Жанр: История
История ментальностей, историческая антропология сборник стат
...енности
выражений, принятой в буржуазной среде и отражавшей вытеснение
сексуальности из общественной жизни. Между тем, в деревне
сексуальность по-прежнему была в известном эмысле открытой
составной частью повседневности, подлежащей строгому
коллективному контролю.
Другая часть обвинений касается недобросовестного исполнения
общественных обязанностей, а также поведения, не соответствующего
общественному положению. Священника обвиняли в
растрате церковных пожертвований, в распутстве и некоторой
странности поведения. Он построил в окрестностях Мисбаха маленькую
обсерваторию и по ночам посещал ее лля ас грономических
наблюдений. В адресованном ему куплете отражена не только
сексуально ориентированная ментальность простолюдинов
считали, что в этом домике он и распутничает но и подозрительность
по поводу его наблюдений за звездами. По ;днению деревенских
жителей, это занятие совсем не подходило для священника,
В куплете по адресу представителя местного сельскохозяйственного
ферейна - он купил в Швейцарии племенной скот, а дело
с выращиванием не ладилось - звучит обвинение не только в неразумном
расходовании общественных денег, но и предубеждение
против всяческих инноваций как ненужного отклонения от общепринятого.
Окружного техника упрекали в том, что он погряз в
долгах, и это выявляло одну из ценностных ориентаций. Условия
жизни стали более жесткими, вынуждали к бережливости. Тот,
кто делал долги, представлялся ленивым и расточительным, это
подлежало общественному осуждению.
Среди куплетов были и такие, что выражали социально мотивированный
протест. Они были адресованы трем руководящим
служащим местного рудника, которых обвиняли в чрезмерной
строгости, в несправедливых увольнениях рабочих, а также помещику,
который плохо кормил своих слуг.
Тексты куплетов, замечает Эттенхубер, выявляют глубокую
связь ритуала с повседневной жизнью. Общественная и частная
жизнь все еще составляли единство, в рамках которого индивидуальная
свобода поведения была весьма ограниченной. 13 этих текстах
неизменно звучит мотив силы деревенского обп.ественного
мнения: это знают "все", "все" над этим смеются. Для деревенского
общества ритуал шаривари был одним из CHMBOJOB его собственной
культуры. Государство его запрещало; организаторы
бросали вызов властям. Шумный спектакль символизировал притязания
деревенского сообщества на собственный контроль за повседневной
жизнью.
^ См. Дюльмсч аан Р. Историческая антропология в немецкой социальной
историографии // Thesis, вып. 3. М., 1993.
^ Об обычае "шаривари" см. Le charivari. P., 1981.
С.В.О')плснския
19. Ж. ЛЕФЕВР. ВЕЛИКИИ СТРАХ 1789-1794 годов.
Среди множества книг, вышедших к 200-лет11Ю начали Вели
кой французской революции, было и переиздание небольшой монографии
Жоржа Лефевра "Великий страх 1789 г." (и переиздании
она была дополнена статьей того же автора "Ренолюционная
толпа" и снабжена предисловием Ж.Ревеля).
Следует сразу упомянуть о своеобразии научного оформления
этой книги: в 1932 г. она вышла в свет (и с тех пор традиционно
переиздается) без справочно-библиографического аппарата, лишь
с приложением внушительного перечня использованных архивных
фондов, печатных коллекций документов и локальных исследований.
Решение публиковать столь глубоко фундированное
научное исследование без сносок было продиктовано, по собственным
словам Лефевра. лишь трудностями, с которыми он встретился
при издании. Однако эта огорчительная особенность работы
почти не ощущается читателем, как в силу ее обобщающего,
"синтетического", по выражению Лефевра, характера, так и благодаря
тому, что он сумел насытить ее текст исключитзльным богатством
(фактического материала. Доброкачественность этого материала
самоочевидна и обеспечивается, помимо всего прочего,
научной репутацией автора - к моменту написания .'"той книги
уже маститого ученого, известного глубоким знанием архивов,
одного из ведущих специалистов в области истории французской
революции, крупнейшего знатока крестьянской Франции.
Изданная более чем полвека назад, работа ничуть не устарела. Это
объясняется не только ровном исследования и мастерством автора, но
отчасти и избранной им темой, которая хорошо вписывается в столь
актуальную сегодня историю коллективных умонастроений.
