Жанр: История
История ментальностей, историческая антропология сборник стат
...те исследования.
Исходя из этого, он отвергает как метод исторического
познания "все еще столь любимое повсюду историками психологизирующее
"понимание" и "вчувствование", которое не ведет
ни к чему, даже если его подать высоконаучно, в с'брамлении
глубинно-психологических формулировок" (с. 36).
Однако применение количественных методов, по мнению Грауса,
хотя и может дать определенные результаты (если не поддаваться
"соблазнам цифр"), тоже связано со многими трудностями:
только некоторые аспекты менталитета поддаются квпнтификации
автор не уточняет, какие именно, - а от такого ограниченного
анализа трудно перейти к обобщениям.
Особое внимание уделяет Граус проблеме "типично( ти" менталитета.
Он предостерегает от поиска "средних, типичных представлений",
установок, реакций. Опасно исходить из априорных
определений типа "менталитет дворянства, крестьянства, духовенства",
"менталитет средневекового человека, человека Нового
времени", "менталитет немца, итальянца, голландца" i пытаться
описать их - любой критик без труда сможет противопоставить
[результатам подобных исследований противоположные. Представление
о внутреннем единстве целых эпох (обществрнных слоев,
народов) есть миф. Мы считаем "типичным" для другого времени
то, что отличается от наших сегодняшних воззрений и поведений,
в то время как различия, казавшиеся весьма важными
современникам, скрадываются для нас в исторической перспективе.
В стремлении к общим выводам мы неизбежно упускаем то не
сводимое к общему знаменателю внутреннее многообр;: зие и множество
противоречивых черт, которые были присущи, и притом
одновременно, менталитету представителей одних и тех же
групп.
В то же время, стремление как можно полнее учесть многообразие
и изменчивость описываемых групповых ментальностей может
привести исследователя к простому "собирательству раритетов",
от которого автор опять-таки предостерегает.
Граус критикует метод определения преобладающих в группе
ментальных характеристик путем "сопоставления эксгремумов":
считать, что эти характеристики лежат посередине между двумя
крайностями, по его мнению, нельзя. Однако выявление крайностей,
этих "пограничных знаков", может все же показать широту
возможного спектра менталитетов в данной группе.
Таковы основные положения программной статьи Грауса. Далее
мы соотнесем их с позициями других участников конференции.
Статья Вальтера Ламмерса посвящена исследовании) менталитета
обитателей нпжнеэльбских областей - средневековых голштинцев,
живших в зоне славяно-германской этнической границы.
"Когда я приступал к работе, - пишет Ламмерс, - мне было
абсолютно не ясно, существовал ли феномен "менталитета" как
исторический объект в действительности, можно ли .''то сегодня
доказать, и всегда ли одно и то же понимается под этим термином"
(с. 49). В итоге Ламмерс остановился на той "аксиоме", что
люди в пределах некой группы демонстрируют - как в повседневной
жизни, так и в экстремальные моменты - более или менее
единообразное, сравнительно постоянное отношение к жизненным
обстоятельствам, которое является своего рода "экзистенциальной
конституционной"^ истории. Привычки, реакции, решения,
суждения, ценности членов группы во многих огношениях
единообразны. Изучая менталитет, историк должен ингересоваться
не состоянием отдельного индивидуума, а взаимосвязью сознания
с устройством человеческих сообществ.
Менталитет группы, считает Ламмерс, связан с ее спецификой.
с ее структурой, а она, в свою очередь, определяется длительными,
неизменными историческими ситуациями, "ак, специфика
менталитета крестьянских воинских сообществ связана с
ситуацией жизни вблизи границы. Это можно показать, в частности,
сопоставляя быт казачьего войска и австрийских "раничаров
(с. 56, прим. 26).
Доклад Ламмерса был посвящен воссозданию образ.) голштинцев
на основе хроники Гельмольда (сер. XII в.). Метод, которым
он при этом пользуется, он описывает так: изучение сложного
феномена начинается с изучения отдельных эпизодов. Из сравнительного
рассмотрения таких "точечных" сведений можно затем
вывести обобщения, а также, возможно, обнаружить несоответствия
и противоречия.
Приведем пример исследования конкретного эпизода. Хронист
описывает необычайный успех, который имела среди голштинцев
одна проповедь: проповедник говорил о величии Бога, о воскресении
плоти, о грядущих радостях и блаженстве. То, что голштинцы
так горячо восприняли именно эти слова, пишет Ламмерс,
свидетельствует об общем их настроении. В той перспективе, которую
открыл проповедник этим людям, жившим в состоянии
перманентной войны, не было столь тяготивших их бедствий,
притеснений, страха. Вывод автора: "Для этих людей, которых
чужеземцы считали грубыми и воинственными, характерна ментальная
порывистость, соединяющая страх и надежду" (с.60).
Менталитет группы, считает Ламмерс, порождается ее историей,
но и сам, сложившись, определяет ее в дальнейшем. Военные
успехи породили у голштинцев представление, что все они - дворяне,
господа, рыцари, что каждый из них знатен по с^оей доблести.
А это убеждение, в свою очередь, помогало им противостоять
войскам королей и герцогов, пытавшихся подчинить их на протяжении
столетий.
В статье Отто Герхарда Эксле речь идет о схеме трехчастного
деления сословного общества Раннего и Высокого (.Средневековья
на священнослужителей, воинов и земледельцем (oratore.s,
pugnatores, laboratores).
