Жанр: Любовные романы
Джульетта
...одбородок.
— Правду он говорит?
- Будь ты проклят! — крикнула она, пытаясь оттолкнуть его руку.
— Мы муж и жена! Лучше убей меня, чтобы мне возлечь с ним в одной
могиле так же, как я была с ним на брачном ложе!
Хватка Салимбени стала стальной.
- Вот как? А поклянешься его душой? Если солжешь, он уже сегодня ночью
будет в аду.
Джульетта посмотрела на Ромео, умирающего, жалкого, лежащего перед ней на
земле, и отчаяние стиснуло ей горло, не позволив больше говорить — и
лгать.
- Ха! — с торжеством выпрямился Салимбени. — Значит, этот
цветочек ты все-таки не сорвал, пес! — Он еще раз пнул Ромео, не
обращая внимания на стоны своей жертвы и всхлипывания девушки, молившей его
перестать. — Больше не сорвешь. — Он извлек из-под котарди
кинжал Ромео и вынул из ножен.
Медленным, каким-то сладострастным движением Салимбени погрузил кинжал с
орлом в живот законного хозяина и выдернул.
- Нет! — закричала Джульетта, рванувшись вперед так сильно, что
ее не смогли удержать. Бросившись к Ромео, она обняла возлюбленного,
отчаянно желая сопровождать его туда, куда он уходил, и не оставаться здесь.
Но Салимбени, устав от мелодраматических сцен, оттащил ее за волосы.
- Тихо! — рявкнул он, отвешивая пощечины, пока она не замолчала.
— Этот вой никому не поможет. Держись с достоинством — вспомни,
что ты Толомеи! — Затем, не дав девушке опомниться, Салимбени стянул
кольцо с ее пальца и швырнул на землю, где лежал Ромео. — Вот и все
твои клятвы. Радуйся, что легко отделалась.
Сквозь завесу окровавленных волос Джульетта смотрела, как стражники подняли
тело Ромео и швырнули его вниз, в усыпальницу Толомеи, как мешок с зерном в
амбар. Но она уже не видела, как захлопнули дверь и плотно задвинули засов.
От ужаса она забыла дышать, и милосердный ангел, наконец, закрыл ей глаза и
позволил упасть в объятия спасительного безразличия.
V.II
И добродетель стать пороком может, Когда ее неправильно приложат. Наоборот, деянием иным Порок мы в добродетель обратим. С башни Манджия полумесяц Кампо выглядел как рука с веером игральных карт
рубашкой вверх. Хороший символ для города, где столько тайн. Кто бы мог
подумать, что в таком прекрасном месте могут процветать типы вроде зловещего
мессира Салимбени, если, конечно, им ничто не препятствует?
В дневнике маэстро Амброджио не было ничего, что позволило бы предположить
наличие у Салимбени хоть каких-то достоинств, вроде щедрости Евы-Марии или
очарования Алессандро, но даже если он обладал таковыми, это ничего не
меняло. Он жестоко расправился со всеми, кого любила Джульетта, за
исключением монаха Лоренцо и ее сестры Джианноццы.
Большую часть ночи я вытирала слезы, читая о злоключениях юных влюбленных.
Тощая стопка оставшихся страниц не оставляла надежды. Боюсь, Ромео с
Джульеттой не прожили мирно и счастливо до самой старости; не литературные
пируэты, но суровая реальность превратила их жизнь в трагедию. Ромео, судя
по всему, мертв — заколот в живот моим кинжалом! — а Джульетта в
руках подлого врага. Осталось узнать, умрет ли она тоже до окончания
дневника.
Возможно, поэтому я была не в лучшем настроении, стоя в девять утра на верху
башни Манджия в ожидании своего Ромео на мотоцикле. Или меня не оставляло
беспокойство, потому что я отлично знала, что не должна была приходить?
Какая женщина согласится на свидание с незнакомцем на смотровой площадке
высоченной башни? И какой мужчина проводит ночи в шлеме с опущенным щитком,
общаясь с людьми посредством теннисных мячей?
Но я пришла.
Ибо если этот таинственный байкер и впрямь потомок средневекового Ромео, я
просто обязана посмотреть, как он выглядит. Прошло больше шести сотен лет с
тех пор, как наши предки были разлучены при жестоких обстоятельствах, но до
сих пор их трагический роман остается одной из величайших поэм о любви.
