Жанр: Любовные романы
Джульетта
...х сторон, и прелесть мирного уединения с успехом возмещала отсутствие
видов. Дом отнюдь не блистал роскошью: из трещин в желтых стенах росли
сорняки, зеленые ставни нуждались в более серьезном ремонте, чем подкраска,
черепичная крыша грозила обвалиться не то что от грозы, но даже от
очередного чиха обитателей дома, но ползучие виноградные лозы и с умом
расставленные цветочные горшки хорошо маскировали упадок и разрушение и
делали усадьбу очаровательной.
Поставив скутер и подхватив костыль, прислоненный к стене, Пеппо повел меня
прямо в сад. Там, в тени дома, на табурете сидела его жена Пия в окружении
своих внуков и правнуков, как не имеющая возраста богиня плодородия в
окружении нимф, и учила их плести косы из свежего чеснока. Пеппо лишь с
пятой попытки удалось ей объяснить, кто я и почему он меня привел, но когда
Пия все же осмелилась поверить своим ушам, она втиснула ступни в шлепанцы,
встала с помощью своей свиты и заключила меня в слезные объятия.
- Джульетта! — воскликнула она, прижав меня к груди и
одновременно целуя в лоб. — Che meraviglia! Это чудо!
Ее радость казалась такой искренней, что мне стало стыдно. Утром я пришла в
Музей Совы вовсе не в поисках давно потерянных крестных — я и
представить не могла, что у меня есть крестные, которые будут счастливы
видеть меня живой и здоровой. Я была невероятно растрогана их неподдельной
радостью и вдруг поняла, что до сих пор мне еще нигде не были по-настоящему
рады, даже дома. По крайней мере, когда рядом ошивалась Дженис.
Через час дом и сад наполнились людьми и провизией, словно вся толпа ожидала
за углом — местная деликатность — повода чего-нибудь
отпраздновать. Были тут и родственники, и друзья, и соседи Пии и Пеппо, и
все в один голос заявляли, что хорошо знали моих родителей и гадали, что же
случилось с их дочками-близняшками. Никто не сказал напрямую, но я
догадалась, что тетка Роуз налетела коршуном и забрала Дженис и меня против
желания остальных Толомеи (дядя Джим имел связи в Госдепартаменте), и мы
бесследно исчезли, к огромному огорчению Пии и Пеппо, наших, как ни крути,
крестных родителей.
- Но это все в прошлом! — повторял Пеппо, похлопывая меня по
спине. — Теперь ты здесь, и мы можем, наконец, поговорить.
Трудно было решить, с чего начинать: столько вопросов ждало ответа, столько
лет — отчета, плюс нужно было как-то объяснить отсутствие моей
сестрицы.
- Она занята и не смогла приехать, — соврала я, отводя глаза,
— но обязательно наведается к вам в самом скором времени.
Дело усложнялось тем, что мало кто из гостей говорил по-английски, и каждый
вопрос мне растолковывала третья сторона, но все держались так дружелюбно и
тепло, что даже я через некоторое время немного расслабилась и стала вести
себя свободнее. Пусть мы не понимали сказанного друг другом, но улыбки и
кивки были красноречивее слов.
Вскоре Пия вышла на террасу с фотоальбомом и принялась показывать мне
свадебные фотографии моих родителей. Не успела она открыть альбом, как
вокруг нас собрались другие женщины и принялись наперебой дополнять ее
рассказ и помогать переворачивать страницы.
- Вот! — Пия указала на большое парадное фото. — Твоя мама
в моем венчальном платье. Какая все-таки прелестная пара!... А это твой
двоюродный братик Франческо...
- Подождите! — Я попыталась удержать ее руку, но тщетно. Пия,
видимо, не понимала, что я не помню отца и никогда не видела его фотографий,
а единственный снимок моей матери, стоявший на рояле тетки Роуз, был сделан
на школьном выпускном вечере.
Альбом Пии стал для меня неожиданностью, и не столько потому, что мама была
на солидном сроке беременности (живот выпирал под свадебным платьем), но
оттого, что наш отец оказался каким-то древним старцем. Конечно, ему было не
сто лет, но по сравнению с мамой, молоденькой выпускницей колледжа, бесенком
с ямочками на щеках, он походил на Авраама из моей детской Библии с
иллюстрациями.
