Жанр: История
История ментальностей, историческая антропология сборник стат
...му шли изменения в судебной процедуре и системе доказательств,
провоцируемые центральными судебными органами. Чем
дальше, тем большую роль приобретала королевская законодательная
власть. Но и она, как прежде народное сознание, вопреки
новым веяниям в юриспруденции, продолжала пс'льзоваться
представлениями о силе закона, основанного на старом добром
обмчае, лежащем в основе правосудия.
Страницы, которые Коэн посвящает представлениям о правосудии
(с. 39-51), - маленькое, но очень яркое самостоятельное нсследование.
На конкретных примерах автор показывает, как отчуждение
законодательной и судебной функции сообщества и
концентрация ее в руках должностных лиц, чиновников приводит
к разрыву в массовом сознании понятий "суд" i "правосудие".
Образ судьи, стряпчего становится олицетворением алчности,
хитрости, лжи, о чем свидетельствуют восходящие к XIIIXV
вв. поговорки, фарсы, фаблио. Если судья и изображался хо166
рошим, то лишь умом II компетентностью, но отнюдь не гправедливостью
(Святой Ив в этой ситуации - исключение, подгвер
ждающее правило, и связано это, видимо, с его духовной деятельностью
в первую очередь). Воплощением же право"удия и
справедливости, как показывает Коэн, н народной Tpa/iiiiuiii "тановится
король Людовик Святой, котором справед/пиость пргсуща
не в силу знаний или ума, а в силу самой природы королевской
власти.
Миф о справедливом короле Коэн связывает с миф^м о старом
добром законе, который король свято соблюдает "вмес"е со своим
народом", а не навязывает ему. Таким образом, в массовом сред
невековом сознании монарху (функция судьи присуща в большей
степени, чем функция законодателя.
Закон, как продукт культурной атмосферы эпохи, принимал и
формы, ей свойственные. Средневековой культуре, пишет Ко:)н,
вообще присущ образный способ самовыражения. В сфере правовой
культуры он отлился в форму ритуала, которому посвящена
вторая часть книги. Склонность к ритуалу, характерная для всего
средневекового права, прежде всего проявляется в судебной
процедуре или, по выражению Коэн, церемонии. На ранних .этапах
в ней посредством жестов и слов фиксировались взаимоотношения
индивидов между собой и индивидов с космосом. Этот
глубинный смысл со временем меняется, в конечном дтоге уступая
место отношениям профессионала-судейского и ис"ца или ответчика
как таковых, вне их связи с окружающим миром. Этим
объясняется и изменение роли священнослужителей, и тот факт.
" го судебный ритуал утратил свое значение, в то время как ритуалы,
связанные с наказанием, сохраняли его еще долгие столетия.
Однако, до XIII в. средневековые судебные процессы носили
ярко выраженный ритуальный характер. Корни этих обрядов
уходят к древнегерманским традициям и позднеримскому вульгарному
праву. Когда другие способы доказательств п)авоты той
или иной стороны бывали исчерпаны, дело решалось при помощи
поединка либо ордалии. Индивидуальное и человеческ эе отступало
на задний план, когда необходимо было установить истину.
"Божий суд" мог касаться нс только людей, но и учений: соперничающие
книги следовало бросить в огонь, и та из двух, в которой
излагалось истинное учение, должна была, как ожидалось,
сама "выпрыгнуть" из огня.
Поединки и ордалии не теряли своей популярности долгое время,
несмотря на противодействие церковных и светских властей.
Даже тогда, когда они перестали практиковаться в судах, они
продолжали происходить на страницах литературных произведений.
Наиболее интересный из таких "письменных" поединков состоялся
между человеком и собакой. Многочисленные версии его
описания повествовали о том, как после насильственной смерти
хозяина, одного из рыцарей Карла V, его пес явился ко двору,
чтобы вызвать на поединок убийцу - другого рыцаря. В честном
бою пес победил, чем и доказал всем, что именно этот человек
убил его хозяина.
Символизм и точное следование ритуалу пронизывали судебную
процедуру и особенно ярко проявлялись в речевых формулах.