Французскому читателю не надо объяснять, что т; кое "великий
страх", для русского же поясним, что речь идет о массовой
панике, прокатившейся ио большим территориям Франции во
второй половине июля и первых числах августа 1789 г. и вызванной
убеждением, будто в ближайшем соседстве появились орды
разбойников, грабящих и уничтожающих все на своем пути. Само
название "великий страх" придумано историками, однако оно
вполне соответствует впечатлению, оставленному этими событиями
в народном воображении - Лефевр указывает, что "ще в середине
XIX в. в некоторых французских провинциях 1"89 год называли
"годом страха"
Необходимо отметить, что в отечественной .'[птерптхре, особенно
учебной и популярной, нередко можно встретить ф )п.чы о "великом
cтpc^xe", который испытали в июле 1789 г. оби"атели дворянских
замков. Здесь явно смешиваются два отчасти взаимосвязанные,
но все же совершенно разные явления: крестьянские антисеньериальные
выступления (пугавшие, естественно, сельское
дворянство), и собственно "великий страх", главными (хотя и не
единственными) жертвами которого оказались как раз крестьяне.
Книга Лефевра состоит из трех больших частей: "Деревня в
1789 г."; "Заговор аристократов": "Великий страх".
Рассматривая состояние (французской деревни к 1789 г., Лефевр
обращает особое внимание на те факторы, которые способствовали
состоянию нестабильности, неуверенности и страха у огромного
большинства французского населения.
Прежде всего это реальный страх голода, угроза которого неотступно
висела не только над нищим городским плебсом, но и
над казалось бы более благополучным крестьянским населением.
Из-за безземелья и широчайше распространенного малоземелья
огромные массы крестьян были почти столь же зависимы от покупного
хлеба, как и горожане. При этом цены на хлеб (как и
вообще на продовольствие) неизменно росли, а избыток рабочих
рук держал заработную плату (особенно поденщиков и сезонных
рабочих) на низком уровне. Традиционно большим подспорьем
для бедняков были общинные права и деревенское ремесло, рассеянная
мануфактура. Но в 70-80-е гг. XVIII в. на первые обрушилась
сеньериальная реакция, вторую - подрывала неуклюжая
политика правительства. Ухудшению положения сельского населения
способствовало и множество других факторов, такие как
разорение от воинских отрядов, от дорожных повинностей и т.п.
Поэтому малейшие неблагоприятные обстоятельства способны
были вызвать кризис, сопровождавшийся нехватками и голодовками,
и такие кризисы случались достаточно часто.
Был еще один (фактор, способствовавший постоянному состоянию
неуверенности и страха. Чудовищное перенаселение порождало
нищенство, к которому сельские жители вынужцены были
прибегать в массовом порядке, кто постоянно, кто сезонно, а иногда
- посылая нищенствовать детей (это не считалось постыдным
даже для крестьян, имевших собственное хозяйство, если детей у
них было много). Такого рода "местные нищие" были тяжким
бременем для остальной части населения, но их еще ^ак-то терпели.
Гораздо хуже, что, не в силах прокормиться в своем приходе,
многие из них вынуждены были бродяжничать. Массовая без
работица в городах и деревнях также выталкивала людей на дороги
- они бродили в поисках работы. "Население дорог" увеличивали
сезонные перемещения сельскохозяйственных работников
- на сбор винограда, на жатву; профессиональные странствия
подмастерьев (так называемые tour de France); постоянно находившиеся
в пути контрабандисты или торговцы контрабандной
солью и т.п. Вся эта разнородная масса людей (в которой попадались
и уголовники) постоянно стучалась в крестьянские дома,
сбивалась в группы, просила и требовала днем и ночью, соскальзывая
от просьб к угрозам, от попрошайничества к преступлению,
разоряя, озлобляя и пугая "оседлое" сельское население.
Особенно возрастали страх и тревога в период, непосредственно
предшествовавший сбору урожая: крестьяне опасались за созревший
хлеб. Наконец, не редкостью были настоящие преступные
банды, истязаниями вымогавшие деньги у более зажиточных хозяев
или требовавшие выкуп, угрожая поджогом. Крестьяне защищались
как могли и зачастую сами прибегали к насилию. Однако
их регулярно разоружали - как по требованию сеньеров,
опасавшихся за свою монополию на охоту, так и из страха перед
мятежами.
