Жанр: История
История ментальностей, историческая антропология сборник стат
...уквально пропи"аны. Корректное
исследование, по мнению автора, позволяет выявить две
совершенно различные и в то же время тесно связанные социальные
сферы, народную культуру и культуру элитарную. *
Воспроизводя народную культуру и ее проявления в жестах,
автор анализирует описания традиционных, почти ритуальных
зимних вечеров, на которые собирались вместе несколько девушек,
чтобы шить или прясть. Эта особая микрообщность обеспечивала
контакт в замкнутом пространстве различных позрастов и
полов: стабильный мир взрослых был представлен хозяином того
помещения, где молодежь коротала зимние вечера, женская стихия
вела с мужским началом в лице юношей вечную игру надзора
(старухи) и обаяния (девушки). Каждый участник действа
имел свою роль, выражавшуюся языком жестов. Поведение молодых
людей во время ухаживания было строго кодифицировано и
включало два основных пласта - движения и манеры, поддерживаемые
групповой этикой, и безобидные вольности, допустимые,
однако, только в ситуациях таких вечеринок. Автор, ьслед за этнографами
и фольклористами, замечает, что такое явление, как
ухаживание, часто вообще не нуждается в словах. В ритуализированном
мире жест был тем знаком, который читали все. Чтобы
отказать в руке дочери, достаточно было подарить неудачливому
претенденту яйцо, не предлагать ему стула или просто помешать
огонь в очаге. Однако, для историка расшифровка внутреннего
смысла этой визуальной цепочки - задача не из легких.
Реакция привилегированного меньшинства на крестьянскую
культуру жеста и стиля поведения определялась двумя моментами:
1) постепенным изменением критериев вкуса и хорошего тона
в светском обществе в сторону сковывающего мора." изаторства
контрреформации, поддерживаемого светской властью и церковью;
2) резким осуждением эмоциональности и импульсивности
поведения в крестьянском мире, а также "суеверий", ритуалов,
уходящих корнями в язычество. Автор анализирует документы,
зафиксировавшие различные штрафы, которые взимались за 'ганцы
на улице, "непотребное" поведение в церкви и на кладбище и
т.п., а также сочинения, принадлежавшие перу настоятелей монастырей
и приходским священникам и направленные против
так называемых суеверий.
Эти источники воссоздают целый театр жестов и позволяют
приблизиться к порождающим их кодам. Так, в доме, где жила
невеста на выданье, опасно было выронить полено из очага (предзнаменование,
кроющееся в этом действии, связывало зь с традиционным
поведением отца, отказывающего мужчине, который
просит руки его дочери).
Элитарная культура отказывалась признать народные веровагия,
танцы традиции ухаживания, свадеб, молодежных празднеств
и т.д. Крестьянство, пассивно сопротивляясь социальному
гонору высшей страты, охраняло свое собственное миросозерцание
и консервировало принятые манеры поведения. Для аристократической
среды, напротив, характерны постоянные метаморфозы
стиля поведения, жестов, движений, отражающих вежливость
и учтивость в XVI в., родовую гордость в XVII г.. или личностную
честь в XVIII в. Уже с середины XVI в. дети р:з наиболее
известных фамилий, а позднее и учащиеся коллежей получали
уроки хорошего тона, что все более отдаляло их от сельского населения
и низших городских слоев.
Углубление культурной биполяризации породило неожиданный
социально-психологический эффект. Светское осмеяние присущих
крестьянам манер и обычаев, а также грозные инвективы
церковников, почти не повлияв на самих сельских жителей, наложили
заметную печать на формирование повседневной культуры
среднего слоя. Бюргеры всячески стремились диета нцироваться
от стиля жизни своих отцов. Слепое подражание манерам аристократов
и готовность высмеять низшего по статусу породило
феномен "мещанства" - не в прямом, а в переносном смысле слова.
Умонастроения поднимающихся городских слоев выразились,
в частности, в моде на жанровую сатиру. Картины Пгтерп Брейгеля
Старшего и его подражателей могут служить визуальной метафорой
социальной этики бюргеров Нидерландов и южной Германии.