Как могла я оставаться равнодушной, когда вдруг появился самый важный (для
меня) исторический персонаж! С той самой минуты, как маэстро Липпи впервые
просветил меня насчет существования современного Ромео Марескотти, любящего
вино, искусство и ночную Сиену, я втайне мечтала о встрече, но когда
получила просьбу о свидании — вполне осязаемую, выведенную красными
чернилами и с лихо закрученной подписью, — меня охватило волнение,
сильно смахивавшее на тошноту. Такую тоскливую дурноту ощущаешь, предавая
кого-то, чье доброе мнение о тебе страшно не хочется терять.
Этот кто- то, поняла я, сидя на амбразуре, откуда открывался до боли
прекрасный и восхитительно надменный вид на город, был Алессандро. Да, он
Салимбени, и нет, он не любит Ромео, но его редкая гостья -улыбка —
была такой искренней и заразительной, что я не могла ее забыть.
Но это просто смешно! Мы знакомы всего неделю, и большую часть времени
готовы были вцепиться друг другу в глотки, активно подстрекаемые моей
предубежденной родней. Даже Ромео и Джульетте не пришлось изначально
преодолевать такой вражды! Но госпожа история, при всей своей любви к
повторам, хоть и заставила нас плясать под дудку Шекспира, но произвела
кардинальную перестановку ролей в любовном треугольнике.
Снисходительно признав влюбленность в Алессандро, я сразу начала жалеть
Ромео. По словам кузена Пеппо, он уехал на чужбину, спасаясь от гонений,
вынудивших его мать покинуть Сиену. Какова бы ни была цель его возвращения,
он сильно рисковал, предложив мне встретиться на башне Манджия. За одно это
я должна быть ему благодарна.
Даже если он окажется не ровней Алессандро, я дам ему шанс за мной
поухаживать (если у него возникнет желание) и не буду упрямо закрывать свое
сердце, как Джульетта от Париса после знакомства с Ромео. А может, я
опережаю события и все, чего он хочет, — просто поговорить? Если дело
обстоит так, это будет, честно говоря, огромным облегчением.
Услышав, наконец, шаги на лестнице, я поднялась с каменной амбразуры и
пригладила платье одеревеневшими руками, приготовившись к квазилегендарному
свиданию. Мне пришлось подождать, пока герой поднимался по длинной винтовой
лестнице. Стоя на площадке с твердым намерением почувствовать симпатию, я
невольно обратила внимание, что, судя по тяжелому дыханию и сделанным через
силу последним шагам, я была в гораздо лучшей форме, чем Ромео.
Наконец мой запыхавшийся преследователь появился, обмахиваясь шлемом, с
кожаным костюмом, перекинутым через руку, и я перестала что-либо понимать.
Это была Дженис.
Мне трудно сказать, в какой именно момент в наших отношениях наметилось
потепление. В детстве мы жить не могли без ссор, но так бывает у большинства
людей и, однако, почти все достигают зрелости, не утратив расположения брата
или сестры.
Но на всякое правило есть свое исключение. Я не могу вспомнить, когда в
последний раз обнимала свою сестру или вела с ней разговор, не перешедший в
ребяческую перебранку. Всякий раз при встрече мы снова превращались в
восьмилетних, затевая привычную (самую примитивную) форму спора. От
выражений типа
Потому что я так сказала!
или
Я первая взяла!
большинство
людей отвыкают как от пустышки, но для нас с Дженис это были краеугольные
камни философии наших отношений.
Тетка Роуз придерживалась мнения, что со временем все образуется, если
поровну распределять любовь и конфеты. Всякий раз, когда мы обращались с ней
с просьбой нас рассудить, она обычно не дослушивала до конца — дел у
нее других нет, что ли, — и выдавала стандартные рецепты: поделиться
либо не ссориться.
Ну, хватит! — говорила она, протягивая руку к хрустальной вазочке с
шоколадными крендельками, стоявшей на тумбочке, чтобы легко было доставать с
кресла. — Будьте умницами! Джули, не ссорься с Дженис и одолжи ей все,
что она хочет: книгу, куклу, пояс, сумку, шляпу, туфли, чтобы, наконец, в
доме наступила тишина. Бога ради!
Мы уходили восвояси с нерешенными проблемами, и Дженис давилась от смеха над
моим поражением и собственным незаслуженным триумфом. Сестра вечно зарилась
на мои вещи, потому что ее собственные ломались или становились старыми, и
ей было проще присвоить мои, чем обзавестись деньгами и пойти купить новые.