Опасения эти были не напрасны - кризисные годы неизменно
сопровождались народными бунтами. Волнения начинались
обычно в городах и главным образом на рынках. Зерно и мука
либо просто разграблялись, либо насильственно продавались по
установленной народом цене. Городской рынок был пунктом неразрывной
связи между городом и деревней. Город снабжался там
продовольствием, крестьяне же продавали излишки (иногда более
чем скромные, вроде одной-двух куриц - это было для многих
единственным развлечением) п тоже снабжались продовольствием,
главным образом мукой, особенно беднота. Поэтому когда в
городе вспыхивали волнения, в них как правило принимали участие
сельские жители. Потом они возвращались в деревню и пугали
зажиточных крестьян своими рассказами, а нередко становились
зачинщиками волнений и у себя.
Городские буржуа опасались этой сельской голытьбы - соучастников
действий городского плебса. Но и крестьяне опасались
горожан: они сталкивались с угрозами (иногда приводившимися
в исполнение - и Лефевр дает тому примеры) заставить крестьян
насильственно продать им свой хлеб или добиться у штенданта
разрешения на реквизицию. Таким образом, город внушал страх
деревне, а деревня городу.
Но II сами крестьяне, восставая, оказывались друг для Друга
объектом страха. Если деревня "возмутилась", она хочела, чтобы
II соседние деревни ее поддержали, требовала этого нередко с угрозами
(разграбить, поджечь). В пути отряд-банда останавливался
есть и пить - и домогался насильственного угощения. Самый
бедный не чувствовал себя при этом в бе.чопасногти. Пс'этиму иногда
крестьяне оказывали сопротивление (пплоть до вооруженного)
вступлению такого отряда в деревню. Таким обра.юм, любой
бунт порождал в душе крестьянина стремление присоединиться
и в то же время опасения. По образному выражению Лефевра,
народ внушал страх самому себе.
К тому же, если где-то происходили волнения, то до соседних
местностей известия о них нередкою доходили в виде СЛУХОВ о том,
что там бесчинствуют орды разбойников.
Впоследствии многие удивлялись, что во время "великого
страха" люди так легко поверили в "разбойников". Лефевр показывает,
что удивляться тут нечему: слово это жило, и не только в
сознании народа. Это рчушающее страх слово употреби яло направо
и налево само правительство, неизменно аттестовавшее "{разбойниками"
все мятежные и непокорные элементы. (Даже в
1789 г. король оправдывал стягивание войск к возбужденному
Парижу необходимостью защиты от "разбойников"). Городские
муниципалитеты в официальных документах все происходившие
в их городах волнения, особенно если они сопровождались эксцессами,
приписывали "пришлым" и "разбойникам". Если вспомнить,
что сами крестьяне жили в постоянном страхе перед бродягой,
который мог обернуться разбойником, и что огромную роль
тут играла коллективная память воспоминания о Тридцатилетней
и других войнах, когда вооруженные люди (свои, чужие, а то
и действительно разбойники) предавали деревни насилию и разграблению,
то неудивительно, что слухам, и тем более официальным
заявлениям о "разбойниках" всегда готовы были зерить. ТаK.IM
образом, любые волнения оказывались своеобразным "фактором
страха". И отдельные вспышки страха или тревоги были не
такой уж редкостью.
Рожденный голодом бунт легко принимал социальный и
политический характер, оборачиваясь против властей, против
сеньеров, против налогов. Такого рода волнения происходили постоянно
и были свойственны даже самым благополучным царствованиям.
Обычно с ними худо-бедно справлялись. Но накануне
революции сошлось сразу множество неблагоприятных факторов
- от тяжелого неурожая 1788 г. и огромного роста цеп до неловкой
политики правительства, чьи отчаянные попытки спасти положение
парадоксальным образом дали обратный эффект. В результате
кризис - экономический, политический, социальный
разразился с особой силой. Голодной весной 1789 г. вспыхнули
волнения, в обстановке начинавшейся революции быстро принявшие
резко выраженный антисеньериальный характер: крестьяке
отказывались платить повинности, нарушали все (еньериальные
монополии и даже начали кое-где уничтожать (еньериальные
документы. Причем особенности политической ситуации
привели их к убеждению, будто все их действия такого рода узаконены
и соответствуют воле короля. В июле волнения возобновились
в .значительно больших масштабах. Учитывая, что эти
волнения, а также всколыхнувшие всю Францию события 14 июля
в Париже пришлись как раз на ту критическую "невралгическую
точку" - канун и начало жатвы - когда страхи особенно
возрастают, вспышек паники вполне следовало ожидать.