Ярким документом эпохи является гравюре Брейгеля
"Коробейник, ограбленный обезьянами". На опушке леса заснул
утомленный разносчик товаров. Суетливые маленьких людишки
в облике обезьян растаскивают из его мешка предметы, символизирующие
городскую жизнь: перчатки, зеркало, очки. В их движениях
легко угадываются манеры сельских жителей. Подобные
изображенния, видимо, позволяли покупателю-бюргеру рассмеяться
и утвердиться в сознании своего превосходства н.чд представителями
почти животного крестьянского мира.
В статье "Жест, ритуал и социальный порядок в Польше XVIXVII
вв." Мария Богуцка констатирует усложнение, ритуализацию
и рост значимости жеста в поведенческой культуре польской
шляхты на протяжении рассматриваемого периода. Ai.'rop связывает
это с потребностью дворянства заявить о своем социальном
статусе в условиях потери экономического и политического могущества
и установления господства магнатов. Исполнен -юе степенности
и благородства поведение защищало дворянство от размывания
и проникновения в его среду представителей низших сословий,
укрепляло самоуважение и престиж этой социальной
группы часто более эффективно, чем юридические нормы. Роскошь,
блеск и респектабельность неизбежно должны были присутствовать
не только в одежде или убранстве помещений, но
также и в манерах шляхты. Ритуализированные жесты воспроизводились
почти с сакрализованной последовательностью.
Исследование автор строит на основе дневников, воспоминаний,
художественных произведений самих представителей благородных
кругов, свидетельств иностранцев, инструкций, адресованных
польским дипломатам, фамильных архивов крупных дворянских
родов, включающих, в частности, ритуализированную
переписку.
Достойная и благородная манера поведения отражала не только
гордое осознание своей принадлежности к привилегированному
сословию, но и иерархию в среде дворянства. Каждый дворянин
должен был знать, как поклониться, сделать реверанс, уступить
место во время застолья, пропустить в дверь, проявить почтение
к старшему по возрасту и положению во время торжественной
процессии. К XVI в. приветствия и прощания в благородной
среде превратились в сложнейшую церемонию. Особое ,чн.".чение
придавалось роли головного убора. При встрече с вышестоящей
персоной необходимо было снять шляпу да так низко поклониться.
чтобы подмести ее полями пол. Даже письмо от знатного лица,
а также послания, где упоминалось имя короля или папы
Римского, следовало читать с обнаженной головой. Не последнюю
роль в жизни польского дворянства играли пра.чднестра и
банкеты, обставленные собственными ритуалами. Порядок размещения
приглашенных во время застолья, соответствующий их
возрасту и социальному положению, имел принципис льное значение.
Недовольный местом или соседом немедленно покидал помещение
или в знак протеста разрезал ножом скатерть
К концу XVI в. исполненное достоинства и гордости поведение
дворянина начинает видоизменяться. Экспрессивная и театрализованная
барочная культура содействовала его раскрепощению и
обусловила вариативность его стилистики. С одной стороны, с
ростом зависимости польского дворянства от магнатов жесты, выражающие
лесть и подобострастие, становятся все белее откровенными.
Зависимый дворянин падал ниц перед своим патроном
- обычай, неслыханный в XVI в. С другой стороны, все большее
значение приобретал, например, публичный поцелуй, недопустимый
раньше как свидетельство дурного вкуса и проягление плебейских
привычек, распространенных на востоке страны.
Дневники иностранцев свидетельствуют, что в XVI] в. поляки
были очень эмоциональны и не считали нужным скрывать свои
"/вства. Считалось, что даже взрослому мужчине пристало лить
слезы, бурно выражая свое горе или радость. Даже ес^и человек
и не ощущал столь сильной внутренней боли, обычай требовал
рыданий.
Постепенная политическая дезинтеграция стимулировали
стремление тем ярче продемонстрировать власть короля, могущество
Речи Посполитой. Все более внушительными становятся торжественные
церемонии открытия и закрытия сейма. Они сопровождались
теперь процессиями депутатов, направляющихся к королю,
чтобы приложиться к его руке. Факт неучастия в подобной
церемонии влекза собой изгнание из символической общности
польской знати. Во время парламентской сессии депутаты не снимали
ни головных уборов, ни оружия. Росла и экспрессивность
жестов депутатов: без этого их выступления были просто непонятными
при постоянном шуме, царящем в зале заседаний.