Вот мы и уходили от кресла после очередного перераспределения имущества,
когда я лишалась своих вещей, получив взамен черствый шоколадный кренделек
из вазы. При всех своих разглагольствованиях о честности тетка Роуз была
вечным генератором плохих нечаянных последствий; весь адский путь моего
детства вымощен ее благими намерениями.
В старших классах я уже не искала у нее помощи, а бежала на кухню и
жаловалась Умберто, который, сколько помню, вечно точил ножи под очередную
оперу, включенную на полную мощность. Всякий раз, когда у меня исторгался
старый как мир вопль:
Так нечестно!
, он отвечал:
А кто тебе сказал, что в
жизни все честно?
И когда я немного успокаивалась, спрашивал:
Так что ты
хочешь, чтобы я сделал?
Став старше и умнее, я поняла, что правильный ответ на этот вопрос звучит
так:
Ничего, я сама справлюсь
. Я бегала к Умберто не затем, чтобы он
проучил Дженис, хотя это было бы неплохо, а потому, что он не боялся по-
своему заверить меня, что я лучше ее и заслуживаю от жизни большего.
Подразумевалось, что добиваться этого я должна сама. Жаль только, что он ни
разу не сказал мне как.
Всю жизнь я бегала, поджав хвост в поисках шанса, которые Дженис не сможет
перехватить или испортить, но где бы я ни закапывала мои сокровища, она
всегда разнюхивала заначки и умела изгадить все так, что оставалось только
выбросить. Если я берегла новые шелковые балетки для гала-концерта, то,
открыв коробку, обнаруживала, что сестрица уже их надевала, оставив завязки
запутанными, а однажды, когда я принесла домой коллаж фигуристов, над
которым трудилась в школе несколько недель, сестрица тут же приклеила сверху
картонного Биг-Берда из
Улицы Сезам
.
Не важно, как далеко я уходила или сколько тухлятины разбрасывала, чтобы
сбить погоню со следа, младшая сестра вечно прибегала за мной с высунутым
языком и скакала вокруг с игривым лукавством, оставляя свой еще горячий
номер два
на моем пути.
На верхней площадке башни Манджия все вспомнилось мне разом — все
бесчисленные причины ненавидеть Дженис, словно кто-то запустил слайд-шоу
плохих воспоминаний в моей голове, и меня впервые в жизни затрясло от
бешенства.
- Сюрприз! — сказала сестрица, уронив кожаный костюм и шлем и
разводя руки, как актриса на поклоне.
- Какого черта ты здесь делаешь? — прошипела я срывающимся
голосом. — Так это ты разъезжала за мной на этом дурацком мотоцикле? И
письмо... — Я выхватила записку из сумочки, смяла в комок и швырнула в
нее. — За идиотку меня принимаешь?
Дженис с ухмылкой упивалась моей яростью.
- Но ты же приперлась на эту башню! Ой! — Она скорчила гримасу
фальшивого сочувствия, которую усвоила с пяти лет. — Я угадала? Ты
правда думала, что я Ромео?
- Так, — сказала я, стараясь оборвать ее смех. — Пошутила,
и хватит. Не зря прилетела, значит. А теперь прошу меня извинить. Чем с
тобой оставаться, лучше сунуть голову в биде.
Я сделала шаг, чтобы обойти ее и спуститься вниз по лестнице, но Дженис живо
загородила дверь.
- Ну, нет, — прошипела она. Гримаса сочувствия превратилась в
злобную мину. — Сначала отдай мне мою долю!
Я вытаращила глаза:
- Что-что?
- То-то, — сказала она. Ее глаза подозрительно заблестели. Не
знай я сестрицу, решила бы, что она для разнообразия прикидывается
потерпевшей стороной. — Я без гроша. Банкрот я.
- Ну, так позвони по
горячей линии
помощи миллионерам, —
съязвила я, невольно копируя сестрицу. — Ты же вроде недавно
унаследовала состояние от человека, которого мы оба хорошо знали?
- Ха-ха! — Дженис криво улыбнулась. — Золотые горы от
тетушки Роуз с ее триллионами!
- Вот и не скули, — огрызнулась я. — Насколько я помню, ты
сорвала джекпот. Если тебе мало, обращайся к кому побогаче. — Я
двинулась к лестнице, не собираясь отступать. — Отошла. С. Моей.
Дороги, — чеканя каждое слово, сказала я, и — поразительно!
— Дженис подчинилась.
- Гляньте на нее! — с издевкой бросила она, когда я прошла мимо.
