Жанр: Любовные романы
Джульетта
... Россини рывком открыл входную дверь и жестом
предложил мне выйти на улицу. — Вы должны идти сейчас же!
- Но я даже не знаю, куда идти!
- Санта Катарина! — Наверняка радуясь в глубине души очередной
возможности рассказать мне о Сиене, диретторе Россини вытаращил глаза и
отпустил дверь. — Идемте, я нарисую, как пройти.
Зайдя на Кампо, я словно оказалась внутри гигантской раковины-жемчужницы: по
окружности кромки располагались рестораны и кафе, а там, где обычно
находится жемчужина, в нижней точке наклонной пьяцца, возвышалось палаццо
Публико, здание, служившее городской ратушей уже шесть или семь веков.
Я постояла несколько секунд, впитывая многоголосый гул, звучавший под
куполом ярко-синего неба, летающих над головой голубей и шум фонтана из
белого мрамора с бирюзовой водой, прежде чем нахлынувшая сзади волна
туристов подхватила меня и увлекла за собой, бурля живейшим интересом к
красоте огромной величественной площади.
Рисуя плащ диретторе Россини заверил меня, что Кампо — красивейшая
площадь в Италии, и так думают не только сиенцы. Он уже сбился со счета,
сколько раз постояльцы со всех концов света — даже из Флоренции
— превозносили великолепие Кампо. Он, конечно, возражал, напоминая о
чужеземных красотах — есть же и в других местах чудесные уголки!
— но люди не желали слушать и упрямо стояли на своем: Сиена —
красивейший, чуть ли не единственный уберегшийся от влияния прогресса город
на земном шаре, и при виде такой убежденности могли он, диретторе Россини,
сомневаться, что сказанное про Кампо и в самом деле истина?
Я затолкала листки с чертежами в сумку и пошла к палаццо Публико. Здание
сразу бросалось в глаза из-за высокой Торре дель Манджия, описанной Россини
так подробно, что я подумала, уж не на его ли глазах возводили средневековую
колокольню. Лилия, как он ее назвал, гордый монумент женской чистоте, с
белым каменным цветком, вознесенным на высоком красном стебле. Интересно,
что построена колокольня без фундамента. Торре дель Манджия, заявил
диретторе, стоит более шести столетий, опираясь исключительно на милость
Божию и веру сиенцев.
Заслоняясь ладонью от солнца, я смотрела на колокольню, устремленную в
бесконечное голубое небо. Никогда еще не видела, чтобы девичью чистоту
прославлял явный фаллический символ высотой двести шестьдесят один фут. С
другой стороны, что я в жизни-то видела...
Ансамбль палаццо Публико и колокольни казался таким тяжелым, что площадь
словно просела под их весом. Диретторе Россини сказал, что в случае сомнений
надо представить, что у меня есть мяч и я кладу его на землю. В какой бы
точке Кампо я ни стояла, мячик, в конце концов, обязательно прикатится к
палаццо Публико. Образ показался мне завораживающим — может, виной
тому возникшая у меня в воображении картина мячика, скачущего по старинному
мощеному тротуару, или манера диретторе говорить драматическим шепотом, как
фокусник с четырехлетней аудиторией.
С возрастом палаццо Публико, как и любое правительство, разрослось.
Изначально это был просто зал для встреч девяти магистратов Сиены; сегодня
городская ратуша представляла собой огромный комплекс. Я вошла во внутренний
двор с ощущением, что за мной наблюдают, и не столько люди, сколько бледные
тени прошлых поколений, посвятивших свои жизни Сиене, этому маленькому
клочку земли. Исчезали города, но эта крошечная замкнутая вселенная,
казалось, будет существовать всегда.
Ева- Мария Салимбени ждала меня в зале Мира. Она сидела на скамье в центре,
глядя куда-то вверх, словно разговаривая с Богом. При виде меня она
отвлеклась от раздумий, и ее лицо осветила улыбка искренней радости.
- Вот ты и пришла, наконец! — воскликнула она, поднимаясь со
скамьи и целуя меня в обе щеки. — Я уже начала волноваться.
- Извините, что заставила себя ждать, но я не знала...
Ее улыбка служила подтверждением, что мне прощают все причины, какие я могла
бы найти себе в оправдание.