Однако они выглядели счастливой парой, и хотя снимков с поцелуями не
нашлось, почти на всех фотографиях наша мама висла на руке супруга, глядя на
него с обожанием. Поэтому спустя некоторое время я, пожав плечами, скрепя
сердце предположила, что в этом благословенном солнечном краю прожитые годы
не ложатся на мужчин тяжким бременем.
Женщины, столпившиеся вокруг, подтвердили мою мысль: ни одна из них явно не
считала такой брачный союз сколько-нибудь странным. Насколько я поняла по их
мелодичной итальянской скороговорке, обсуждали в основном свадебное платье,
вуаль и сложное генеалогическое родство каждого гостя с моим отцом и с
самими собой.
После свадебных фотографий настал черед фоторепортажа с наших крестин, но
папы с мамой на них почти не было. На снимках Пия держала младенца: либо
Дженис, либо меня — узнать было невозможно, а сама Пия не помнила,
— а Пеппо гордо нес на руках другого. Крестили нас, оказывается,
дважды: первый раз в церкви, а второй — снаружи, под солнцем, в купели
контрады Совы.
- Такой был хороший день, — вспоминала Пия с грустной улыбкой.
— Ты и твоя сестричка стали маленькими civettini, совятками. Очень
жаль, что... — Она недоговорила, но закрыла альбом очень нежно.
— Как давно это было... Иногда мне кажется — неправда, будто
время хороший лекарь... — Тут ее прервала какая-то суматоха в доме.
Кто-то нетерпеливо несколько раз громко позвал ее по имени. — Пойдем.
— Пия поднялась, отчего-то встревожившись. — Это, должно быть,
Нонна.
Бабуля Толомеи, которую все называли Нонной, жила у одной из своих внучек в
центре Сиены, но сегодня ее позвали на ферму, чтобы познакомить со мной.
Поездка явно не входила в ее планы сегодня. Она стояла в коридоре, одной
рукой раздраженно поправляя свое черное кружево, а другой тяжело опираясь на
внучку. Будь я такой же язвительной, как Дженис, с ходу назвала бы Нонну
идеальной моделью для сказочной ведьмы. Клянусь, ей только вороны на плече
не хватало.
Пия стремительно помчалась приветствовать старуху, с ворчанием позволившую
расцеловать себя в обе щеки и отвести в любимое кресло в гостиной. Несколько
минут Нонну устраивали с наивозможнейшим комфортом — принесли подушки
и обложили ими почтенную матрону, а из кухни прибежали со специальным
лимонадом, который был немедленно забракован и тут же заменен новым, на этот
раз с ломтиком лимона на кромке бокала.
- Нонна — твоя тетка, — шепнул мне на ухо Пеппо. —
Младшая сестра твоего отца. Пойдем, я тебя представлю.
Он поставил меня перед старухой по стойке
смирно
и в приподнятом тоне
объяснил ситуацию по-итальянски, явно ожидая признаков радости на ее лице.
Но Нонна даже не улыбнулась. Как Пеппо ни уговаривал, даже умолял ее
разделить всеобщее ликование, ничто не убедило старуху усмотреть толику
приятного в моем присутствии. Он даже подвел меня вплотную, чтобы бабка меня
хорошенько рассмотрела, но то, что разглядела во мне новоявленная тетя,
заставило ее помрачнеть еще сильнее. Не успел Пеппо оттащить меня на
безопасное расстояние, как она подалась вперед и прошипела что-то, чего я не
поняла, зато остальные замерли от неловкости.
Пия и Пеппо буквально эвакуировали меня из гостиной, рассыпавшись в
извинениях.
- Прости нас, ради Бога, — как заведенный повторял Пеппо, от
стыда не решаясь поднять на меня глаза. — Не понимаю, что на нее
нашло. Из ума выжила, не иначе!
- Не беспокойтесь, — отвечала я, не в силах волноваться от
переизбытка эмоций. — Я не виню ее за недоверие. Все это так
неожиданно даже для меня...
- Давай-ка прогуляемся, — предложил все еще расстроенный Пеппо.
— И вернемся попозже. Я покажу тебе могилы.
Местный погост оказался уютным сонным оазисом, разительно отличавшимся от
других кладбищ, где мне доводилось бывать. Это был лабиринт белых, отдельно
стоящих стен без крыши, сверху донизу покрытых мозаикой ниш для захоронений.
Сплошные имена, даты и фотографии упокоившихся за мраморными плитами и
медные кольца, державшие вместо выбывшего из строя хозяина цветы,
принесенные посетителями.