Но что же вывело эти паники за обычные локальные рамки и
сделало явлением национального масштаба? Понять это, по мнению
Лефевра, поможет сопоставление с более или менее аналогичными
событиями, происходившими как до, так и после Французской
революции. И он описывает две крупные паники, одна
из которых относится к 1703 г., а вторая - к 1848 г. В первом
случае причина была реальной - во время восстания камизаров
отряд протестантов человек в 150 проник не слишком глубоко на
"католическую" территорию, кормясь за счет местного населения,
и сжег по дороге несколько церквей. Это происшествие породило
массовую панику, которая с чрезвычайной быстротой охватила
непропорционально огромные районы на юге Франции и
внешние проявления которой очень похожи на "великий страх":
бьют в набат, вооружаются, немедленно посылают уведомит ь и
просить о помощи соседние деревни; отряды, посылаемые на помощь,
принимаются за неприятеля и тут же все соседи извещаются,
что "разбойники уже здесь" и т.п. Масштабам и распространению
паники способствовало убеждение, что, во-первых,
протестанты взялись за оружие не для защиты, а для нападения
на католиков, и во-вторых, что они действовали при поддержке
иностранных держав, с которыми Франция в то время воевала.
Около полутора веков спустя, после революции 1843 г. (и особенно
после парижского июньского восстания), в провинции, не
без помощи пропаганды со стороны правящих классов, распространилось
тревожное убеждение, что мятежные парижские рабочи"-"уравнители"
скоро явятся в деревни конфисковызать у крестьян
землю и зерно. В этой обстановке возникло несколько
крупных волн паник, одну из которых Лефевр подробно описывает:
возникнув (в отличие от событий 1703 г.) по совер ценно смехотворному
поводу, она с чрезвычайной быстротой ох затила всю
Нормандию, возрастая в масштабах по мере распространения. И
здесь, как в 1703 г., помимо общего чувства неуверенности, порожденного
экономической и политической нестабильностью, в основе
паники лежало представление о существовании партии или
общественного класса, которые угрожают жизни и имуществу
большинства нации, возможно, опираясь при этом ни иностранную
помощь. Именно это придавало местным тревогам их эмоциональную
силу и заразительность, способность к быстрому распространению.
То же произошло и в 1789 г. В самом деле, в топ ситуации
мегтные вспышки страха были бы, повторим, вполне естествены:
но, как и в описанных выше случаях, в дело вступили мощные
"усилители", которые и вывели панику далеко за локальные
пределы: общее беспокойство, распространившееся в провинции
после восстания 14 июля и особенно - глубокое убеждение
третьего сословия в том, что ему угрожает заговор со стороны
аристократов.
Возникновению и распространению этого убеждения.
сыгравшего столь важную роль в истории "великого страха",
Лефевр посвящает вторую часть своей работы. Оно во; никло еще
в связи с острой борьбой вокруг созыва Генеральных Штатов, питаясь
подспудной уверенностью в том, что представители привилегированных
сословий не смирятся с утратой главе; ствующего
положения, с угрозой своим правам и преимуществам и захотят
взять реванш, отомстить, "уничтожить третье сословие", .')ти опасения
были не беспочвенны, хотя несомненно, что третье сословие
сильно преувеличивало и силы, и решимость, и умение своих
противников. Однако для того, чтобы объяснить истоки "великого
страха", важнее понять, какое представление создатось о возможностях
и планах аристократии, нежели выяснить, насколько
это представление соответствовало действительности.
Доказательством существования заговора стала в глазах народа
и начавшаяся эмиграция. В те июльские дни она была еще
достаточно скромной, но слухи ее преувеличивали. Эмигрировали
первые люди королевства, увозя с собой крупные суммы. Можно
ли было предположить, что за границей они будут жп'ь спокойно,
не захотят вернуться во главе армии наемников и отомстить?
Так, уже в июле 1789 г., зарождалась идея сговора аристокра
тин с заграницей, сыгравшая такую роль в истории революции.
