Жанр: История
История ментальностей, историческая антропология сборник стат
...риха II называли "lex aniinata" - "воплощением юстиции".
Императорский сан - величество, которое есть lex .miliiata на
земле и в котором гражданские законы имеют свое начало. Юстиция
стала рассматриваться как опосредующее звено м'?жду королем
и Богом. Юриспруденция как закон божественных и человеческих
вещей таков лейтмотив юридических трактатов. Новая
дуальность образа короля была основана на "религии права" -
"i'eligio juris". Поле напряжения власти теперь определялось не
поляризацией человеческой природы и божественной милости, а
поляризацией, сформулированной в юридических терминах: "закон
природы" - "закон человека", или "природа - человек", а
позже "разум - общество". Король - "pater et filing jnstitiae"
("отец и сын юстиции"). Отныне связь устанавливается между
Христом и Юстицией, Таким образом, очевидной становится секуляризация
медиаторской функции короля. Праву приписывается
божественный характер: "Юрист может ошибатьгя, но Юстиция
- никогда" (с. 103). государь же, являясь "во (лощением
юстиции", разделял с Юстицией ее могущество.
Все эти идеи получают свое развитие в^етштических и юридических
трактатах, в частности, в сочинениях английского юриста
XIII в. Брактона, анализу которых Канторович посвящает специальный
раздел главы четвертой. Говоря о причастност-i короля к
божественной Юстиции, Брактон утверждает, что государь "и выше
и ниже закона". В одном из трактатов он пишет: "Будучи викарием
Бога и его министром на земле, король не обладает иной
властью, чем та, которую он имеет от Закона". В другом тракт,пе
он утверждает: "Король должен быть подчинен Богу и Закону,
так как именно закон делает короля" (с. 122). Сакралгзация власти
короля осуществляется через посредство юстиции.
Важно, что в это же время формировался принцип неотчуждаемости
прав короны. Этой проблеме посвящен разде.' "C'liri.stosfiscHS"
("Христос-фиск") той же главы. По отношению к королевскому
домену постепенно стала употребляться формула "N nil um
tenipn.s currit contra regem" ("Против короля срок давности недействителен"),
которая ранее употреблялась лишь по отношению
к имуществу церкви. Королевская казна, домен, регальные
права стали рассматриваться как "неотчуждаемые" Брактон,
подразумевая их, говорил о "почти священных вещах" (res quasi
sacrae), которые не могут быть отчуждены, как и res sacrae, принадлежавшие
церкви. Стали различаться права, которыми наделен
король для "своего блага", и принадлежащие ему права, в
которых реализуется "благо общества". Различия, таким образом,
делались между частными и публично-правовыми прерогативами
короля, между (феодальными и (фискальными ег') правами.
Его сеньориальные прерогативы - это одно, его регальные права
- это другое. Начиная с XIII в. считалось, что фиск представляет
собой внутри королевства или империи некую скорму сверхличной
и вечной ценности, которая так же мало зависит от жизни
того или иного суверена, как мало зависит собственность церкви
от жизни конкретного папы или епископа. Возникают понятно
"бессмертного списка", отделенного от личности монарха. Происходит
своеобразный процесс "приравнивания" (acquiparatio)
церкви и фиска. Абстрактное понятие "корона" сближается с понятием
фиска или королевского домена. Брактон прямо сближал
"res quasi sacrae" и "res fisci", утверждая тезис "Quoil noil capit.
Christus, rapit l'iscus" - "Чего не получает Христос, то забирает
фиск". Церковь и фиск оказывались таким образом рапноправными.
На основании этих постулатов юристы начали подвергать сомнению,
в частности, и законность Константинова дарл. Они рассуждали
так: государь не имел права отчуждать собственность
империи, а церковь, спустя много лет вспомнив о Константиновом
даре, также не могла претендовать на эти земли, поскольку
срок давности не распространяется на собственность империи
(списка). ^^.
Итак, во времена Брактона было осознано различие между королем-сеньером
и королем - сверхиндивидуальной личностью,
олицетворявшей "политическое тело", которое "никогда не умирает".