- Ты здесь, и это главное. Смотри, — широким жестом она указала
на огромные фрески, покрывавшие стены зала. — Ты видела когда-нибудь
что-то подобное? Наш великий маэстро Амброджио Лоренцетти написал их в конце
1330-х, а часть фрески над дверью закончил в 1340 году. Она называется
Доброе правление
.
Я обернулась посмотреть на фреску, о которой говорила Ева-Мария. Живопись
покрывала всю стену от пола до потолка; мастер наверняка работал на сложных
лесах с подмостками или даже на платформе, подвешенной к потолку. Левую
часть занимала мирная городская сцена — горожане, занятые своими
делами, — а в правой открывался широкий вид на окрестности Сиены за
городской стеной. У меня в голове что-то неслышно щелкнуло, и я поражение
переспросила:
- Вы сказали, это работа маэстро Амброджио?
- О да, — кивнула Ева-Мария, ничуть не удивившись, что мне
знакомо это имя. — Одного из величайших мастеров Средневековья. Он
написал эти фрески в ознаменование конца долгой вражды между двумя
семействами, Толомеи и Салимбени. В 1339 году, наконец, настал мир.
- Неужели? — Мне вспомнилось, как Джульетта и брат Лоренцо чудом
спаслись от головорезов Салимбени на дороге близ Сиены. — У меня
сложилось впечатление, что в 1340 году вражда между нашими предками была в
самом разгаре. По крайней мере, за городскими стенами.
Ева- Мария как-то неловко улыбнулась: либо ей понравилось, что я взяла на
себя труд ознакомиться с семейными преданиями, либо возмутило, что я
осмелилась возразить. Но она любезно согласилась с моей точкой зрения и
ответила:
- Ты права, примирение повлекло непредсказуемые последствия. Так всегда
бывает, когда вмешиваются бюрократы. — Она всплеснула руками: —
Если люди хотят воевать, их не остановишь. Если прекратить вражду в пределах
городских стен, они перенесут вражду в предместья и далее, где им все сойдет
с рук. Но, по крайней мере, в Сиене мятежи успевали вовремя пресечь. А все
почему?
Она взглянула на меня, словно предлагая угадать ответ, но я, разумеется, не
угадала.
- Потому что, — продолжила Ева-Мария, назидательно крутя
указательным пальцем у моего носа, — в Сиене всегда существовала
собственная милиция. Чтобы держать в рамках Салимбени и Толомеи, горожанам
Сиены пришлось научиться мобилизовываться и выдворять разбушевавшихся
смутьянов с городских улиц за считанные минуты. — Она уверенно
кивнула, как бы соглашаясь с собой. — Мне кажется, именно поэтому
противоречия до сих пор столь сильны. Эффективность нашей старой доброй
милиции заложила основу для создания Сиенской республики. Если хотите
обуздать плохих парней, вооружите хороших!
Я улыбнулась этому выводу, сделав вид, будто в этих скачках у меня нет
лошади. Еще не время было говорить Еве-Марии, что я не верю в силу оружия и
по личному опыту знаю, что так называемые хорошие парни на поверку ничуть не
лучше плохих.
- Мило, не правда ли? — кивнула на фреску Ева-Мария. —
Город в ладу с собой.
- Пожалуй, — согласилась я. — Хотя, должна сказать,
горожане что-то не ликуют от счастья. Смотрите, — я указала на молодую
женщину, стоявшую в кольце танцующих девушек словно в западне. — Она,
похоже, очень... Ну, не знаю... погружена в свои мысли.
- Может, она засмотрелась на свадебную процессию? — предположила
Ева-Мария, показав на вереницу людей, следовавших за невестой на лошади.
— И вспомнила о собственной потерянной любви?
- Она смотрит на барабан, — указала я. — Вернее, на
тамбурин. А остальные танцовщицы выглядят... зловеще. Смотрите, как они
окружили ее во время танца. Одна из них смотрит на ее живот... — Я
быстро взглянула на Еву-Марию, но по ее лицу ничего нельзя было прочитать.
— Или у меня разыгралось воображение?
- Нет, — тихо сказала она. — Маэстро Амброджио
действительно хотел привлечь к ней внимание. Он сделал группу танцующих
женщин больше всех остальных на фреске. Если присмотреться, лишь одна эта
девушка увенчана тиарой — вон, в прическе.
Я прищурилась и убедилась, что Ева-Мария не ошиблась.
- А известно, кто она?