- Вот. — Хромая, Пеппо опирался на мое плечо, но это не помешало
ему галантно открыть скрипучую железную калитку в маленький склеп рядом с
главной аллеей. — Это часть... э-э-э... гробницы Толомеи. Старая,
большая часть под землей, но туда уже не ходят. Здесь, наверху, лучше.
- Как красиво. — Я переступила порог маленькой комнаты, оглядывая
множество мраморных табличек и букет свежих цветов на алтаре. Маленькая
свеча ровно горела в лампадке красного стекла, показавшейся мне смутно
знакомой. Видно было, что за склепом Толомеи тщательно ухаживали
родственники. В душу закралось чувство вины, что я здесь одна, без Дженис,
но я поспешила его подавить. Будь сестрица здесь, наверняка испортила бы
трогательный момент язвительными комментариями.
- Здесь твой отец, — показал Пеппо. — А рядом твоя мать.
— Он замолчал, погрузившись в воспоминания. — Она была такой
молодой... Я думал, она намного меня переживет.
Со стесненным сердцем я смотрела на две мраморные таблички — все, что
осталось от профессора Патрицио Сципионе-Толомеи и его жены, Дианы Ллойд
Толомеи. Всю жизнь родители были для меня смутными, чуть ли не
пригрезившимися тенями, и я никогда не думала, что когда-нибудь окажусь к
ним так близко — физически, разумеется, — как сейчас. В
фантазиях о путешествии по Италии мне отчего-то не приходило в голову, что
мой первейший долг по приезде в страну — навестить могилу родителей, и
меня охватила горячая благодарность Пеппо, который без слов подсказал мне
поступить достойно и прилично.
- Спасибо, — тихо сказала я, сжав его руку, опиравшуюся на мое
плечо.
- Их смерть стала огромной трагедией, — сказал он, покачав
головой. — Все записи Патрицио погибли в огне. У него была прелестная
ферма в Малемаренде — все пропало. После похорон твоя мать купила
маленький дом возле Монтепульчано и поселилась там с тобой и твоей сестрой,
но она уже никогда не стала прежней. Каждое воскресенье она носила цветы на
его могилу, но, — он вытащил из кармана носовой платок, —
никогда больше не изведала счастья.
- Подождите. — Я тупо смотрела на даты смерти на табличках.
— Отец умер раньше матери? Они же вроде погибли одновременно...
— Еще недоговорив, я сообразила, что отец погиб больше чем за два года
до мамы. — Так вы говорите, пожар?...
- Кто-то... Нет, я не должен этого говорить! — Пеппо нахмурился
от досады на самого себя. — Произошел пожар, ужасный пожар. Усадьба
твоего отца сгорела полностью. Диане повезло — в тот день она была в
Сиене, ходила с вами по магазинам. Это была огромная трагедия. Я думал,
Господь простер над Дианой оберегающую длань, но два года спустя...
- Дорожная авария, — пробормотала я.
- Ну да... — Пеппо поковырял пол мыском ботинка. — Я не
знаю, что произошло на самом деле, и никто не знает, но я тебе кое-что
скажу... — Он впервые поднял на меня глаза. — Я всегда
подозревал, что к этому приложили руку Салимбени.
Я не знала, что сказать. Мне вспомнилась Ева-Мария и ее чемодан одежды. Она
была так добра, так искренне предлагала дружбу...
- Был такой молодчик, — продолжал Пеппо. — Лучано
Салимбени. Отъявленный негодяй. Ходили слухи. Я не хочу... — Пеппо
нервно взглянул на меня. — Пожар. Пожар, в котором погиб твой отец.
Поговаривали, что это был поджог, вроде кто-то хотел его убить и уничтожить
его записи. А какой красивый дом пропал!... Так вот, кажется, твоя мать что-
то спасла из огня. Что-то важное. Документы. Она боялась говорить об этом,
но после пожара начала задавать странные вопросы...
- О чем?
- О самом разном. Я не знал ответов. Она спрашивала меня о Салимбени, о
подземных ходах, хотела найти могилу, как-то связанную с эпидемией чумы...
- Бубонной чумы?!
- Да, которая в 1348 году выкосила чуть не всю Сиену. — Пеппо
откашлялся, справляясь с неловкостью. — Понимаешь, твоя мать верила,
что над Толомеи и Салимбени висит старинное проклятие, и пыталась узнать,
как его снять. Она была одержима этой идеей. Хотелось ей верить, но...