Речь, произнесенная по всем правилам, приобретала особую
ценность и силу, а малейшее отступление от правил могло привести
к проигрышу тяжбы. После исчезновения ордалий слово
заменило жест. Искажение речевой формулы было опасно не
только для тяжущихся, но даже для судей — за это их тоже могли
вызвать на поединок. В то же время правильно произнесенная
свидетелем речевая формула служила первым доказательством
истинности его свидетельства. (Можно было, впрочем, обезопасить
себя от роковых последствий оговорки, если она была сделана
не самим тяжущимся, а его адвокатом, но только в том случае,
когда его подопечный заранее заявлял свое право лсправлять
его ошибки). Подобное отношение к слову проявлялось в отношении
суда к письменному тексту, который приобретал ценность
только в том случае, если точно передавал устную речь.
С течением времени отношение к речевому формализму, а следовательно
и к письменному слову, изменилось, и значительно.
Ибо трудно было, например, примирить способ получения признания
под пыткой с принципом приоритета первых сказанных в
суде слов, ибо поначалу обвиняемый всегда отрицает ^вою вину.
Речевой формализм был одной из форм выражения ритуала, и
его упадок возвещал постепенное исчезновение целой эпохи в
правовом сознании и правовой практике. И хотя в KOF це Средневековья
суд оставался местом встречи тяжущггося с судьей, теперь
они говорили "на разных языках"' один на бытовом, повсеД1"'в:юм.
другой на языке сугубо специализированном и потому
труднопонимаемом. Камерность того суда, где судьи, подсудимые,
свидетели знают друг друга, подчиняются одной местной
традиции и говорят на одном языке, не мог";,i п;.отпвг'стоят1" миру
профессионального закона, восторжествоцавшего к XV в.
Однако, напоминает Коэн, в средневековом обществе собстпен110
юридические нормы распространялись далеко не H:I всех. Существовали
категории лиц. безоговорочно не отиравших нормам
общества, их судили и наказывали не так, как Bii'x.
К отверженным прежде всего относили евреев и женщин. Обе
группы воспринимались как существующие вне мужского христианского
сообщества и ассоциировались с грехом: женщины с
первородным, а евреи с грехом отвержения Иисуса Христа. Евреи
и женщины находились в бесправном и униженном i сложении.
Но это пограничное или даже запредельное положение наделяло
их в глазах окружающих некой потусторонней, непонятной, а
потому пугающей силой. И тех и других обвиняли в приверженности
магии и волшебству. Подобные взгляды отразглись в судебных
ритуалах: попав в руки правосудия и будучи осуждены
на смерть, они должны были умирать иначе, чем умирал преступный
мужчина-христианин. Еврей в сознании простолюдина
ассоциировался с нечистотой, с животными, считавшимися нечистыми
(свиньями, собаками). Неудивительно, что в некоторых
судебных кодексах евреи отнесены к той же категории, что и животные.
Если еврея казнили, то всячески старались продемонстрировать
его принадлежность не к человеческому, а к животному
миру. Его вешали вниз головой рядом с повешенными собаками
или связывали со свиньей. Казненный мертвый еврей уже не вызывал
того иррационального страха, как при жизни. Его губительная
связь с потусторонними нечистыми силами, которая чудилась
христианам, пропадала вместе с его исчезновением из мира
живущих.
По-другому обстояло дело с женщинами. Женщины принадлежали
к христианской общине и воспринимались "как люди" и до
и после кончины. Вредоносность женщины, исходившая от нее
опасность заключалась в том, что по представлениям, бытовавшим
в ту эпоху, она обладала тайными и магическими знаниями
и силой и потому после смерти становилась еще более опасной.
Ведьма или женщина, умершая не своей смертью, могла явиться
с того света и причинить большой вред. Дабы помешать этому,
существовали специальные оградительные обряды. ^Кенщинупрестугшицу
казнили иначе, чем мужчину. Ее, например, опасались
отправлять на виселицу: считалось, что повешенные еще несколько
дней после казни не умирают до конца. Женщин или
сжигали, или живьем закапывали в землю, или при похоронах
кольями протыкали тело в нескольких местах.
Но правосудию присуща была и противоположная тенденция
- подчинять себе все сотворенное Богом. Правосудию иодвластио
все, что относится к этому универсуму - и женщина, и преступник,
и пчела, и бестелесный дух. Суды над животными и над
умершими - выражение этих представлений. Таким образом, судебные
ритуалы отражали две переплетающиеся культурные традиции:
тенденцию разграничения и универсалистскую, интегрирующую
тенденцию.