Но если эмигрировавшие принцы собираются использовать иностранных
"разбойников", отчего бы им не привлечь к себе и местных?
Так давний страх перед разбойниками начинает сливаться
со страхом перед аристократами. И именно в критической ситуации
второй половины июля произошло резкое соединение всех
бесчисленных причин и поводов для тревоги, терзавших страну,
с идеей аристократического заговора - это слияние и оказалось
основной причиной "великого страха".
Идея "разбойников на службе у аристократии", в силу ряда
обстоятельств, зародилась в Париже и оттуда распространилась
по стране.
Новости "путешествовали" тогда на лошадях, гласным образом
почтовыми каретами. Крупные города, стоявшие i:n больших
путях, получали известия из столицы каждые три дня, иногда -
от 3 до 4 раз в неделю. Небольшие и малые города получали известия
еще медленнее (тут Лефевр приводит множество примеров).
Частные лица при необходимости передать сведения на небольшое
расстояние (или получить их), часто посылали своих
слуг с известием - и именно таким путем в значительной мере
"путешествовал" великий страх.
Что касается парижской прессы, то она была очень слабо распространена
в провинции, даже в крупных городах. В этих условиях
главным источником информации оказывались письма (частные
или официальные) и рассказы путешественников. Естественно,
что все эти источники недостаточно точны и нередко передают
слухи, сплошь и рядом совершенно фантастические.
Еще хуже обстояло дело с информацией сельского населения.
За небольшими исключениями, информация шла путем устной
передачи сведений: чаще всего получали ее на городских рынках.
Когда доходили слухи об особо крупных событиях, крестьяне посылали
специального представителя в город за сведениями.
Таким образом, в целом источники информации были
несовершенны и неоперативны, в значительной мере носили
устный характери были в высшей степени подвержен;^ приятию
и распространению всяких слухов. Поскольку не бьио никакой
возможности проверить известия, они производили впечатление
даже на самых разумных и уравновешенных.
Слухи из Парижа и Версаля о "заговоре аристократов" нашли
в провинции подготовленную почву. Так обстояло дело даже в
крупных городах, но особенно в малых, где дворяне значительно
больше на виду и где они особенно держатся за свой сгатус и почетные
привилегии - а потому уж вовсе невозможно было поверить,
что откажутся от них без борьбы (сами дворяне нередко давали
повод для таких предположений, позволяя себе резкие высказывания,
которые молва раздувала и преувеличивала).
Бурные события 14 июля и нескольких предшествующих
дней, сопряженные с недостаточной информацией и том, что произошло
на самом деле, произвели сильнейшее впечатление в
стране. По городам прокатились волнения - люди забирали оружие,
ставили ночные караулы п т.п.; но главным образом
повсеместно создавали национальную гвардию.
Из городов слухи о "заговоре аристократов" распространились
по деревням. Сам факт, что крупные и мелкие городе вооружались,
подтверждал в глазах крестьян существование заговора;
они тоже стали создавать национальную гвардию, иногда прямо
побуждаемые к тому активными представителями третьего сословия
городов, но чаще действуя самостоятельно. Причина их веры
в заговор - не только вести из Парижа и Версаля. Увидев еще в
обращении короля о созыве Генеральных Штатов освобождение
от своих тягот (или обещание такового), крестьяне были уверены,
что сеньеры не смирятся. Свою роль играла историческая память
- все прежние восстания были потоплены в крови. Крестьяне жили
в тени замка, как парижане в тени Бастилии, даже если эти
замки давно были мирными. Уверенные, что аристократы поклялись
погубить третье сословие, крестьяне, не ограничиваясь помощью
городским буржуа, восставали против самого феодального
режима, добиваясь отмены всех повинностей, уничтожения описей,
сожжения архивов (а иногда громя и замки).
В истории "великого страха" особую роль сыграли вооруженные
выступления в норманском Бокаже, Франш-Конте, Эльзасе,
Эно и Маконнэ. Волнения во Франш-Конте и Маконнэ были прямыми
причинами паник. Опираясь на документы, Леф^вр прослеживает
ход событий в этих районах. В целом они повсюду развивались
по общей схеме. Собравшись отрядом, крестьяне шли в замок
или монастырь и требовали от сеньера, светского или духовного,
письменного отказа от сеньериальных прав; час'ю, не ограничиваясь
этим, требовали выдать архивы, особенно описи и тут
же их сжигали, если же они были помещены у нотариуса - нередко
совершали поход в ближайший город.