Чрезвычайную важность приобрел жест в дипломатической
сфере. От него могла зависеть судьба короля и целой нации. В
1601 г. были изданы специальные рекомендации и инструкции
для польских дипломатов. Интересно наставление короля от
30 мая 1667 г. польским посланникам в Москве, которое предписывало
вести себя в соответствии со старой традицией: и не снимать
шляп, а также при поклоне не ударять лбом об пзл, как это
принято в России. Длительные переговоры в Москве завершились
лишь тогда, когда польским дипломатам было позволено войти с
покрытыми головами в залу, где находился русский царь. Впоследствии
им все же пришлось обнажить головы, что воспринималось
как унижение достоинства и польского короля, и Речи
Посполитой.
Особая значимость и экспрессия жеста во время службы в
польской католической церкви была связана со стремлением оградить
ее от влияния иных конфессий. Праздник Тела Христова,
Рождественская и Страстная недели сопровождались покаянием
распростертых на земле людей, демонстрацией оружия в знак готовности
защищать праведную веру от Османской Турции, многочасовым
стоянием верующих в позе распятого Христа или присутствием
на мессе в полной боевой амуниции.
Усваивались ли ритуальные жесты, возникшие в среде дворянства,
представителями других социальных групп? Или последние
шли ли по пути развития своего собственного языка телодвижений?
Автор отмечает, что респектабельная культура благородного
шляхетства привлекала богатых бюргеров, которые стремились
уменьшить социальный зазор между своим сословием и элитой.
Дворяне, естественно, пытались воспрепятствовать подобному
вторжению в их избранное сообщество и делали это путем срывания
масок с "обманщиков", выдающих себя не за то, тем они являются
на самом деле. Однако, повысить свой социальный статус,
усвоив благородные манеры, могли надеяться только бюргеры
и богатые крестьяне, в то время как представители низших
социальных групп такой надежды были лишены. В результате
они отказались от подражания и создали свой собственный суверенный
мир жестов.
Е.Н.Мараси нова, Д.Э.Бромбсрг
128
12. М.Э. ВИТМЕР-БУТШ. СОН И СНОВИДЕНИЯ В СРЕДНИЕ века"
М.Е. WITTMER-BUTSCH. ZUR BEDEUTUNG VON SCHI^AF IJNI)
TRAUM IM MITTELALTER// MEDIUM AEVVM QUOTIDIANUM.
SONDERBAND 19. KREMS, 1990. 400 S.
Монографию швейцарской исследовательницы М.Э.ВитмерБутш
можно считать, пожалуй, первым в историографии опытом
воссоздания картины восприятия феноменов сна и сновидений,
интерпретации их причин и того .значения, которое им придавалось
в разных слоях общества в эпоху христианского Средневековья
(500-1500 гг.).
Тема сна и сновидений традиционно разрабатывается психологами.
Психоанализом З.Фрейда был дан первый импульс к изучению
сна и сновидений как самостоятельного историке-культурного
феномена. Одним из наиболее ранних исследований в этом направлении
была книга П.Сентива (1930 г.), содержавшая критический
разбор снов, описанных в "Золотой легенде" Якоба Ворагинского.
Используя методы психоанализа, П.Сентив сделал ряд
интересных предположений о происхождении некоторых мотивов
средневековой агиографии^.
С конца 40-х гг. начинают выходить работы о видениях и снах
средневековых людей, и такого рода исследований, несомненно,
больше, чем работ просто о снах. Это не удивительно: само Средневековье
не различало сон религиозного содержания и "видение":
амбивалентный термин "visio" переводится словами и
"сон", II "видение". Сегодня литература о видениях и снах в
Средние века, о значении этих феноменов в религиозной и политической
жизни того времени весьма обширна^. Характерно, однако,
что при всем ее многообразии, отражающем литературоведческие,
медицинские, теологические аспекты и аспект истории
ментальностей, все еще отсутствует целостное представление о
снах и сновидениях как существенном компоненте повседневной
жизни средневекового общества (исключением следует считать
эссе Ж.Ле Гоффа о месте и роли сновидений в культуре и массовой
психологии Средневековья^).