При помощи "ритуалов включения" общество стремилось распространить
законы правосудия, действующие только внутри
христианской общины, на весь сотворенный мир. Обычай судить
на суде человеческом животных, которых общество сочло преступными,
- одно из проявлений этой тенденции. Повседневная
жизнь средневекового человека проходила в непосредственной
близости к животным, и люди переносили на животных представления
о человеке. В фольклоре животным приписывались человеческие
свойства: охотничья собака олицетворяла гордость и
высокомерие, лев - храбрость, свинья - обжорство. (Считалось,
что амулеты, сделанные из различных частей тела животных, наделяют
владельца амулета тем качеством, которое свойственно
этому животному. Животные не только олицетворяли отдельные
человеческие черты, но нередко символизировали собой типы людей
(например, лев в зверином эпосе - аналог и паро/.ия на властелина
людей). Их считали и носителями грехов че.товеческого
сообщества. Представление о том, что смерть одного животного
может очистить всю человеческую общину, пришло из глубокой
древности. В Средние века весь город иногда собирался поглазеть
на сожжение одного-двух котов и отмечал это событие как праздник.
С'удебные процессы над животными могли быть KtiK светскими,
так и церковными. Светские происходили в тех случаях, когда
какому-то человеку наносился смертельный вред. Целью церковных
процессов было избавление от язвы, стихийного бедствия,
то есть вреда, нанесенного всей общине. Привлеканшиегя к
суду животные были настоящие, из плоти и крови, и воспринимались
как истинные обидчики.
Родиной процессов над животными была Франция. Первая запись
такого процесса (светского) относится к XIII в. Животное
заключалось в тюрьму, выслушивались свидетельские показания,
выносился приговор, могло быть получено высочайшее помилование.
Судебная процедура проходила так же, как если бы подсудимый
был человеком. Только он не приглашался на слушание своего
дела.
Церковные суды над животными появились значительно позже
— в XV в. - и протекали по-другому. Здесь интересы человеческого
коллектива сталкивались не с конкретным животнымубийцей,
а с враждебной природной средой (например, когда грызуны
уничтожали урожай). Если коллектив людей выигрывал
процесс, нарушитель порядка предавался анафеме и гму приказывали
в короткий срок покинуть территорию. Понятно, что результпты
суда мало влияли на последующий ход событий, однако,
вся местная община принимала деятельное участие в изгнании
непрошеных гостей. В 1487 г. в городе Отоне для избавления
от многочисленных улиток был, по постановлению церковного
суда, совершен крестный ход с песнопениями.
Правосудию были также подвластны и мертвецы, хотя они и
находились за пределами христианского мира. В Средние века
мертвый представлялся как бы спящим; он по-прежнему обладал
своим телом, существовал физически, а потому мог потревожить
живых. Это могло произойти в том случае, если погребение не
было произведено по всем правилам или если человек умер не
своей смертью, не дожив до старости. К этой опасной категории
относились женщины, умершие при родах, убийцы, самоубийцы,
жертвы насилия и т.п. Некоторых из них, например, убийц и самоубийц,
сознательно не хоронили по правилам. Чтобы после
смерти они не возвращались, их тела выкапывали, отрубали готовы,
расчленяли, а иногда просто тщательнейшим образом перезахоранивали.
Чем страшнее было совершенное преступление,
тем более серьезные меры предпринимались для того, чтобы отделаться
от тела казненного преступника. Но и покойник-потерпевший
мог требовать мести, уплаты долга, перезахоронения или
другого акта правосудия. Для того, чтобы отпустить душу умершего
на покой, необходимо было включить его в общую систему
правосудия и тщательно выполнить все решения суда.
Присущая Позднему Средневековью забота о "хорошей", "благопристойной"
смерти широко известна. Умереть "так, как надо",
было настоящим искусством. Человек готовился достойно
встретить свой конец. Бытовало представление о том, что у постели
больного завязывается битва между ангелами и чертями за душу
умирающего, и исход битвы во многом зависит от того, как
человек поведет себя в этот момент. "Хорошая" смерть не была,
однако, прямым последствием "хорошей" жизни, поэтому особенно
было важно благопристойно окончить свои дни тому, чьи земные
дни протекали слишком бурно. Однако, "хорошо" умереть
не обязательно означало умереть у себя дома в кругу близких, без
страданий. "Хорошо", с точки зрения средневекового человека,
мог умереть и приговоренный к повешению.