На юге Франш-Конте уже начинался "великий страх" - восставших
принимали за "разбойников". "Разбойниками" неизменно
называли их и власти.
Однако позднейшие расследования показали, что акты прямого
насилия были чрезвычайно редки и связаны либо с особой
ненавистью к данному сеньору, либо с попытками сопротивления.
Практически не было и грабежей. Конечно, при разгроме
замка кто-то не мог устоять перед искушением взять понравившуюся
вещицу (иногда совершенно не имеющую ценности). Конечно,
часто требовали денег, "выкупа", но объясняется это просто:
прежняя уверенность крестьян в том, что их действия соответствуют
намерениям короля, превратились к июлю и глубочайшую
убежденность (и Лефевр иллюстрирует ее множеством фактов),
что такого рода письменные распоряжения короля и Собрания
уже существуют, но скрываются аристократами и кюре. и
что "сокрытие" - часть "заговора". Но коль скоро крестьяне дей1^:-ж1^^
ствуют не по своему произволу, п по приказу короля, как бы находятся
на королевской службе, не могут же они даром трпгить
на это рабочий день! Конечно, они также требовали еды и питья,
но не воздухом же целый день питаться! Однако, собрались они
все же вовсе не для того, чтобы пограбить; перед ними стояла задача
разрушить прежние порядки и они добросовестно ее выполняли.
Речь шла об освобождении от непосильного бремени феодальных
повинностей, косвенных налогов, десятин.
Другой явный двигатель - желание отомстить зп прошлые
обиды. Крестьяне требуют возврата отнятых земель, уплаченных
штрафов, уничтожают бумаги сеньориальной юстиции, прогоняют
ее агентов и т.п. К этому добавляется стремление наказать
привилегированных за их сопротивление третьему сословию и
именно с этим обычно связаны случавшиеся разгромы их жилищ,
иногда очень методично осуществляемые. Это вогсе не были
акты коллективного безумия, как нередко думают такой способ
наказания применялся крестьянами и до, и после того.
Но была и еще одна чрезвычайно любопытная черта, тонко
подмеченная Лефевром (в частности, в документах, касающихся
событий в Маконнэ): крестьянами руководила не только ненависть.
В их последующих рассказах явственно проступает отношение
к этому событию как к своего рода празднестзу, простодушное
удовольствие от столь хорошо проведенного времени.
Чувствуется, что они рады были на время оставить плуг, заступ
или молот, чтобы отдохнуть денек и в большой компании отправиться
в замок почти как на ярмарку. Это было редкостное, из
ряда вон выходящее событие и интересно было не только принять
в нем участие, но даже просто посмотреть.
Вся деревня приходит в движение, во главе идут синдик и местные
нотабли, иногда с барабанным боем; кое у кого ружья,
но главным образом в виде вооружения фигурируют сельскохозяйственные
орудия и палки; особенно много среди собравшихся
молодых людей. Толпа кричит во все горло "Да .'.дравствует
третье сословие!" Придя в замок или аббатство, начинают всегда
с того, что требуют еду и особенно питье. Иногда спрашивают
тонкие вина из погребов или омлет или ветчину, но гораздо чаще
довольствуются хлебом и простым вином, бочку которого выкатывают
и открывают. Иногда ловят голубей с голубятни сеньера
и жарят их. Если сеньер у себя и соглашается подпистгь отречение,
обычно все кончается довольно мирно. Когда его нет, дело
может обернуться плохо, особенно если время уже по:;днее, а собравшиеся
хорошо выпили. Ио нередко соглашаются юдождать,
пока отвезут сеньеру документ на подпись. К угрозам, а иногда и
насильственным актам, примешиваются смех и грубые шутки.
Никогда не происходит ни малейших покушений на женщин и,
как правило, - никакого кровопролития.
Эти волнения - скорее часть истории уничтожения
феодальных прав и десятины, чем собственно "великого страха";
но они имеют прямое отношение и к последнему. С одной
стороны, они тесно связаны с идеей "заговора аристократов", без
которой "великий страх" вообще едва ли понятен, с цругой в
ряде районов они были прямой его причиной. При этом важно
подчеркнуть, что описанные выше волнения происходили обычно
до того, как в эти районы
...Закладка в соц.сетях