Ева- Мария пожала плечами:
- Официально — нет, не известно. Но между нами... — Она
подалась ко мне и понизила голос: — Я думаю, она одна из твоих
прабабок, Джульетта Толомеи.
Меня настолько шокировало произнесенное ею имя — мое имя — и моя
же догадка, которую я высказала в телефонном разговоре Умберто, что я
выпалила:
- Как вы узнали?... Что это моя прабабка, я имею в виду?
Ева- Мария чуть не рассмеялась:
- Но это же очевидно! Иначе, зачем твоей маме называть тебя в ее честь?
Кроме того, она мне лично говорила, что вы ведете свой род напрямую от
Джульетты и Джианноццы Толомеи.
От ее уверенности я пришла почти в ужас. В голове образовался информационный
смерч.
- Я и не знала, что вы были знакомы с моей матерью, — тихо
проговорила я, гадая, отчего она не сказала мне раньше.
- Один раз она приезжала с визитом с твоим отцом, еще до свадьбы.
— Ева-Мария помолчала. — Она была очень молода, моложе, чем ты
сейчас. На празднике была сотня гостей, но мы весь вечер толковали о маэстро
Амброджио. Именно твои родители рассказали мне все, что я сейчас говорю. Они
были очень эрудированны, много знали об истории наших кланов. Как жаль, что
все так обернулось...
Минуту мы молчали. Ева-Мария смотрела на меня с кривой улыбкой, словно зная,
что у меня на языке раскаленным железом горит вопрос, но я не могла
заставить себя спросить: кем ей приходится преступный Лучано Салимбени и что
ей известно о гибели моих родителей?
- Твой отец считал, — продолжала Ева-Мария, нарушив неловкое
молчание, — что маэстро Амброджио зашифровал в этой фреске целую
историю, трагедию, о которой нельзя было открыто говорить. Смотри, —
указала она на фреску. — Видишь маленькую птичью клетку на верхнем
окне? Что, если я скажу тебе, что это здание — палаццо Салимбени, а
человек, которого можно разглядеть внутри, — сам Салимбени, восседает
на троне как король, и у его ног пресмыкаются люди, униженно умоляя ссудить
их деньгами?
Почувствовав, что этот разговор причиняет боль Еве-Марии, я твердо решила не
позволить прошлому разделить нас.
- Кажется, он у вас не в почете?
Она ответила с гримасой:
- О, это был великий человек. Но маэстро Амброджио его недолюбливал,
разве ты не замечаешь? Смотри, здесь свадьба, здесь танцует печальная
девица, а там — птичка в клетке. О чем говорят эти символы? — Я
не ответила, а Ева-Мария посмотрела в окно: — Мне было двадцать два,
когда я вышла за него. За Салимбени. Ему было шестьдесят четыре. По-твоему,
это неравный союз? — Она посмотрела мне в глаза, пытаясь прочесть мои
мысли.
- Не обязательно, — ответила я. — Вы же знаете, что моя
мать, например...
- Ну, а я вышла, — оборвала меня Ева-Мария. — Мне казалось,
он очень стар и скоро умрет. Зато он был богат, и теперь у меня красивый
дом. Ты обязательно должна приехать ко мне в гости в самое ближайшее время.
Озадаченная неожиданной откровенностью и последовавшим приглашением, я
ответила только:
- Да, конечно, с удовольствием.
- Отлично! — Она покровительственно положила руку мне на плечо.
— А теперь найди на фреске героя!
Я чуть не прыснула. Ева-Мария Салимбени была непревзойденным виртуозом в
искусстве менять тему.
- Ну же, — нетерпеливо сказала она, как учительница перед классом
ленивых детей. — Где здесь герой? На фресках всегда есть герой, это
закон жанра.
Я послушно принялась разглядывать фигуры.
- Кто угодно может быть им.
- Героиня в городе, — сказала Ева-Мария, ткнув пальцем в воздух.
— И очень печальна. Значит, герой должен быть?... Смотри! Слева
изображена жизнь в пределах городской стены. Посередине Порта Романа, южные
городские ворота, делят фреску на две части. А на правой стороне...
- О'кей, поняла, я уже вижу, — перебила я, оказываясь способной
ученицей. — Это парень на лошади, уезжающий из города.
Ева- Мария улыбнулась -не мне, а фреске.
- Красивый юноша, правда?