T.iKoe же религиозное представление было экстраполировано
- посредством сравнения между вечностью фиска и вечностью
Бога или Христа - И на сферу королевской власти. Если анонимный
нормандский хронист XII в. приписывал королю божественную
и богоравную природу божьей милостью, то пек спустя
Фридрих II, будучи lex aiiiniata, уже видел сущность суверенитета
в бессмертной идее юстиции. Король стал "викарием Юстиции",
как раньше был "викарием Христа".
Новый ореол теперь окружает нацию и рождающееся государство:
административный аппарат и публичные институты стали
приобретать тот характер, который ранее признавался за церковью.
Средневековая дихотомия "sacerdotium" и "regnum" была
заменена дихотомией короля и права. Но эта сакрализация статуса
короля и государства была бы незавершенной, если бы новое
государство само не рассматривалось как эквивалент церкви и в
своих видимых частях, и как "мистическое тело".
Анализу этих представлений посвящена пятая г.т ава книги
"Королевская власть, основанная на politia: corpus inysticum".
Канторович показывает, что взаимоотношения между государством
и церковью приводят к образованию "гибридов" в обеих областях.
Происходит взаимное заимствование инсигний, политических
символов и пр. Папа украшает свою тиару золотой короной,
облачается в императорский пурпур, посылает впереди своей
процессии имперские стяги. У императора появляется митра на
короне, он надевает папские башмаки и другие церкопные одежды
и во время коронации получает, как и епископ, кольцо. В
XIII в. этот взаимный обмен символами переносится с персон на
коллективные общности. Иерархи римской церкви стремятся сделать
ее совершенным прототипом абсолютной монархии, базирующейся
на мистической основе, в то время как государство все
более становится квази-церковью и мистической корпорацией на
рациональной основе.
Особое влияние на политическую мысль Позднего Средневековья
имели представления о т.н. "мистическом теле церкви". Понятие
"corpus Ecclesiae iiiy.sticiiiii" было в сжатом виде дано в
1302 г. папой Бонифацием VIII в булле "Uiiaiii напс^.ин": "Движимые
верой, мы должны верить в единую церковь католическую,
а также апостолическую... без которой нет ни спасения, ни
отпущения грехов... которая представляет собой едино ^ тело мистическое,
голова которого Христос, а голова Христа - Бог"
(с. 146). Так духовной властью было предпринято усилие, пишет
Канторович, чтобы дать отпор рождавшейся независимости светского
политического корпуса и по возможности руководить им.
Мысль Бонифацпя VIII состояла в том, что политическое тело
имеет чисто (функциональный характер внутри универсальной
общности мистического тела церкви.
Само понятие о церкви как "corpus Cliristi" ("теле Христа")
восходит к апостолу Павлу, но термин "corpus iiiysticum" ("мистическое
тело") не имел библейской традиции. Впервые он появился
в каролингское время. Вначале этот термин употреблялся
по отношению к освященной гостий. В XII в. термины меняют
свое значение. Возможно, считает Канторович, это было связано
со спорами о пресуществлении, имевшими место в XI в. В ответ
на учение Неренгария Турского и еретиков, имевших тенденцию
спиритуализовать освящение гостий, церковь должна была настаивать
на реальном присутствии (а не спиритуальном и мистическом)
Христа-человека и Христа-Бога в гостий. Освященный
хлеб стал называться "corpus verum" ("истинное тело"), а
церковь "corpus iiiysticum". После 1150 г. понятие стало использоваться
для обозначения церкви как объединенного в таинстве
христианского общества. После 1215 г., когда на IV Латеранском
соборе был принят догмат о реальном присутствии Бога
в гостий, и евхаристия была официально объявле-ia "corpus
veruiii", термин "corpus iuysticum" стал использоьаться для
обозначения церкви как политического института. Выражение
"corpus iiiysticum", которое поначалу имело лишь литургический
смысл, получило II социологическое .шаченне. Церкопь nT/n'c'i'e с
церповной бюрократией стала рассматриваться как "мистическое
тело Христа". В да.чьнешием. не терян сакраментальют харак
тера, понятие все больше наполняется снетским, н)l:.и^^""ll(^;ll.^lВ то время как грандиозная идея церкви "corpus mysticuni
cilius caput Christus" ("мистическое тело, голова которого Христос")
наполнялась светским содержанием - как корпоративным,
так и юридическим, само светское государство впадало, быть может,
в другую крайность, претендуя на свое почти религиозное
освящение и прославление. В этих целях использовал? сь концепция
corpus niysticum, которую политизировала и секуляризировала
уже сама церковь; и постепенно это понятие становилось достоянием
юристов, государственных людей и ученых, создававших
новую идеологию суверенных государств. Стремление сакрализовать
государство привело к заимствованиям не только из
римского права, но и из канонического. Новое территоииалыюе и
фактически национальное государство провозгласило свою независимость
от церкви, использовав все богатство церковных идей.