Не знай я мою сестрицу, приняла бы выражение ее глаз за зависть. —
Принцесса в изгнании!
Я побежала вниз по лестнице, не утруждая себя ответом. Было слышно, как
Дженис торопливо подобрала свои причиндалы и поскакала за мной. Всю винтовую
лестницу она бежала сзади, крича сперва сердито, потом огорченно, а у
подножия башни в ее голосе прорезались такие непривычные нотки, как
отчаяние.
- Подожди! — вопила она, используя мотоциклетный шлем в качестве
буфера, когда налетала на кирпичную стену. — Нам надо поговорить!
Остановись! Джулс! Я серьезно!
Но я не собиралась останавливаться. Если у Дженис действительно было что
сказать, почему она сразу не раскололась? Для чего эти выкрутасы на байке и
красные чернила? Для чего сейчас было тратить добрых пять минут на
кривлянье? Если, как проговорила сестрица в своем куцем монологе, она уже
умудрилась промотать наследство, я вполне могу понять ее настроение, но это,
черт побери, не мои проблемы!
Спустившись, я решительным шагом пересекла Кампо, оставив Дженис морочить
голову себе самой.
Дукати монстр
стоял перед палаццо Публико, как лимузин
у Киноакадемии на церемонии вручения
Оскара
, и трое крепких полицейских в
темных очках нетерпеливо поджидали крупно попавшего байкера.
Эспрессо- бар Малены был единственным местом, где Дженис меня не сразу
найдет, рассудила я. Если вернуться в гостиницу, уже через несколько минут
под балконом послышится рев мотоцикла, описывающего восьмерки у фонаря.
Поэтому я буквально бегом побежала по пьяцца Постьерла, оборачиваясь каждые
десять шагов, чтобы убедиться в отсутствии мотопогони. Горло все еще
стискивал гнев. Когда я ворвалась в бар, с грохотом хлопнув дверью, Малена
встретила меня громким смехом:
- Dio mio, что с тобой? Ты как будто выпила слишком много кофе!
Видя, что я не в силах отвечать, она повернулась и налила в высокий бокал
воды из-под крана. Пока я пила, она облокотилась на стойку, не скрывая
любопытства.
- Тебе кто-то... досадил? — спросила она. Выражение ее лица
говорило, что, если дело в этом, у нее есть еще несколько двоюродных
братьев, кроме Луиджи-парикмахера, которые будут просто счастливы мне
помочь.
- Ну... — начала я, не зная, как продолжать. Оглянувшись, я с
облегчением убедилась, что в баре почти пусто, а немногочисленные посетители
заняты своими разговорами.
Такой возможности я ждала с той минуты, как Малена вчера упомянула семью
Марескотти.
- Скажите, я правильно расслышала, — бросилась я как в воду
головой, не дав себе времени на колебания, — что ваша фамилия
Марескотти?
Вопрос вызвал у Малены широкую улыбку.
- Certamente! Я урожденная Марескотти. Теперь я замужем, но здесь,
— прижала она ладонь к сердцу, — я всегда останусь Марескотти.
Ты уже видела палаццо?
Я кивнула со сдержанным восхищением, сразу вспомнив о весьма мучительном
концерте, который посетила два дня назад с Евой-Марией и Алессандро.
- Прекрасный дом. Я тут думала... Мне кое-кто сказал... —
Замявшись, я почувствовала, что краснею. Как бы ни сформулировала свой
следующий вопрос, я все равно выставлю себя круглой дурой.
Видя мое волнение, Малена ловко выудила из-под прилавка бутылку чего-то
домашнего и щедро плеснула мне в бокал.
- Вот, — сказала она. — Особый рецепт Марескотти. Сразу
повеселеешь. Чин-чин.
- Но сейчас только десять утра, — запротестовала я, совершенно не
желая пробовать мутную жидкость непонятного состава.
- Ба! — сказала Малена. — Может, в Фирензе и десять утра...
Честно проглотив самую отвратительную бурду, какую мне доводилось пробовать
с тех пор, как Дженис оставила бродить самодельное пиво у себя в шкафу, я
отважилась спросить:
- А у вас есть родственник по имени Ромео Марескотти?
Перемена, произошедшая в Малене, когда она поняла мой вопрос, была почти
невероятной. Из лучшего друга, приналегшего на стойку, чтобы выслушать мои
проблемы, она превратилась в мегеру, которая выпрямилась с возмущенным
фырканьем и резко заткнула бутылку.