Начиная с XIII в., боль, страдание начинают рассматриваться
как то, что приобщает человека к страстям Христовым, что очищает
и исправляет, искупает вину. В средневековой народной литературе
умерщвление плоти с целью искупления греха и освобождения
от него объединяет преступника, шагающего на виселицу,
и священника, ищущего путей Божьих. Смерть преступника
на виселице включалась в рамки обращения, покаяния и спасения.
Экзекуция (и даже в некоторых случаях пытка) воспринималась
не как жестокость, но как средство морального и физического
исправления, как акт правосудия, поиск истины и спасение.
Для блага всех участников - судей, преступников и зрителей
- этот мрачный спектакль проводили публично, как ритуал,
имеющий целью очищение, наставление и упреждение преступления.
Одновременно карательные церемонии были частью символики,
предназначенной для того, чтобы продемонстрировать публике
величие и мощь закона и его представителей.
Итак, по сути дела Коэн задала своим правовым источникам
вопросы об их соотношении с глубинными понятиями человеческого
бытия: понятиями о жизни и смерти, о "своем" и "чужом",
о власти и мироздании. Анализ ритуалов, сопровождавших весь
ход судебного дела, приводит ее к выводам, выходящим далеко
за пределы собственно "правосудия": средневековое право оказалось
тем перекрестком, на котором встретились философия и литература,
теология и (фольклор, анатомия и зоология. Результатом
этого взаимодействия, по мнению Коэн, стало создание и существование
"понятийной инфраструктуры", которая нe была ни
"ученой", ни "народной", ни "королевской" (государственной).
ни церковной, но общей и присущей всем, кто имел дело с судебной
процедурой, с судопроизводством вообще, то есть практически
всем членам общества. Центром этой системы понятий был
миф о "справедливом короле" и "старом добром законе", дарящих
правосудие каждому, безотносительно к его статусу.
Законодательная система, основанная на общепринятых представлениях,
обеспечивала определенное согласие внутри общества
и гарантировала возможность противостоять тем, кто нарушал
правила и единство сообщества. Кроме того, такая система сама
по себе олицетворяла это сообщество и его границы. Осознание
общности находило выражение в ритуалах, подчеркивавших внеобщественный
характер действий, нарушающих установленный
порядок.
Однако, наряду с прочной инфраструктурой существовали более
подвижные элементы, менявшиеся под воздействием внешних
факторов. Наиболее яркое свидетельство и проявление этих
изменений - эволюция самой судебной церемонии и публичных
ритуалов, с ней связанных. Судебная церемония постепенно отмерла
под давлением королевских судов, в то время как ритуалы,
имевшие отношение к системе наказаний, дожили до Нового времени,
пользуясь полной поддержкой королевской власти. В чем
же причина этого?
Ритуалы, связанные с судебной процедурой, считает Коэн, выражали
веру человека в существование справедливости и правосудия
вообще, как таковых. Это не обязательно правосудие, влекущее
за собой наказание, это правосудие как "знак истины", почему
оно и могло воплощаться в божьем суде ордалий и поединков,
и основой его был якобы древний закон. Изменение характера суда,
его правовой основы и техники судопроизводства свели эти
ритуалы на нет, лишив их глубинного значения, ибо к концу
Позднего Средневековья суд утратил роль объединяющего центра
сообщества.
Публичные ритуалы наказания, напротив, активно использовались
королевской властью как знак объединения всего королевства.
Даже казнь теперь не отторгала преступника от сообщества,
а лишь подчеркивала зависимость и преступника, и сообщества
от власти. Огромную роль в этом смещении акцента сыграло и
изменение религиозных представлений, происшедшее в Позднее
Средневековье.
Динамика судебных ритуалов отражает глубокие изменения в
позднесредневековых общественных представлениях вообще. Мир
представлений человека Средневековья покоился на признании
обоюдности обязательств внутри иерархии. К Позднему Средневековью
понятие взаимности постепенно уступает место концепции
господства и подчинения. На уровне судебной практики этот переход
выразился в изменении ритуалов, связанных с системой
наказаний. Если Высокое Средневековье признавало обвинительную
систему правосудия, при которой истец и ответчик в определенной
степени оказывались в отношениях обоюдозависимости,
то введение розыскной системы передало функцию пресечения
преступления государству, сделав таким образом отношения истца
и ответчика с судом односторонними. Это в корне меняло положение
человека в обществе и государстве.