— Пеппо оттянул ворот, словно ему вдруг стало жарко. — Она была
непреклонна. Она считала, что все мы прокляты — смерть, разорение,
несчастные случаи, чума на оба ваших дома — так она повторяла. —
Пеппо глубоко вздохнул, переживая заново болезненные воспоминания прошлого.
— Она постоянно цитировала Шекспира, вообще очень серьезно относилась
к
Ромео и Джульетте
, считала, что все это случилось здесь, в Сиене. У нее
была на этот счет своя теория... — Пеппо снисходительно покачал
головой. — Не знаю, я не профессор. Мне известно лишь о существовании
молодчика Лучано Салимбени, который охотился за сокровищем.
Не удержавшись, я живо спросила:
- Каким сокровищем?
- Да кто ж его знает? — всплеснул руками Пеппо. — Твой отец
головы не поднимал, читая старые легенды, бредил потерянными сокровищами.
Твоя мать сказала мне однажды о... Как же она это назвала? А,
Глаза
Джульетты
. Не знаю, что она имела в виду, но, по-видимому, это большая
ценность, и именно за ней охотился Лучано Салимбени.
Я сгорала от желания узнать больше, но Пеппо выглядел очень измученным,
почти больным. Он пошатывался и все хватал меня за руку, пытаясь удержать
равновесие.
- На твоем месте, — продолжил он, — я был бы очень, очень
осторожен. И не доверял никому по фамилии Салимбени. — Увидев
выражение моего лица, он нахмурился: — Ты думаешь, я pazzo...
сумасшедший? Вот мы стоим у могилы молодой женщины, безвременно нас
покинувшей. Она была твоей матерью. Кто я такой, чтобы говорить тебе, кто ее
убил и почему? — Его рука на моем плече сжалась. — Она мертва.
Твой отец мертв. Это все, что я знаю. Но мое старое сердце Толомеи
подсказывает, что ты должна быть очень осторожна.
Старшеклассницами мы с Дженис участвовали в школьном спектакле. Так совпало,
что в тот год ставили
Ромео и Джульетту
. После проб Дженис утвердили на
Джульетту, а мне досталась роль дерева в саду Капулетти. Разумеется,
сестрица основное внимание уделяла красоте ногтей, а не заучиванию строф, и
всякий раз, когда мы репетировали сцену на балконе, я шепотом подсказывала
ей первые слова каждой реплики — все равно торчала на сцене с ветками
вместо рук.
В вечер премьеры Дженис особенно жестоко дразнила меня, насмехаясь над
коричневым гримом, и выхватывала листья из моих волос — сама-то она
выглядела куколкой с золотистыми косами и розовыми щеками, поэтому к сцене
на балконе у меня не только пропала охота подсказывать бездельнице, но
появилось жгучее желание как следует ее подставить. Когда Ромео спросил:
Так чем поклясться?
— я прошептала:
Тремя словами!
И Дженис
повторила как попугай:
Тремя словами! Желаю доброй ночи сотню раз!
, чем
совершенно сбила Ромео с толку, и сцена получилась скомканной.
Позже, изображая канделябр в спальне Джульетты, я заставила Дженис
проснуться рядом с Ромео и тут же выпалить:
Уж день давно, нет, милый,
уходи!
, что задало неверный тон всей нежной сцене. Нет нужды говорить, что
после спектакля Дженис гонялась за мной по всей школе, осатанело вопя, что
ночью сбреет мне брови. Поначалу я от души веселилась, но, в конце концов,
сестрица заперлась в школьном туалете и прорыдала целый час; даже мне стало
не до смеха.
Далеко за полночь, когда я в гостиной разговаривала с теткой Роуз, боясь
заснуть и рисковать бровями, вошел Умберто, неся на подносе бутылку кагора и
два бокала. Странно, но тетка даже не заикнулась, что мне еще рано пить
вино.
- Значит, тебе нравится эта пьеса? — спросила Роуз. — Ты,
похоже, знаешь ее наизусть.
- Не то чтобы нравится, — призналась я, пожав плечами и мелкими
глотками отпивая вино. — Просто она... застряла в голове и не идет из
мыслей.
Тетка медленно кивнула, смакуя кагор.
- Твоя мать тоже знала наизусть
Ромео и Джульетту
, была просто
одержима этой пьесой...