- Ромео Марескотти, — сказала она, забирая мой пустой бокал и
протирая стойку хлестким движением полотенца, — мертв. — Когда
она подняла на меня взгляд, еще секунду назад лучившийся добротой, я увидела
в ее глазах боль и подозрение. — Он был моим двоюродным братом. А что?
- О-о. — Разочарование тяжелым камнем упало в желудок, вызвав
странное головокружение. Или это все фамильный ликерчик? — Извините,
ради Бога, зря я... — Вряд ли сейчас стоило говорить о том, что мой
кузен Пеппо подозревал Ромео во взломе и краже из музея. — Просто
маэстро Липпи, художник, сказал, что знаком с ним...
Малена фыркнула с явным облегчением.
- Маэстро Липпи, — сказала она, понизив голос и покрутив пальцем
возле уха, — разговаривает с призраками. Он... — Она поискала
подходящее слово, но ничего не придумала.
- Есть еще один человек, — продолжала я, подумав, что надо решить
этот вопрос раз и навсегда. — Глава службы безопасности Монте Паски,
Алессандро Сантини. Вы его знаете?
Глаза Малены широко раскрылись от удивления, но тут же сузились.
- Сиена — маленький город, — сказала она, и по ее тону я
поняла — где-то здесь зарыта вонючая крыса.
- А для чего, как вы считаете, — тихо спросила я, надеясь, что
мои вопросы не разбередят старую рану, — кому-то нужно повсюду
трубить, что ваш кузен Ромео жив?
- Он так сказал? — Малена пристально смотрела мне в лицо, и во
взгляде читалось больше недоверия, чем печали.
- Долго объяснять, — уклончиво ответила я. — В общем, это я
его спросила о Ромео, потому что я... Джульетта Толомеи.
Я не рассчитывала, что Малена поймет связь между этим именем и Ромео
Марескотти, но шок на ее лице свидетельствовал, что она прекрасно знает, кто
такая Джульетта Толомеи — и нынешняя, и историческая. Переварив этот
неожиданный поворот, она отреагировала очень мило: протянула руку и легонько
ущипнула меня за нос.
- Я знала, что ты не просто так ко мне пришла. — Она помолчала,
словно ей хотелось что-то сказать, но она знала, что не должна этого делать.
— Бедная Джульетта, — сказала она, наконец, с сочувственной
улыбкой. — Мне хотелось бы подтвердить, что он жив, но я не могу.
Разговор с Маленой заставил начисто забыть о Дженис, поэтому для меня стало
неприятным сюрпризом наткнуться на нее сразу на выходе. Сестрица подпирала
стенку, как ковбой, убивающий время до открытия салуна.
Увидев ее, сияющую торжеством — выследила меня! — я сразу
вспомнила мотоцикл, письмо, башню, ссору, вздохнула и пошла в другую
сторону, мало заботясь, куда иду, лишь бы она за мной не увязалась.
- Что у тебя с этой перезрелой красоткой? — Дженис едва не
запуталась в собственных ногах, пытаясь меня нагнать. — Хочешь
заставить меня ревновать?
Я так устала от нее, что остановилась посреди пьяцца Постерла, резко
повернулась и заорала на нее:
- Тебе что, по буквам повторить? Отвяжись от меня!
За прожитые вместе годы я много чего говорила сестрице, случалось, и
похлеще, но, видимо, в отсутствие, простите за каламбур, привычной почвы под
ногами мой ответ попал ей камнем в лоб и, на долю секунды она опешила
— можно сказать, чуть не заплакала.
С отвращением отвернувшись, я пошла дальше, но сестрица не отставала,
ковыляя на своих высоченных каблуках и то и дело спотыкаясь на булыжной
мостовой.
- Ладно! — крикнула она, расставив руки для равновесия. —
Извиняюсь за мотоцикл, о'кей? И за письмо извиняюсь, о'кей? Я не знала, что
ты так к этому отнесешься. — Видя, что я не отвечаю и не
останавливаюсь, она застонала и побежала за мной, прихрамывая на обе ноги.
— Джулс, я знаю, что ты бесишься, но нам, правда, надо поговорить.
Помнишь завещание тетки Роуз? Оно фальши... Ай-й!
Должно быть, она подвернула ногу, потому что, когда я обернулась, Дженис
сидела посреди улицы, держась за щиколотку.
- Что ты сказала о завещании? — спросила я, медленно подходя на
несколько шагов.