Витмер-Бутш поставила своей задачей всестороннее рассмотрение
связанной со сном проблематики. Постановке проблемы, обзору
историографии и источников посвящена первая глава реферируемой
работы. Сон, как и болезнь, голод, смерть, относится к
антропологическим константам, люди спали во все времена, но
их поведение, связанное со сном, обязательно несет но себе отпечаток
эпохи и позволяет нам заглянуть в их духовный мир, постигнуть
то, в чем они сами вряд ли отдавали себе отчет, ^)то
главная задача Витмер-Бутш. Несмотря на фрагментарность данных,
содержащихся в источниках (автобиографические снидетельства,
агиография, медицинские и медико-теологические сочинения
и т.п.), ей удалось сложить их в своеобразную картилу-мозаику,
дающую представление о стереотипах, связанного со сном
поведения, о средневековых теориях, объясняющих природу сна
и сновидений, о том, как эти теории соотносились с повседневной
жизнью различных слоев общества и как реалии этой повседневной
жизни, в свою очередь, отражались в сновидениях
Исследовательница ставит и ряд методологических проблем,
связанных с необходимостью проработки информации, как бы лежащей
на поверхности в детальных описаниях снов в житиях,
биографиях, хрониках, но нуждающейся тем не менег и дешифровке.
Знакомство с современными теориями сна и сновидений
помогает Витмер-Бутш расшифровывать сообщения источников.
Однако, она постоянно задается вопросом, насколько современные
объясняющие модели применимы к средневековою у материалу;
что общего между снами средневекового человека и нашего
современника; возможно ли в продуктах ночных фантазий людей
столь отдаленной эпохи выделить те же структурные особенности,
которые наблюдают современные психологи,прежде всего переработку
дневного опыта в ночных переживаниях.
В главе 2-й "Сон в повседневной жизни" Витмер-Бхтти. на материалах
биографий, писем, медицинских рекомендаций, монастырских
уставов, привлекая также данные археологии и иконографии,
проводит нечто вроде социологического исследования
поведения, связанного со сном.
Такая глубоко частная и к тому же казавшаяся современникам
"само собою разумеющейся" сфера жизни, как организация
сна, освещена источниками весьма слабо: где, как, на ICM, с кем,
как долго спали? Автор показывает, что до Х11-Х1П вв. даже в
городах жилища были очень просты, люди спали в одном помещении
(а в деревне и до XVI в. в домах редко бывало больше,
чем одно-два помещения). В холодное время года даж'? в относительно
состоятельных семьях люди спали все вместе в эдной комнате,
обогреваемой жаровней или открытым огнем (каменные печи
появляются с XIII в.), а потому кровати, если они взобще имелись,
были рассчитаны на то, чтобы в них помещались и родители,
и дети, и их незамужние тетушки. Колыбели для младенцев
вошли в обиход знати еще в эпоху Меровингов, однако в низших
слоях общества они приживались крайне плохо вплочь до 11озднего
Средневековья, и взрослые предпочитали брать миленьких
детей в свою постель.
Иногда постель делили между собой и совершение посторонние
люди - паломники, бедные путешественники, рассчитывавшие
на дешевый ночлег в гостиницах и на постоялых дворах. К
XIV в. относятся жалобы на жадных хозяев постоялых дворов в
Риме: пользуясь наплывом паломников, они умудрялись класть в
одну постель не по два-три человека, как было принято, а по
пять-шесть. В подобных условиях находились также старики и
больные в госпиталях и приютах.
В монастырях эта сфера жизни до мелочей регламентировалась
монастырскими уставами. Братия должна была спать в одном
помещении; если народу было слишком много, занимали несколько
спален. Кельи на одного появляются впервые у итальянских
эремитов в XI в., в других орденах - позже, с XI [1 в. Во избежание
однополовых контактов, которые могло порождать монастырское
одиночество, в дормиториях не гасили светильников на
ночь, монахи, в отличие от мирян, спали в одежде.
Спальные аксессуары не отличались разнообразием. В деревне
простые люди долгое время спали на соломе на полу. Среди знати
с Раннего Средневековья в обиход вошли простые деревянные
кровати в форме ящика (форма эта просуществовала едва ли не
до XIII и.). Матрасы для этих кроватей набивали соломой, тростником,
листьями или мхом, перины были редкостью. На матрас
стелили льняное покрывало, меховое или матерчатое одеяло, были
и небольшие подушки. В городах c^XJI в. в простых семьях
спали на высоком деревянном лож.е, у тех, кто побогаче, оно было
более роскошным, с кожаными ремнями вместо современных
пружин. От остального помещения кровать отделялась матерчатым
занавесом, а с XIV в. добавляется и деревянный навес-крыша.