Так, Винцент из Бовэ говорил о "corpus reipublicae niysticum",
также подразумевая под этим все христианское общее гво. Всюду
"ы встречаемся с этим сравнением: "государь глава мистического
тела государства" сравнивается с Христом - главой мистического
тела церкви. Образ Христа как супруга церкви переместился
из духовной сферы в светскую и был адаптирован юристами
для определения отношений между государем и государством.
Французские юристы употребляют термин "corpus niysticum" и
по отношению ко всем сословиям общества. Наследование престола
было определено кутюмой и согласием всех трех сословий: Король
принадлежит "всему гражданскому или мистическому телу
государства". Имел место своеобразный мистический бзак короля
с королевством. Как церковь была "невестой Христовой", его
мистическим телом, так и королевская власть была "мистическим
телом" королевства.
Тогда же - в XIII в. возникает и понятие родины (patria),
анализу которого Канторович посвящает специальный раздел. В
классической античности это понятие означало совокупность всех
моральных, политических и религиозных ценностен. В эпоху
Средневековья оно изменило свой смысл; вассальные связи вытеснили
идею patria, хотя само слово не исчезло. Оно употреблялось
применительно к городу, деревне, лачуге и пр. Но в это время
"сражаться за родину" было уже частным делом. Войны велись
не с помощью ополчений граждан, а с помощью армий вассалов.
Это скорее жертвы "pro domino", а не "pro patria" ("за господина".
а не "за родину"). Только в XIII в. юристы провозгласили,
что обязанность защищать родину выше вассальных обязательств.
Однако в церковном языке понятие "patria" сохраняло прежний
смысл. Христианин был гражданином другого мира. Его настоящая
родина - царство небесное. Небесный Иерусалим. Цель
христианина заключается в том, чтобы его душа попала "ad
patriam Paradisi" - "в райскую родину". Христианским мученик,
умирающий "за веру" - образец для подражания. Во время крестовых
походов взимались налоги "для защиты Св. Земли". То,
что было хорошо для "Христова царства", было хорошо для королевств
Сицилии, Англии, Франции. Идея "belhim justum" ("справедливой
войны") провозглашалась ради защиты родины и Святой
Земли. Крестоносец погибал в борьбе против неверных и сразу
отправлялся в небесный рай. Ив Шартрский в своих трудах
"Decretum" и "Paiiormia" собрал все отрывки, где небесное вознаграждение
было обещано тем, кто умирал "за истину веры, спасение
родины II защиту христиан".
Но постепенно происходила секуляризация понятия "patria",
причем терминология заимствовалась из римского права, переполненного
патриотической лексикой. Так, в "Дигестах" различались
'patria propria" (свой город) и communis patrii ("общая
родина"). Легисты использовали символ Рима в качестве patria
coiiiimmis применительно к различным монархиям. TIK, средневековый
Париж - это Рим Франции. Франция стала постепенно
patria comiiiuilis для всех французов. Идея суверенитета Рима была
заимствована всеми национальными монархиями. Верность
новой родине, территориально ограниченной, заменила транснациональные
связи фиктивной всеобщей империи. Церковная
идея стала светской. Политики стали использовать силу религиозного
чувства в откровенно политических целях нового мистического
тела территориальной национальной монархии.
Во Франции возник культ королевской династии. Французские
"христианнейшие короли" были наследственными защитниками
церкви. Политико-моральные идеи смешивались с религиозными
ценностями. Проповедник требовал от своих соотечественников
жертв во имя своего короля. Смерть на поле боя за политический
"corpus mysticlini" во главе с королем официально
приравнивалась к мученичеству. Понятие "мистического тела родины"
перекрывало понятие "мистического тела церкви".
