотелось бы Ромео, иногда проводя шаловливой
рукой по бархату одежды и с наслаждением ощущая молодую крепкую плоть, но
Ромео был слишком занят своими мыслями, чтобы отстранить эту руку.
Он пришел сюда в надежде увидеть девушку, которую спас и чьи прелестные
черты запечатлел маэстро Амброджио. Художник отказался назвать ее имя, но
Ромео быстро разузнал и это. Не прошло и недели после приезда в Сиену монаха
с телегой, как по городу поползли слухи, что мессир Толомеи водил к
воскресной мессе красавицу чужестранку с глазами голубыми, как океан, по
имени Джульетта.
Оглядывая зал — красивых, кружащихся в танце женщин в ярких платьях и
мужчин, выставивших руки, чтобы вовремя поймать своих дам, — Ромео не
понимал, почему той девушки нигде не видно. Разумеется, такую красавицу
приглашали бы наперебой, она не сидела бы ни одного танца; единственной
трудностью было бы пробиться сквозь толпу кавалеров, жаждавших ее внимания.
Но с этим препятствием Ромео справлялся много раз и эту игру любил.
Терпение всегда было его тактикой, как у греческого принца под стенами Трои,
терпение и выжидание, пока соперники по очереди выставят себя на посмешище.
Затем наступала очередь первого контакта: дразнящая многозначительная
улыбка, говорившая о чем-то, понятном только им двоим, потом долгий взгляд с
другого конца зала, потемневший от страсти взор без улыбки, и, ей-богу, в
следующий раз, когда их руки соприкасались в танце, ее сердце начинало
колотиться так, что можно было видеть, как бьется голубая жилка на
обнаженной шее. И именно в этот момент он впервые ее целовал...
Но понемногу терпение Ромео истощилось. Один танец сменял другой, гости
кружились подобно небесным телам, образуя всевозможные созвездия, кроме того
единственного, о котором он мечтал. Все были в масках, но по цвету волос и
улыбкам Ромео видел, что девушки, ради которой он пришел, на балу нет. Не
увидеть ее было бы катастрофой; получалось, кроме бала-маскарада, тайное
проникновение в палаццо Толомеи ничего ему не принесло. Придется снова
гадать, где ее балкон, и распевать серенады голосом, который Творец позабыл
приспособить для пения.
Существовала опасность, что слухи ввели его в заблуждение и иноземная
голубоглазая красавица на мессе была не той, кого он ищет. Если это так,
тогда танцевальные па в бальном зале мессира Толомеи были напрасной тратой
времени. Девушка, о которой он мечтал, скорее всего, сладко спит где-нибудь
в другом доме Сиены. Ромео почти уже потерял покой, когда внезапно ощутил на
себе чей-то жгучий взгляд.
Сделав пируэт там, где никакого пируэта не требовалось, Ромео бешено стал
вращать глазами, оглядывая зал, — и увидел лицо, полускрытое вуалью,
наброшенной на волосы, и глаза, смотревшие прямо на него с темной галереи
второго этажа. Но едва он узнал этот тонкий овал лица, как женская головка
скрылась в тени, словно не желая быть замеченной.
Он резко повернулся к своей даме, залившись краской от возбуждения. Судьба
дала ему возможность лишь на кратчайший миг издали увидеть незнакомку, но
сердце подсказывало, что девушка на галерее — его любимая Джульетта, и
что она тоже смотрела на него, словно зная, кто он и зачем пришел.
Новый танец увлек его в грандиозное величественное шествие по залу, и лишь
после следующего танца Ромео, наконец, углядел в толпе своего кузена и
красноречивым взглядом заставил его подойти.
- Где ты был? — прошипел он. — Ты что, не видишь, что я тут
подыхаю?
- Скажи мне спасибо, а не брани, — прошептал его кузен, заменяя
Ромео в танце. — Это паршивый бал с паршивым вином, и паршивыми
бабами, и... Постой, куда ты?
Но Ромео уже бежал, глухой к обескураживающим словам нелепой к укоризненному
взгляду вдовы. В такую ночь, как эта, для смелого человека нет запертых
дверей. Все слуги и стражи заняты внизу, поэтому верхние этажи для любовника
— то же самое, что лесной пруд для охотника: обещание сладкой награды
для терпеливого.
На втором этаже одуряющая атмосфера маскарадного веселья превращала старого
в молодого, мудрого — в глупца, скрягу — в щедрого. В галерее,
Ромео миновал много темных ниш, откуда доносилось шуршание шелка и
приглушенный смех. То здесь, то там белевшая в темноте полоска выдавала
неосторожно обнаженную часть тела, а проходя мимо особенно сладострастного
уголка, Ромео чуть было не остановился поглазеть, заинтригованный
безграничной гибкостью человеческого тела.
Однако чем дальше он уходил от лестницы, тем тише становилось вокруг, и
когда он, наконец, вошел в галерею, откуда открывался вид на бальный зал
внизу, вокруг не оказалось никого. Там, где стояла Джульетта, полускрытая
мраморной колонной, теперь была только пустота, а в дальней стене Ромео
увидел закрытую дверь, открыть которую не решился.
Разочарование было велико. Ну почему он не вырвался из круга танцующих
раньше, как падающая звезда из вечной скуки незыблемого порядка вещей?
Почему он был так уверен, что она непременно дождется его? Безумец, он сплел
себе сказку, а теперь пришло время печального финала.
И когда он уже повернулся, чтобы уйти, дверь в дальней стене открылась, и
стройная фигура с пышными волосами огненного цвета проскользнула в галерею,
словно античная дриада через трещину во времени. Створка закрылась с глухим
стуком. Секунду стояла тишина, нарушаемая лишь звуками музыки снизу, однако
Ромео казалось, что он различает чье-то дыхание — кто-то неожиданно
для себя увидел неясную тень, едва различимую во мраке лоджии, и замер,
стараясь не дышать.
Нужно было сказать что-нибудь успокаивающее, но волнение Ромео было слишком
велико, чтобы впрячь его в одну повозку с хорошими манерами. Вместо того
чтобы извиниться за вторжение или учтиво представиться, он просто сорвал
карнавальную маску и пылко шагнул вперед, желая вытащить девицу из тени и
откинуть наконец вуаль с этого живого лица.
Девушка не подалась ему навстречу, но и не отстранилась; она просто подошла
к краю балкона и стала смотреть на танцующих. Приободрившись, Ромео
последовал ее примеру. Когда она нагнулась над перилами, он ощутил безмерную
радость, отметив ее тонкий профиль, подсвеченный огнями бала. Маэстро
Амброджио несколько преувеличил возвышенность ее прелестных черт, но даже он
не смог передать яркость ее глаз и загадочность улыбки. А спелую мягкость ее
приоткрытых в дыхании губ маэстро предоставил Ромео наблюдать самому.
- Какая достойная свита, — заговорила девушка, — для короля
трусов.
Удивленный горечью в ее голосе, Ромео не нашелся с ответом.
- Кто еще, &md
...Закладка в соц.сетях