Я затаила дыхание, боясь спугнуть теткино настроение. Я ожидала услышать о
маме еще что-нибудь, но так и не дождалась. Тетка Роуз подняла глаза,
нахмурилась, кашлянула и сделала еще глоток. На том разговор и кончился. Это
было единственным, что Роуз сама, без расспросов, открыла мне о матери. Я из
мести ничего не сказала Дженис. Одержимость шекспировской пьесой осталась
маленькой тайной между мной и мамой, как и мой тайный страх умереть, как
мама, в двадцать пять лет.
Как только Пеппо высадил меня перед отелем
Чиусарелли
, я зашла в ближайшее
интернет-кафе, открыла
Гугл
и набрала
Лучано Салимбени
. От меня
потребовалось множество непростых трюков вербальной акробатики, чтобы
придумать сколько-нибудь подходящую фразу для поиска. Лишь спустя, по
меньшей мере, полтора часа досадных осечек с итальянским языком я узнала,
что, во-первых, Лучано Салимбени давно мертв, во-вторых, он был, как мы
говорим, плохим парнем, чуть ли не серийным убийцей, а в-третьих, состоял в
каком-то родстве с Евой-Марией Салимбени. В-четвертых, с автомобильной
аварией, в которой погибла моя мать, действительно было нечисто, и Лучано
Салимбени объявили в розыск с целью снятия свидетельских показаний по этому
делу.
Я распечатала все страницы, чтобы позже перечитать со словарем. Поиск мало
что дал сверх того, что Пеппо рассказал в склепе, но, по крайней мере, я
убедилась, что мой пожилой кузен ничего не придумал: около двадцати лет
назад в Сиене действительно находился на свободе опасный тип Лучано
Салимбени.
Я немного приободрилась, узнав, что он мертв. Значит, Лучано Салимбени ни
под каким видом не мог быть давешним занюханным преследователем в спортивном
костюме, который провожал меня из палаццо Толомеи, пожирая глазами пакет с
маминой шкатулкой.
Затем мне в голову пришло поискать
Глаза Джульетты
. Естественно, ни один
результат не имел ничего общего с легендарными сокровищами. Почти все ссылки
были околонаучными дискуссиями о значении глаз в творчестве Шекспира. Я
добросовестно прочитала пару отрывков из
Ромео и Джульетты
, пытаясь
разгадать их тайный смысл.
В твоих глазах страшнее мне опасность,
Ну, подумала я, если этот негодяй Лучано Салимбени действительно убил мою
мать из-за дорогостоящего артефакта под названием
Глаза Джульетты
, тогда
реплика Ромео — чистая правда: какова бы ни была природа этих
таинственных глаз, они потенциально опаснее любого оружия. Следующий отрывок
был сложнее, чем расхожая цитата:
Что в имени? То, что зовем мы розой, — И под другим названьем сохраняло б Свой сладкий запах! Вид с крепости Медичи открывался великолепный. Я видела не только
терракотовые крыши Сиены, раскаленные полуденным солнцем, но и, по меньшей
мере, на двадцать миль вокруг покатые холмы, вздымавшиеся застывшими
океанскими волнами всех оттенков зеленого и — вдалеке —
синеватого. Снова и снова я поднимала голову от чтения, упиваясь красотой
пейзажа в надежде, что он выгонит из моих легких застоявшийся воздух и
наполнит душу летом, и всякий раз, опуская голову и вновь принимаясь за
дневник маэстро Амброджио, я окуналась в мрачные события 1340 года.
Утро я провела в баре Малены на пьяцца Постьерла, листая ранние пьесы
Ромео
и Юлия
пера Мазуччо Салернитано и Луиджи Да Порто, написанные в 1476 и 1530
годах. Интересно было следить за развитием и усложнением сюжета; в
частности, Да Порто ввел литературные повороты в трагедию, основанную, по
заверению Салернитано, на реальных событиях.
В изложении Салернитано Ромео и Джульетта, вернее, Мариотто и Джианноцца,
жили в Сиене, причем их родители не враждовали. Они тайно обвенчались,
подкупив священника, но подлинная трагедия разыгралась, когда Мариотто убил
знатного горожанина и вынужден был отправиться в изгнание. А родители
Джианноццы, не зная, что их дочь уже обвенчана, потребовали от нее выйти
замуж за кого-то другого. В отчаянии Джианноцца упросила монаха составить
сильное снотворное зелье; эффект оказался столь велик, что ее безмозглые
родители поверили, что дочь умерла, да сразу ее и похоронили. К счастью,
монах смог вынести ее из склепа, после чего Джианноцца тайно отбыла на
корабле в Александрию, где Мариотто жил себе припеваючи. Однако посланец,
который должен был сообщить ему о снотворном зелье, был захвачен пиратами,
и, получив весть о смерти Джианноццы, Мариотто стремглав кинулся назад, в
Сиену, чтобы умереть подле жены. В городе он был схвачен солдатами и
обезглавлен. Джианноцца же провела остаток жизни в монастыре, промочив
слезами не один платочек.