Итак, церковная идея "мистического тела" была перенесена на
политические общности. Милость и Юстиция оставались вечными
ценностями, они сыграли свою роль в разработке идеи континуитета
новых монархий, так как идея правителя милостью Божией
обрела новую жизнь в династических идеологиях, а идея
Юстиниана о вечной и бессмертной власти сыграла важную роль
в формировании представлений о неизменном характере королевской
власти и короны и континуитете политических тститутов.
Об этом идет речь в следующей, шестой главе "О континуитете и
корпорациях".
За проблемой "дв\"'- тел короля", как полагает Канторович,
стоит проблема континуитета. Аристотелевская концепция "вечности
мира" и ее аверроистская интерпретация вопрос о печном
континуитете стала в XIII в. философской проблемой номер
один. С этого времени в западноевропейской политической мысли
начинается процесс, переосмысления доктрины о "вечности мира".
Этот процесс совпадал с процессом формирования представлений
о "континуитете" в конституционной и юридикс-политической!
сфере.
XIII век в истории Западной Европы отмечен как "аристотелевский
ренессанс". Изучение Аристотеля, по мнению Канторовича,
привнесло в культуру новое понимание времени и это стало
одним из факторов активизации западноевропейской мысли.
До этой эпохи время имело, прежде всего благодаря авторитету
Блаженного Августина, плохую репутацию. Противопоставлялось
р^емя, как измерение жизни "земного царства", и вечность, как
категория "небесного царства". С XII в. схоласты пыт.ются пересмотреть
дуалистическую концепцию времени Августина. Акцент
перемещается на понятие "aevniii" ("век"), которое сокращает
пропасть между вечностью и конечным временем, соединяет их
между собою. Царство земное, земные институты и реалии также
приобрели новое измерение, приобщились вечности, происходила
реабилитация земного мира.
Эти изменения в отношении ко времени привели к (формированию
представления о почти бесконечном континуитете публичных
институтов. Максима о неотчуждаемости королевского домена,
как и идея бессмертного публичного фиска, стали вехами новой
концепции института континуитета, инспирированной римским
и каноническим правом. Новое понимание земного времени
проникает в повседневную жизнь, публичные, финансэвые, юридические
и административные институты.
Тогда же формируется и представление о короле как главе
вечного и бессмертного "политического тела". Об ЭТО]У речь идет
в седьмой главе "Король никогда не умирает". Формирование
этой идеи зависело от нескольких факторов - представлений о
вечности династии, бессмертии короны и королевском достоинстве
("dignitas").
Во времена господства литургического типа власти, как известно,
король приступал к реализации своих прерогатив только
после освящения церкви - миропомазания, которое и сообщало
его господству сакральный характер. В эпоху секуляризации всех
сфер общественной жизни ^се западноевропейские монархи стремились
разъединить начало реального правления и его церковное
освящение. Так, после смерти Людовика IX Филипп III сразу
взял власть в свои руки и датировал свои указы с момента своего
воцарения, а не с момента церковного освящения. Эдуард 1 после
смерти Генриха III в 1272 г. сразу же стал править, хэтя его коронация
имела место лишь в 1274 г. За церковью остается лишь
право объявления следующего правителя. Из публичного права
заимствуется мысль о том, что на королевском троне преемник и
предшественник есть одно лицо. По мысли ученых юристов, перерыва
в наследовании не могло быть. Истинная легитимность
короля - династическая. Право на трон наследника определяется
Богом. В это время получает распространение представление о
том, что св. Дух уже присутствует в королевской крови, тогда
как ранее считали, что он явлен в выборе епископа, а дары св.
Духа передаются путем церковного помазания. Французские легисты
доказывали, что королевская династия происходит от Карла
Великого, ее представители были святыми королями, по природе
и по милости божьей наделенными мистическими способностями.
Так династия, "королевский дом" приобретал черты
сверхиндивидуального общества, сходного с "бессмертной корпорацией"
("ulliversitas qui nuiiquam moritur").
Подобные изменения происходят и с представлениями о королевской
короне. Представление о "видимой и невидимой короне"
бь:л"." характерно еще для античности: считалось, что император,
помимо "материальной и видимой короны" диадемы, имел "невидимую
корону", которой его короновали боги. Об этой невидимой
короне можно было сказать, что она вечная ("corona quae
lion moritur"). Во времена классического Средневековья в западноевропейских
монархиях термин "корона" вновь входит в употребление.