О.И.Варьяш, Н.В.Вандышева
16. НОВОЕ ВРЕМЯ
Р.МАНДРУ. МАГИСТРАТЫ И КОЛДУНЫ ВО ФРАНЦИИ В XVII В.
АНАЛИЗ КОЛЛЕКТИВНОЙ ПСИХОЛОГИИ.
R.MANDROI. MAC.ISIRAI'S ?:Г SORCIKRS EN FRANCI' АН XVII SIKCLL.
UNU ANAI.YSI' 1)K PSYCHOLOCIIK COI.I.ECTlYK. P., 14SO. 576 Г.
Впервые изданная в 1968 г. книга известного французского
историка Робера Мандру, одного из пионеров истории ментальностей,
является капитальным исследованием важной культурологической
проблемы: каким образом в течение XVII в. произошел
переход французской королевской юстиции от усердного преследования
колдунов как сознательных пособников дьявола к рационалистической
квалификации феноменов колдовства и одержимости
либо как проявлений психических заболеваний, либо просто
как мошенничества. Эту смену позиций автор рассматривает как
настоящую "ментальную революцию", связанную с утверждением
характерных для Нового времени деистических представлений о
сравнительной редкости сверхъестественного вмешательства потусторонних
сил в земную жизнь.
Мандру провел исчерпывающее исследование своей темы, использовав
огромный комплекс как печатных, так и рукописных
источников. Библиографический список содержит названия Я45
текстов XVI- XVIII вв., в основном памфлетов, написанных в связи
с различными ведовскими процессами и вызывавшимися ими
спорами. Обширные фонды Парижского парламента и Государственного
совета в Национальном архиве, многочисленные тома документов
из Национальной библиотеки, фонды провинциальных
парламентов в департаментских архивах и бумаги отдельных
парламентариев, скопившиеся в муниципальных библиотеках,
составили солидную документальную основу суждений автора.
Нужно сразу же отметить, что тематика книги шире ее заглавия.
Фактически речь идет о перемене отношения к проблеме ведовства
вообще у французских интеллектуалов, в ряды которых
по заслугам входили многие столичные и провинциальные парламентарии.
Особое значение имело столь важное для XVII в. мнение
представителей опытной науки, в данном случае медицины.
Некоторые врачи уже с начала века имели смелость открыто выражать
скептическое отношение к обычным объяснениям конкретных
случаев одержимости кознями дьявола (разумеется, не
ставя под сомнение возможность таких козней в поичципе). Кообще
книга дает немало оснований к тому, чтобы отчасти "реабилитировать"
в глазах читателя как французских врачей XVII в.
(карикатурные образы которых слишком хорошо известны по комедиям
Мольера), так и Парижский парламент, начат, шин смягчать
свою судейскую позицию в процессах о ведовсчве гораздо
раньше, чем это стало делать королевское правительство.
Работа Мандру построена по хронологическому принципу и делится
на три части: 1. "Средневековое наследие: эпидемии конца
XVI в. и первые сомнения"; 2. "Кризис сатанизма: скандальные
процессы"; 3. "Отлив после 1640 г.: колдовство перестает быть
преступлением".
Веру в колдовство автор считает органической составной частью
средневекового культурного наследия, глубоко укорененной
во французской деревне. В обычных условиях местная "колдунья"
может здесь мирно жить, оказывая по своей части различные
услуги односельчанам и пользуясь молчаливым гризнанием
своего авторитета знахарки и изготовительницы приворотного зелья.
Но горе ей, если на деревню обрушиваются бедстпия: неурожаи,
эпидемии, эпизоотии... Тогда народное сознания начинает
искать виновных"слуг дьявола" и быстро их находит. Начинаются
доносы, и в дело вступает королевская юстиция, доводящая
"ведьму" до костра. В крайних случаях сельским обществом овладевает
настоящий психоз. Мандру приводит немало примеров
деятельности бродячих "умельцев", якобы обладающих свойством
выявлять скрытых колдунов по малозаметному плтнышку в
их зрачках. Общины вскладчину приглашают к себе -in жительство
таких "специалистов", проводят массовые осмотры, и количество
выявченных агентов нечистой силы ошеломляе" ко многому
привычных судейских. Массовая охота на ведьм до-тигает пароксизма
в 1580-х-1610-х гг., причем тогда ее оправдывало и
обосновывало подавляющее большинство французских юристов
во главе со знаменитым Жаном Боденом, чья вышедшая в
1580 г. "Демономания" (резкий ответ на книгу призывавшего к
осторожности немецкого врача Иоганна Вира) многократно переиздавалась:
скептики в это время были еще малочисленны.