Получалось, основными элементами этой оригинальной версии были тайное
венчание, изгнание Ромео, несуразный план со снотворным зельем, не достигший
цели посланец и возвращение Ромео в Сиену на верную гибель по получении
вести о смерти Джульетты.
Неожиданный поворот заключался, конечно, в том, что все предположительно
случилось в Сиене. Окажись Малена рядом, я бы спросила ее, знают ли об этом
сиенцы. Сильно подозреваю, что нет.
Интересно, что когда Да Порто спустя полвека взялся за этот сюжет, ему тоже
непременно хотелось добавить в пьесу реальности — например, назвать
Ромео и Джульетту настоящими именами, — но при этом он не решился
развернуть действие в Сиене и перенес его в Верону, сменив все фамилии,
— возможно, чтобы избежать мщения со стороны влиятельных кланов,
замешанных в трагедии.
По моему мнению, Да Порто написал куда более закрученную историю. Именно он
придумал бал-маскарад и сцену на балконе, и именно этот автор впервые ввел
двойное самоубийство. Единственное, мне не понравилось, что он заставил
Джульетту умереть, задержав дыхание. Но возможно Да Порто считал, что
аудитория не одобрит кровавую сцену — щепетильность, которой Шекспир,
к счастью, не страдал.
После Да Порто некто по имени Банделло решил написать третью версию, добавив
множество мелодраматических диалогов без значительного изменения основных
сюжетных линий, и после этого итальянцы к этой истории больше не обращались.
Трагедия попала сперва во Францию, а затем и в Англию, где получила
окончательную огранку на письменном столе Шекспира и обрела бессмертие.
Основная разница между тремя версиями и дневником маэстро Амброджио
заключалась в том, что в реальной истории участвовали три семьи, а не две.
Толомеи и Салимбени были враждующими кланами, как Монтекки с Капулетти, но
Ромео относился к роду Марескотти и, получается, семейная вражда здесь была
ни при чем. В этом отношении самая ранняя версия Салернитано ближе всего к
истине: трагедия разыгралась в Сиене, и семейства не враждовали между собой.
Позже, возвращаясь пешком из крепости, прижимая к груди дневник маэстро
Амброджио, я наблюдала за счастливыми людьми, по-прежнему ощущая, что нас
разделяет невидимая стена. Совсем рядом сиенцы гуляли, бегали трусцой или
ели мороженое, не ломая голову над событиями прошлого и, не тяготясь,
подобно мне, мыслью о своей чуждости этому миру.
Утром я крутилась перед зеркалом в ванной, примеряя серебряное распятие из
маминой шкатулки, и решила, что буду его носить. В конце концов, оно
принадлежало ей, и, оставив его среди бумаг, мама явно предназначила его
мне. Возможно, подумала я, оно каким-то образом защитит меня от проклятия,
обрекшего ее на безвременную гибель.
Я свихнулась? Может, и так. С другой стороны, безумие довольно многогранно.
Тетка Роуз, например, утверждала, что мир вообще находится в состоянии
постоянно флуктуирующего безумия и что невроз не болезнь, а факт жизни вроде
прыщиков — у одних больше, у других меньше, и только у ненормальных их
нет вообще. Эта замешенная на здравом смысле философия, утешавшая меня
раньше, помогла и сейчас.
Когда я вернулась в гостиницу, диретторе Россини кинулся ко мне, как курьер
из Марафона, сгорая от желания сообщить новости.
- Мисс Толомеи! Где вы были? Вы должны идти! Прямо сейчас! Графиня
Салимбени ждет вас в палаццо Публико! Идите, идите! — гнал он меня как
собаку, выпрашивающую объедки. — Нельзя заставлять ее ждать.
- Подождите, — указала я на два чемодана, демонстративно
выставленных посреди вестибюля. — Это же мои вещи!
- Да-да-да, их доставили секунду назад.
- Ну, так я поднимусь в номер и...
- Нет! — Диретторе
...Закладка в соц.сетях