- Ты прекрасно слышала, — мрачно буркнула она, разглядывая
сломанный каблук. — Оно оказалось подложным. И я решила, что это твоих
рук дело, поэтому не объявилась сразу по приезде, но так и быть, допускаю,
скрепя сердце, что ты тут ни при чем.
У моей противной сестрицы неделя тоже выдалась не сахар. Для начала,
рассказывала она, хромая рядом, забросив руку мне на шею, она обнаружила,
что наш семейный адвокат мистер Гэллахер на самом деле им не был. Как ей это
удалось узнать? А объявился настоящий Гэллахер. Во-вторых, завещание,
которое лжеадвокат отдал нам на похоронах, оказалось фикцией. Тетке Роуз
давно уже нечего было кому-то оставлять — наследник автоматически
получал только ее долги. В-третьих, на следующий день после моего отъезда в
дом явились два полицейских и страшно наорали на нее за то, что она сорвала
желтую ленту. Какую еще желтую ленту? Ну, ленту, которой оклеили здание,
ведь внутри находилось место преступления.
- Место преступления? — Несмотря на палящее солнце, у меня по
спине пробежал холодок. — Тетку Роуз что, убили?!
Дженис пожала плечами, насколько позволяла ее неустойчивая поза.
- Кто знает. На теле было много синяков, хотя она и умерла во сне.
- Дженис! — Мысли закружились вихрем, но больше всего мне
хотелось отчитать сестрицу за легкомыслие. Неожиданная новость, что кончина
тетки Роуз могла не быть мирной и естественной, как описывал Умберто, петлей
сдавила горло, едва не задушив.
- Что? — яростно ответила она. — Ты думаешь, очень весело
целую ночь сидеть в комнате для допросов и... отвечать, действительно ли...
— она едва смогла выговорить, — я любила ее?
Я пристально посмотрела на профиль Дженис, не припоминая, когда в последний
раз видела ее плачущей. С размазанной тушью и в испачканной при падении
одежде она выглядела почти нормальным человеком и плакала, скорее всего, от
боли в ноге и немного от тоски по тетке и накопившегося разочарования.
Сообразив, что для разнообразия могу побыть в роли лидера, я перехватила ее
покрепче и попыталась переключить внимание с бедной тети Роуз на насущные
проблемы.
- Не поняла, а куда смотрел Умберто?
- Ха! — Слезы у Дженис сразу высохли. — Ты хочешь сказать,
Лучано? — Она взглянула на меня, проверяя, достаточно ли я шокирована.
— Хорошо, что спросила. Старый добрый Берди оказался нелегальным
эмигрантом, головорезом, гангстером — выбирай. Все эти годы он
скрывался в нашем розовом саду, пока его разыскивали и копы, и мафия. Ну,
естественно, старые дружки-бандиты его, в конце концов, нашли, и он...
— Она прищелкнула пальцами свободной руки: — Фьюить, драпанул!
Я перестала сдерживать дыхание, несколько раз с трудом сглотнув, чтобы
сдержать рвущийся обратно особый ликер семейства Марескотти, который должен
был поправить мне настроение, но лишь жестоко разочаровал.
- А фамилия его не Салимбени, часом?
От удивления Дженис даже забыла, что не может наступить на левую ногу.
- Ух, ты, Господи! — восхитилась она, снимая руку с моей шеи.
— Значит, ты все-таки замешана в этом дерьме!
Тетка Роуз часто говорила, что наняла Умберто за вишневый пирог. Он
действительно умел готовить невероятно вкусные десерты, но основная причина
заключалась в том, что без Умберто тетка была беспомощна. На нем было все:
кухня, сад, дом, — и при этом он умел делать вид, что его вклад
— сущий пустяк по сравнению с глобальными задачами, которые, шутя,
решает тетка Роуз, вроде составления букета для обеденного стола или
отыскания трудных английских слов в Оксфордском словаре.
Подлинный гений Умберто заключался в способности заставить нас верить в нашу
самостоятельность, словно он потерпел бы неминуемую неудачу, распознай мы
его руку во всем хорошем. Он был всесезонным Санта-Клаусом, которому только
в радость раздавать подарки крепко спящим.
Как большинство событий нашего детства, первое появление Умберто на пороге
нашей американской жизни всегда было окутано покровом молчания. Ни Дженис,
ни я не могли припомнить времени, когда его с нами еще не было. Когда
изредка под пристальным оком полно
...Закладка в соц.сетях