Однако он применяется прежде всего для о^означсппя
фискального имущества, собственности королевства. В английских
документах XII в. различают главных держателей, которые
владеют тем, что "принадлежит короне", и тех, кто держит от
короля рыцарский фьеф не по нраву короны, п по npaw баронства.
В трактате английского юриста XIII в. Гланвиля термин "корона"
относится к публичной сфере и общественной пользе. Это
то, что принадлежит королю, а значит является неотчуждаемым.
К концу XIV в. формула о неотчуждаемости имущества короны
была записана во все юридические акты. Король и корона становятся
своеобразными вечными и безличными институтами.
В это же время формируется представление об особом "достоинстве"
("digilitas") короны, которое рассматривалось как высшее
воплощение суверенитета всего политического тела королевства.
Юристы проводили аналогию между королевским достоинством
и сказочной птицей Феникс, возрождающейся из пепла.
Эта метафора соответствовала максиме "бессмертное дсстоинство"
королевской власти. Английские юристы также доказывали, что
не сам король бессмертен, а бессмертна его "digilitas". Феникс не
случайно был эмблемой королевы Елизаветы. Король умер да
здравствует король! Король-индивид мог умереть, но король как
представитель суверенной Юстиции, воплощение "digilitas" - никогда^.
К тому же времени относятся первые изображения суверенов.
Начиная с захоронения Эдуарда II в 1327 г. существует обычай
помещать на крышке гроба "изображение" или "королевский
лик" - из дерева или кожи. Демонстрация изображений монархов
была связана с новыми политическими идеями, например,
представлением о том, что королевская "dignitas" никогда не
умирает и что через изображение юрисдикция умершего короля
действует вплоть до дня его похорон, когда покойный король в
последний раз представляет персону "digilita.s". Наушная с Людовика
XII (умер в 1515 г.) надгробные памятники фраш.узских королей
начали представлять короля или королевскую пару такими,
какими они выглядели в жизни, чаще всего склоненными в
молитве: или же надгробная скульптура изображала короля под
покрывалом, с закрытыми глазами. На закате Средпенековья западная
культура особенно остро осознала противореше между
бренным характером плоти и бессмертным великолепием
"dignitas", которую эта плоть представляла. Утверждая бессмертие
"digilita.s", юристы, тем самым, обнаружили и сделали более
уязвимой эфемерную природу смертного венценосца. Доктрина
"двух тел" достигла в эту эпоху высшей точки своего развития.
Последняя, восьмая глава труда Канторовича посвящена анализу
представлений о власти в сочинениях Данте.
В эпилоге своей книги Канторович пытается найти какие-ни
будь намеки на существование понятия о "двух телах" короля
еще в античности. Такие сведения он обнаруживает, например, у
Плутарха, который различает "друзей Александра" и "друзей царя".
Представление о том, что античный правитель является божественным
существом и в своем поведении подражает Богу, отражено
в трактатах неопифагорейцев. Его отличие от взглядов
нормандских юристов XII в. заключается, по мнению Канторовича,
лишь в том, что в первом случае обожествление есгь "результат
мимесиса", а во втором - результат наделения монарха божественной
милостью ("gratia").
Но все же, приходит к выводу Канторович, доктрина юристов
тюдоровской эпохи опирается на паулинскую концепцию. Несмотря
на определенное сходство с языческими представлениями,
концепция "двух тел" короля является продуктом христианских
понятий и представляет собой определенный этап развития христианской
политической теологии.
' CM., Buurcuu A. Histoircs (l'iiii Ilistorieii: K.iiit.orowicz. F., 1990; см.
также: Экслс О. "Император Фридрих II" Э. Кинторовпчп и по.чптпческоИ
полемике цремсн ВсПмарскоп республики. Док.чад на ю.члоквиуме
"Эрнст Канторович сегодня" (Франкфурт-нп-МпИне, дек. 1993 г.)
Одиссеи 1996 (в исчати).
^ Kantorou'fcz Е. The king's Uvo bodies. A study in iiiedii'val Dolitic.il
theology. Pi-iiicetoil, 1957.