Балдахин на резных деревянных столбах входит в моду у
итальянской знати в конце Х\^ столетия.
Чередование сна и бодрствования определялось долготой светового
дня. С наступлением темноты все укладывались спать.
Только в исключительных случаях да в праздники отход ко сну
откладывался, и люди пользовались искусственным освещением.
В холодное время года, когда темное время суток продолжите.Ч!,
нее, люди спали, вероятно, дольше.
В монастырях режим сна был довольно суров; негативное отношение
к сну было заложено Библией, являлось одной из составляющих
аскетического образа жизни и должно было способ.
ствовать осмыслению грехов и покаянию. Для монахов сон был
лишь необходимой данью природе: он возвращал силы, необходимые
для служения Господу. Поэтому время, отводимое на сон,
должно было быть минимальным и его запрещалось тратить, например,
на чтение в постели.
В отношении к сну у мирян, как пишет исследовательница,
тоже чувствовалось сильное влияние церкви. Благословение постели
перед сном, регулярные вечерние молитвы, по мисник) Витмер-Бутш,
свидетельствуют еще и о том, что сама ночь воспринималась
людьми как наиболее опасная часть суток; во время сна
они не чувствовали себя спокойно, так как всегда суцествовала
опасность набега, пожара, вторжения грабителей. Засыпая, человек
не знал, проснется ли он здоровым и проснется .ill вообще.
Чувство неуверенности, страха, беспокойства воплощалось и ночных
кошмарах, которые официальная теология приписывала воздействию
демонов. Именно беззащитностью спящего и страхом
перед наступающей ночью объяснялась, с точки зрения ВитмерБутш,
популярность распространившегося на рубеже Х1-Х11 вв.
трактата "De lapidi.s" - о свойствах драгоценных камюй и, в частности,
об их способности влиять на глубину сна и на сновидения.
Считалось, что рубин вызывает сладкий сон, несущий отдых
и приятные сновидения, бриллианту свойственно отгонять "пустые"
сны и кошмары. "--
Особый интерес вызывает у Витмер-Бутш бессонница как факт
повседневности. Упоминания о ней встречаются в источниках с
Х в. Наряду с домашними средствами против бессоньицы (пиво
или вино на ночь) в средневековых источниках приводится множество
"официальных" рецептов врачей, что может служить косвенным
подтверждением распространенности этого явления. В состав
этих рецептов входили травы с наркотическим эффектом
(белена, красавка), в Позднее Средневековье также опиум, поэтому
история применения этих средств полна криминальных эпизодов.
ве" посвящена подробному анализу почти тысячелетний истории
взглядов на природу и роль сновидений от христианской Античности
до начала Нового времени. При этом автор стремится различать
"теории" и "обыденные представления", свойственные
разным слоям общества, выяснить, насколько были взаимопроникаемы
эти разные "этажи" духовной жизни общество, в какой
мере они расходились и насколько влияли друг на друга.
Витмер-Бутш подчеркивает, что на протяжении всего Средневековья
все авторы в своих рассуждениях в большей или меньшей
степени основывались на трудах греческих и римских философов;
эта зависимость имплицитно присутствует во всех без исключения
"официальных" теориях сновидений. Интерпретация
природы сна как (феномена (физиологического и средневековых
медицинских и медико-теологических трактатах осионывалагь
главным образом па античной гуморальной теории, согласно которой
вся деятельность человеческого организма базируется на
правильном ф\нкцlfoниpoвa^lll]l и гармоническом сочетании четырех
главных жидкостей: крови, слизи, черной и ж:', .'той жел
чи. Многие авторы (Константин Африканский, ХильД1: гарда Г"ингенская,
Вильгельм Тьеррийский) связывали состояния сна с процессами
пищеварения. Теоретические изыскания Адама Кремонского
в этом направлении легли, например, и основу (го практиче-ских
рекомендаций по режиму питания, сна и дипжсния, адресованных
собиравшемуся в крестовый поход императору Фрид
риху II.