- Сногсшибательный. А почему на нем такая эльфийская шляпа?
- Он же охотник. Видишь, у него ловчий сокол, и он явно собирается его
пустить, но что-то его удерживает. Другой мужчина, более смуглый, который
идет пешком с ящиком с красками и кистями, что-то ему говорит, и наш молодой
красавец наклоняется назад в седле, чтобы расслышать.
- Может, пеший человек хочет, чтобы он остался в городе? —
предположила я.
- Может. Но что случится, если он останется? Смотри, что маэстро
Амброджио поместил прямо у него над головой, — виселицу! Малоприятная
альтернатива, не правда ли? — Ева-Мария улыбнулась. — Как ты
думаешь, кто он?
Я ответила не сразу. Если фреску написал тот самый маэстро Амброджио, чей
дневник я сейчас читаю, и если несчастная девушка в тиаре, окруженная
танцующими подругами, действительно моя прапрапра... Джульетта Толомеи,
тогда человек на лошади может быть только Ромео Марескотти. Но у меня не
было желания посвящать Еву-Марию в мои недавние открытия, равно как и
говорить об источнике моих знаний. В конце концов, она Салимбени. Поэтому я
лишь пожала плечами:
- Понятия не имею.
- А если я скажу тебе, что это Ромео из
Ромео и Джульетты
и что твоей
прабабкой была шекспировская Джульетта?
Я выдавила смешок.
- Но это же произошло в Вероне! К тому же Шекспир придумал своих
героев. Вот в фильме
Влюбленный Шекспир
...
-
Влюбленный Шекспир
?! — Ева-Мария взглянула на меня так,
словно я ляпнула непристойность. — Джульетта... — Она коснулась
ладонью моей щеки. — Поверь мне, это произошло здесь, в Сиене. Задолго
до Шекспира. Они изображены здесь, на этой стене. Ромео едет в изгнание, а
Джульетта готовится к свадьбе с человеком, которого не может полюбить.
— При виде выражения моего лица она улыбнулась и убрала руку. —
Не волнуйся. Когда ты приедешь ко мне в гости, мы вволю наговоримся об этих
печальных событиях. Что ты делаешь сегодня вечером?
Я отступила на шаг в надежде скрыть удивление от столь близкого знакомства
Евы-Марии с историей моего рода.
- Привожу в порядок балкон.
Ева- Мария и глазом не моргнула.
- Когда закончишь, я хочу, чтобы ты пошла со мной на очень хороший
концерт. Вот. — Она покопалась в сумочке и вынула входной билет.
— Программа прекрасная. Я сама выбирала, тебе понравится. В семь
часов. После концерта мы поужинаем, и я расскажу тебе о наших предках.
Когда вечером я шла к концертному залу, меня не оставляло какое-то щемящее
беспокойство. В этот погожий вечер город был наводнен счастливыми людьми, но
что-то мешало мне искренне разделить их беззаботную радость. Шагая по улице
и глядя себе под ноги, я постепенно разобралась и поняла причину своего
раздражения.
Мной манипулировали.
С самого приезда в Сиену люди наперебой указывали мне, что делать и что
думать, и больше всех Ева-Мария. Ей, видимо, казалось естественным, что ее
эксцентричные желания и непонятные планы должны определять мое поведение,
включая манеру одеваться, а теперь ей захотелось заставить меня и думать как
ей хочется. А если у меня нет желания обсуждать с ней события 1340 года, тем
хуже для меня, потому что выбора мне не оставили. Ну почему все так? Ева-
Мария — живой антипод тетки Роуз, которая настолько боялась сделать
что-нибудь не так, что вообще ничего не делала. Может, меня тянет к Еве-
Марии, потому что все предостерегают меня от общения с Салимбени?
Подначивать — всегда было излюбленным методом воспитания Умберто.
Вернейший способ заставить меня якшаться со старинным врагом — сказать
мне бежать от него как от чумы. Не иначе от Джульетты унаследовала.
Ну, так вот: пора Джульетте сменить амплуа на что-нибудь более рациональное.
Президенте Макони сказал: Салимбени только могила исправит. Кузен Пеппо
верит, что причина всех бед клана Толомеи кроется в старинном проклятии.
Похоже, это справедливо не только для неспокойного Средневековья — и в
наши дни по Сиене бродит призрак предполагаемого убийцы Лучано Салимбени.