'" По мнению А. Буро, теория "двух те.ч" короля, содержащаяся в
трактатах юристов елизаветинскоН эпохи, является всего лишь часчиым
случаем применения более ранней и распрос.траненнои формулы
"Digtiitas noiiquan] iiioritiii-" ("бессмертное достоинство"), и Канторович
неоправданно приписывает частному случаю характер "вс.-общей догмы".
К ч-ому же, отмечает Буро, сам текст Плаудсна акцептирует неделимый
характер личности короля, который есть и король милостью
оожьеН, и обычный человек. Речь идет, таким образом, об одном теле
коро.чя (см. Bourcau A. Le simple corps dii i-oi. L'iiiipossible sacralitc des
souveraiiis t'i-am-ais XV-XVIII. P.. 1988.
С.И.Луч 11 ц кия
14. СИМВОЛИКА КОРОЛЕВСКОЙ ВЛАСТИ В СРЕДНЕВЕКОВОЙ ФРАНЦИИ.
ОБЗОР.
Проблема изменяя средневековой королевской власти имеет
применительно к Франции свою специфику. Э.Канторович убедительно
показал, что средневековая монархия неоднократно предпринимала
попытки разработать собственную "политическую теологию",
перенося религиозную символику в политическую северу*.
Тринадцать веков существования монархии во Франции привели
к появлению "королевского мифа", соединившего христианскую
доктрину и национальную символику, утвердившего идею
избранности Франции и ее короля и обеспечившего преемственность
политического и культурного развития страны. "Королевский
миф" во Франции стал фактором первостепенной важности,
"мобилизовавшим", по выражению П. Симона^, общес"во и политику
Старого порядка.
Для формирования "королевского мифа" во Франции, как писал
Канторович в своей книге, посвященной культу правителя в
Средние века^, решающим было царствование св. Людовика.
Именно тогда королевская власть усилиями спиритуалов XIII в.
была возведена до трансцендентного уровня, а королю удалось
стяжать сокровище "божественной благодати", которая затем
стала неотъемлемой принадлежностью французской монархии.
Мистическое восприятие королевской власти достигло своего апогея
в эпоху Карла V, когда была сформулирована теория о том,
что государство представляет собой "corpus mysticum" во главе с
королем. "Королевский миф" обеспечил французскому королю
ореол и престиж, не сравнимые с властью других епропейс.ких
монархов.
Долгое время королевская власть была предметом изучения
той политической истории, которая ограничивала свое внимание
описанием генезиса институтов власти, политических идей и событий.
Возродившийся в 70-гг. интерес к политической истории
в рамках "новой исторической науки" сопровождался изменением
самого ее предмета. Историки обращаются к политической истории,
обогащенные опытом историко-антропологическпх исследований.
Акцент перемещается с описания институтом власти ча
их функционирование в контексте данной историко-культурноп
системы. В работах, появившихся в 80-е-90-е гг., политика рассматривается
не просто как инструмент организации власти, но
как одна из форм социальной коммуникации, а новая политическая
история включает, среди прочего, анализ языка политиче155
ских символов и мира представлений. Внимание современных исследователей
все более привлекают такие ранее не востребованные
темы, как семиотика политического ритуала, способы осуществления
королевской пропаганды, различные формы репрезентации
королевской персоны.
В качестве примера можно указать на статью .Поу^енса Брайанта
"Церемония королевского въезда в Париж в Средние века"'*.
Истоки ритуала восходят к поздней Античности (adventus императоров).
В Париже церемонии этого рода существовали в XIVXVII
вв., однако содержание их, как считает автор, значительно
менялось с гечением времени. Лишь постепенно въезд в Париж
нового короля 113 церемонии местного значения про тратился в
один из важнейших королевских ритуалов. Среднеиекопая церемония
королевского въезда в Париж символизировала единство
"политического тела" государства. Она являлась выражением общественного
права, молчаливее признаваемого как королем, так и
его подданными. Посредством этой церемонии, объектом почитания
в которой был король, представители различных сословий
Парижа как бы вступали с ним в символический диалог. Автор
показывает, как через жесты, символы, цвета одежд и т.д. выражается
идея взаимности прав и обязанностей социально-юридических
групп, участвующих г. церемонии.
В разные периоды акцентировались различные аспекты
...Закладка в соц.сетях