Для Античности характерно пристальное внимание к сновидениям,
стремление непременно их толковать. Однако o'i ношение к
сновидениям первых христиан, оказавшее впоследствии влияние
на все Средневековье, коренным образом отличается эт отношения
к снам в Античности. Ожидание скорого конца света и второго
пришествия Христа, которое освободит мир от скверны страхов
и заблуждений, характерное для общественных настроений
первых веков христианства, имело следствием тот фак", что отцы
церкви отрицательно относились ко всем попыткам пэозреть будущее,
вопрошая оракула или толкуя сновидения, хотя это и
вступало в некоторое противоречие с тем внимательным отношением
к пророческим снам, которое свойственно ветхозаветным
текстам (видения в книге пророка Даниила, сон Иаког.а) и отчасти
даже евангельским (сон Иосифа).
Средневековье унаследовало обе традиции - и античную, и
р .ннехристианскую. С одной стороны, мы видим откровенное неприятие
возможности толкования снов, с другой - налицо признание
некоторых "истинных", пророческих сновидений и видений
потусторонней жизни. Такая двойственная позиция теологов
во многом объясняется, по мнению Витмер-Бутш, сложным положением
раннесредневековой церкви в условиях массовой христианизации
европейского населения. Осуждая толкование снов
как "суеверие", официальная церковь не могла не учитывать,
сколь глубоко коренится вера в пророческие сны в языческой
культуре.
Уже в сочинениях отцов церкви природа сновидений получает
неоднозначное толкование. На рубеже 11-111 вв. Тертуллиан в
трактате "De anima" признает, что сны могут носить характер откровений,
и пытается доказать это примерами из греческой и
римской истории. Он делит сны на три категории: те, что от Бога,
светлые и ясные; сны, насланные демонами, вводящие человека
в заблуждение; сны, которые исходят от души человека, бодр133
ствующей день и ночь. Эту трехчастную схему источников сновидений
в той или иной степени признавали все среднерековые авторы
и, конечно же, отцы церкви (Лактанций, Иеродим, Августин).
Августин, испытавший влияние неоплатоников и, и свою очередь,
оказавший особое влияние на идейный мир Срелневековья,
проявлял к снам пристальный интерес. Они интересоьали его не
только в теоретическом аспекте, но и как факт повседневной
жизни. Его собственные сны и сны его матери, которые она ему
подробно рассказывала, производили на него большое впечатление.
Августин полагал, что, когда тело человека спит, перед его
внутренним взором проходят впечатления прожитого дня, воспоминания
о давно прошедшем, скрытые желания, помыслы, которые
переплетаются между собой и создают новые, подчас фантастические
картины и образы. Поэтому за "содеянное" во сне душа
не несет ответственности перед Богом (последнее особенно касается
эротических сновидений). Одновременно Авгусчин считал,
что временами Бог открывает свою волю спящему через своих посланцев
- ангелов. Осуждая популярное в римской культуре (и
связанное с культом предков) мнение о том, что мертвые могут
пророчествовать живым во сне, он утверждает, что это ангелы облекаются
в зримые образы воспоминаний спящего.
Для периода Раннего и отчасти Высокого Средневековья проблема
отношения к сновидениям сводится к вопросу о том, верить
или не верить снам и как отличить "истинные" сны от ничего
не значащих "пустых" сновидений, на которые не следует
обращать внимания. Исидор Севильский, например, (читает эту
проблему практически неразрешимой для простого смертного, поскольку
Сатана может принять образ светлого ангела и ввести в
заблуждение легковерных, а демоны могут, с Божьего попущения,
мучить во сне людей в наказание за грехи или же во испытание.
Григорий Великий также скептически относился к возможности
интерпретировать сны, поскольку неугомонный враг
рода человеческого не упускает ни одной возможности морочить
люд^м голову, и сны, смешиваясь с собственными мыслями спящего,
кажутся очень правдоподобными. Вопросы, тревожащие
человека, облекаются в, казалось бы, "ясное" пидсни^. но отличить
"истинное" откровение от дьявольского наваждения могут
только святые. Следует добавить, что Григорий Великой, подобно
всем церковным авторам, все же допускал, ссылаясь на примеры
из Библии, возможность таких "истинных" откровений.
Начиная с XII в. в источниках количество сообщений о снах
значительно возрастает. Возрастает и интерес к их интерпретации,
эта тема больше не считается "опасной". Большинство авто
ров этого времени убеждено в способности души к тому, что можно
было бы назвать ясновидением, хотя и постоянно предостгрегает
от наивного доверия всем "откровениям"; мнение о том, что
сны - прекрасный "плацдарм" для наступлени
...Закладка в соц.сетях