С другой стороны, может, именно из-за предрассудков старинная семейная
междоусобица длится веками? Может, неуловимый Лучано неповинен в смерти моих
родителей, а заподозрили его из-за принадлежности к враждебному клану?
Неудивительно, что он залег на дно. Там, где вас могут обвинить
исключительно из-за фамилии, палач не будет терпеливо дожидаться окончания
суда.
Чем больше я об этом думала, тем больше чаша весов склонялась в пользу Евы-
Марии. В конце концов, именно она больше всего хотела доказать, что,
несмотря на фамильную распрю, мы можем быть друзьями. И если это правда, я
не должна строить из себя зануду, отравляющую другим веселье.
Концерт проходил в музыкальной академии Чигиана в палаццо Чиги-Сарацини, как
раз через улицу от парикмахерской Луиджи. Я прошла через арку, выходившую во
внутренний двор с галереей и старым колодцем посередине. Рыцари в сверкающих
доспехах, подумала я, вытягивали бадьи с водой из этого колодца для своих
боевых коней. Под каблуками босоножек каменные плитки, сглаженные лошадиными
подковами и колесами повозок, были очень ровными. Здание показалось мне не
слишком большим и не чересчур внушительным. От него веяло спокойным
достоинством. Все происходящее за пределами этого квадратного двора, где
словно остановилось время, как-то сразу теряло свою важность.
Пока я стояла там, восхищенно разглядывая мозаичный потолок галереи,
билетерша подала мне брошюру и указала вход в концертный зал. Поднимаясь по
лестнице, я полистала книжечку, думая, что это программа концерта, но
оказалось, что я держу в руках краткую историю здания на нескольких языках.
Английская версия начиналась так:
Палаццо Чиги-Сарацини, один из красивейших дворцов Сиены,
изначально принадлежало семье Марескотти. Центральная часть палаццо очень
старая. В Средние века Марескотти пристроили к ней оба крыла и, как многие
влиятельные сиенские кланы, возвели высокую башню. Именно с нее в 1260 году
под звуки тамбурина объявили о победе при Монтеаперти
. Я остановилась на середине лестницы, чтобы перечитать отрывок. Если это
правда, и я не путаю имена из дневника маэстро Амброджио, тогда в здании, на
лестнице которого я сейчас стою, в 1340 году жил Ромео Марескотти.
Только когда спешащие на концерт зрители стали раздраженно протискиваться
мимо, я очнулась и пошла вверх. Ну и что, если тут жил Ромео? Нас с ним
разделяют почти семьсот лет, и у него была своя Джульетта. Несмотря на новую
одежду и прическу, я по-прежнему всего лишь неуклюжее долговязое потомство
самого прелестного создания, которое когда-либо украшало землю.
Как хохотала бы Дженис, узнай она о моих романтических бреднях!
Приплыли,
— сказала бы она. — Джулс снова втюрилась в мужика, которого ей
не получить!
И была бы права. Но ведь иногда недоступные мужчины — самые лучшие!
Курьезная одержимость историческими личностями пробудилась во мне в девять
лет. Все началось с президента Джефферсона. Другие девочки, включая Дженис,
оклеивали стены постерами всяких поп-цыпочек с оголенными животами, а я свою
комнату превратила в святилище любимого отца-основателя. После долгих
мучений я научилась каллиграфически выводить
Томас
и даже вышила огромную
букву Т на подушке, в обнимку с которой засыпала каждый вечер. К сожалению,
Дженис нашла мой тайный альбом и пустила его в классе по рядам. Помнится,
все выли от хохота над моими невообразимыми рисунками, как я стою у
Монтичелло
[24] в фате и
свадебном платье рука об руку с очень мускулистым президентом Джефферсоном.
После этого все называли меня не иначе как Джефф, даже учителя, не
подозревавшие, откуда взялось это прозвище, и не замечавшие, как я
вздрагиваю, когда меня вызывают к доске. В конце концов, я вообще перестала
поднимать руку и пряталась за распущенными волосами на задней парте,
надеясь, что меня не заметят.
В старших классах с подачи Умберто я заболела античностью. Мои фантазии
перескакивали со спартанца Леонида на римлянина Сципиона и даже —
недолго — на императора Августа, пока я не узнала оборотную сторону
этой их античной романтики. К колледжу я уже настолько глубоко продвинулась
в истории, что моим героем стал безымянный пещерный человек из русских
степей, охотящийся на мохнатых мамонтов и наигрывающий однообразные
мотивчики на костяной флейте при полной луне в одиночестве.