Положение меняется в первой половине XVII в., в сзязн с описанными
во второй части книги тремя большими "скандальными
процессами": в Эксе (1611 г.), Лудене (1633-1634 "г.), Лувье
(1643-1647 гг.). Их характер был в принципе иным, чэм у ведовских
процессов, проходивших в деревнях и не привлекавших к
себе особого внимания, поскольку их "героями" и жертвами становились
лица низкого социального происхождения. В.) всех трех
случаях дело начиналось в городских женских монгстырях на
почве принимавших характер психоэпидемии случаен "одержнмости
бесами". В отличие от злокозненных колдунов, заключавших
"пакт с дьяволом", одержимые рассматривались нс как агенты,
а как жертвы сатаны; они нуждались в помощи священнослужителя,
изгонявшего из них бесов (экзорциста). Cavia эта процедура
происходила не в тюремных застенках, где допрашивали
"ведьм", но публично, в присутствии многотысячной толпы зрителей.
Заклинаемые экзорцистом бесы, изгоняемые из пациентки,
должны были назвать имена пособников дьявола среди людей.
Священнодействие переходило в публичный допрос, результаты
которого оставалось лишь передать местным королевским
судьям для осуждения пособников. Понятно, что судьям было
очень трудно усомниться в показаниях, принятых на веру тысячами
собравшихся, какое бы подсознательное сведение личных
счетов ни стояло за ними. Экзорцируемые монахини во всех случаях
принадлежали к "хорошему" обществу провинциального
дворянства и буржуазии; конечно, они были охвачены религиозным
рвением и в иной обстановке были способны на подвиги благочестия.
Они ощущали себя героинями борьбы с сатаной, неспроста
насылавшим на них многочисленных бесов.
Но и жертвы экзорцистских процессов, выявляемые "пособники",
не были безвестными темными крестьянами. В Эксе в
1611 г. был сожжен на костре марсельский кюре Луи Гофриди,
бывший исповедником монахини-урсулинки Мадлен Демандоль;
в результате показаний его "духовной дочери" при изгнании из
нее бесов Эксский парламент пришел к выводу, что сам Люцифер
поставил обвиняемого "князем над колдунами", дав ему притом
особую способность "очаровывать женщин, дуя на них".
Особое впечатление на французских юристов произвела судьба
жертвы луденского процесса, также взошедшего на кх-гер кюре
Юрбена Грандье, пользовавшегося большим уважением своей паствы:
показания на него давала приоресса монастыря урсулинок
Жанна дез Анж ("мать Иоанна от Ангелов") и находившиеся под
ее началом монахини. Принадлежавший к кругу местных интеллектуалов
Грандье (он был добрым знакомым и земляком основагти^го
"Газету" Теофраста Ренодо) мужественно и с достоинством
защищался, апеллируя лично к королю. В отличие от Гофриди,
он выдержал пытки и вплоть до костра не признал себя виновным
ни в чем, кроме "плотских слабое') ":и". К. несчастью для
него, он чем-то настроил против себя лично кардинала Ришелье,
чьи владения находились по соседству с Лудепом. При нормальной
обстановке процесс должен был прийти на апелляцию в Парижский
парламент, который уже имел случай оправдать Грандье
от неких наветов но Королевский совет запретил парламенту
заниматься этим делом. Обвиняемого судил специальный ipuбунал,
составленный под началом интенданта Лобардемона. Таким
образом, дело Грандье было связано с утверждением чрезвычайных,
административных методов отправления правосудия, что
должно было соответственным образом настраивать парламентскую
оппозицию. Между тем, возбуждаемые умелыми экзорцистами
монахини и после казни Грандье еще несколько лет продолжали
свои обличения все новых слуг дьявола, в результате чего
их монастырь стал известным всей Франции. Жанна дез Анж
пользовалась репутацией святости, она демонстрировала толпе
чудесным образом проступившие на ее руках после экзорцистских
сеансов священные стигматы; она была представлена Лобардемоном
самому Ришелье и присутствовала при рождении будущего
Людовика XIV.
Приме
...Закладка в соц.сетях