Единственной, кто углядел в моих бойфрендах нечто общее, была все та же
Дженис.
- Жаль только, — сказала она однажды вечером, когда мы пытались
уснуть в палатке в саду, и она вытянула из меня все секреты в обмен на
карамельки, которые вообще-то были мои, — что все они мертвее
мертвого.
- Неправда! — запротестовала я, уже жалея, что рассказала ей обо
всем. — Выдающиеся личности бессмертны!
Дженис только фыркнула.
- Может, и так, но кто захочет целоваться с мумией?
Как ни старалась моя сестрица, я все же испытала — не наваждение, но
лишь привычный легкий трепет, узнав, что нагрянула домой к призраку Ромео.
Единственное условие для продолжения наших высоких отношений — чтобы
он оставался таким, как есть, то есть мертвым.
В концертном зале царила Ева-Мария, окруженная мужчинами в темных костюмах и
женщинами в сверкающих платьях. Это был высокий зал цвета молока и меда,
сверкавший элегантной позолотой. Для слушателей поставили примерно двести
кресел, и, судя по числу собравшихся, свободных мест остаться было не
должно. На сцене оркестранты настраивали инструменты, и, по-моему, нам
угрожало пение крупной дамы валом платье, затесавшейся среди музыкантов. Как
почти везде в Сиене, здесь не было ничего оскорблявшего глаз современностью,
кроме одинокого бунтаря-подростка, явившегося в кроссовках и клетчатых
штанах.
Едва я вошла, Ева-Мария подозвала меня царственным мановением длани.
Приблизившись к группе людей, я расслышала, что она представляет меня своей
свите, обильно употребляя прилагательные в превосходной степени, которых я
вовсе не заслуживала. Через пару минут я уже была накоротке с
хот-догами
сиенской культуры, в том числе президентом банка Монте Паски, расположенного
в палаццо Салимбени.
- Монте Паски, — объяснила Ева-Мария, — крупнейший меценат
Сиены. Все, что сейчас нас окружает, было бы невозможно без финансовой
поддержки ассоциации.
Президент банка посмотрел на меня с легкой улыбкой, как и его жена, цепко
повисшая на руке супруга. Элегантность дамы затмевала ее возраст, и хотя я
тщательно оделась для торжественного вечера, при взгляде на мадам поняла,
что мне предстоит еще многому научиться. Банкирша даже шепнула это своему
мужу — по крайней мере, мне так послышалось.
- По мнению моей супруги, вы этому не верите, — не без скрытого
вызова пошутил президент. Акцент и некоторая театральность делали его речь
похожей на декламацию лирических песен. — Возможно, мы производим
впечатление... — секунду он подбирал слово, — слишком гордых
собой?
- Не совсем так, — ответила я. Щеки у меня горели от пристального
внимания собравшихся. — Мне лишь показалось парадоксальным, что
существование дома Марескотти зависит от щедрости Салимбени.
Президент отметил мою логику легким кивком, словно соглашаясь, что высокие
эпитеты Евы-Марии вполне оправданны.
- Да, это парадокс.
- Мир вообще полон парадоксов, — произнес кто-то у меня за
спиной.
- Алессандро! — игриво воскликнул президент банка, внезапно
переменив тон. — Вы обязательно должны познакомиться с синьориной
Толомеи. Она невероятно... сурова ко всем нам. Особенно к вам.
- Не сомневаюсь! — Алессандро взял мою руку и поцеловал с
наигранной галантностью. — В противном случае мы бы не поверили, что
она Толомеи. — Он взглянул мне прямо в глаза, прежде чем отпустить
руку. — Не так ли, мисс Джейкобе?
Это был странный момент. Алессандро явно не ожидал встретить меня на
концерте, и его реакция была неприятна и мне, и ему самому. Но я не виню его
за допрос с пристрастием — в конце концов, я ему не перезвонила, после
того как он заходил в гостиницу три дня назад. Все это время его визитка
лежала на моем письменном столе, как плохое предсказание из китайского
печенья, и лишь сегодня утром я наконец разорвала ее надвое и бросила в
мусорную корзину, расс
...Закладка в соц.сетях