Симптоматично, что говоря о предмете и специфике своего исследования,
автор вообще отказывается от употребления слова
"менталитет", указывая на его неопределимость и нечеткость,
применение где угодно и как попало. Он отмечает, чтэ если следовать
определению Грауса, подчеркивающему неосознанность и
неформулируемость менталитета, то объясняющие схемы и социальные
метафоры, о которых идет речь в данной статьэ, не могут
считаться предметом истории ментальностей. В самом деле: ведь
они суть творения человеческого разума, и их воздействие на
мысли и поведение людей происходит на сознательном уровне;
они четко сформулированы и могут транслироваться, обсуждаться,
оспариваться и т.д.^.
По мнению Эксле, термин "знание" в данном случ; е предпочтительнее,
нежели термин "менталитет", ибо имеет бонее четкий
смысл и к тому же охватывает не только повседневное сознание,
но и "теоретическое", научное знание теологов, философов и т.д.
Обращаясь к такому феномену, как объяснительные схемы общественного
устройства в трудах средневековых авторов, Эксле
пишет: "Мы имеем дело с тремя слоями действительности: реальность
средневекового общества, затем ее восприятие и истолкование
людьми того времени и, наконец, нагие восприятие и истолкование
и этой реальности, и того, что думали о ней современники"
(с. 68, 117).
Приводя высказывания мыслителей Раннего и Высокого Средневековья
(в основном Августина и псевдо-Дионисия Ареопагитп),
Эксле демонстрирует их представление о гармонии как "упорядоченности
неравных частей". Знание о "порядке" общества
руководило, пишет автор, деятельностью человека в жизни. И
центральной характеристикой сословных обществ, по мнению
Эксле, следует считать тот факт, что их главное понятие - "ог(1о"
- есть понятие метафизическое. В наше время понимание общественного
устройства уже не имеет метафизического характера и
поэтому не может претендовать на "истинность", не может задавать
неоспоримые и обязательные для всех нормы поведения; нынешние
высказывания об обществе имеют сугубо описательный
характер, в то время как в Средневековье сословное миропонимание
было прежде всего нормативно. Оно имело корни в реальной
структуре общества и, вопреки мнению Ле Гоффа и Дюби, не было
чисто идеологическим концептом на службе господствующего
класса. Несколькими примерами Эксле демонстрирует связь схем
функционального разделения общества с реальностью.
Утвердившиеся в средневековом обществе идеи относительно
"tria genera homirnim" и их соответственных предназначений на
земле не только отражали картину мира этого общестза, но, как
показывает автор, в свою очередь также определяли формы, границы
и условия допустимых "несоответствий" этой схэме. Так, с
большим сопротивлением столкнулись инициаторы создания духовно-рыцарских
орденов, даже когда это диктовалось соображениями
общей безопасности: ношение оружия считалось допустимым
только для bellatores, которые и призваны были защищать
тех, кто молится, и тех, кто трудится.
Целые сословия (крестьянство, например) "возникли" - то
есть стали осознаваться как таковые - в совершенно определенное
время, а именно в XII в., благодаря распространению такого
"знания" об устройстве общества, которое предполагало наличие
этих сословий. Эксле констатирует изменение отношения к физическому,
производительному труду в связи с оформлением взгляда
на крестьян (laboratores, agricultores) как на особую часть человечества,
выполняющую общественно необходимую "функцию -
снабжение продовольствием тех, кто за всех молится, и тех, кто
всех защищает (с. 102). Это изменение - от презрения к признанию
равной важности - охватило достаточно широкие круги и
через какое-то время "спустилось" из среды ученых клириков в
массовое сознание.
II наоборот, выход на сцену новых общественных групп, не
вписывавшихся в традиционные схемы, - например, купечества,
ремесленников, лиц свободных профессий - побуждал мыслителей
к пересмотру, дополнению прежних схем, к созданию новых.
Тезис о взаимовлиянии социальной действительности и представлений
о ней является центральным в концепции Эксле. В полемике
с теми исследователями, которые склонны видеть в объяснительных
схемах нечто отвлеченное и идеологически - в современном
понимании этого слова - обусловленное, Эксле утверждает,
что не следует замыкаться в непродуктивной альтернативе
"отражают они реальность или не отражают". Ни одна схема,
даже из тех, что используются современной социально-исторической
наукой, полностью не "отражает" реальность, но это не значит,
что она ничего не дает для понимания ее.
В отличие от Эксле, автор следующего исследования "Снятые
города Высокого Средневековья" Альфред Хаферкамп не отказывается
принципиально от термина "менталитет". Не давая собственного
определения, он противопоставляет друг друг"/ два явления
средневекового сознания. Это отношение народа ко многим
германским городам как к "отражениям", образам небесного Иерусалима,
с одной стороны, и традиционное монашеское осуждение
города как средоточия порока и разврата, с другой. Если в
г^рвом, считает Хаферкамп, "можно усмотреть элемент той "духовной
конституции" или "духовно-душевной диспозиции", которая
может - согласно определению, данному Гердом Телленбахом,
- пониматься как менталитет или его составная часть", то
второе есть элемент "идеологии" (с. 125).
Из всего изложенного Хаферкампом материала можно, однако,
заключить, что суждения современников и о святости, и о порочности
города вообще - и стоящих в центре внимания автора
Трира, Кельна и Майнца в частности - в равной мере являются
сродными по своей природе тем схемам и социальным метафорам,
которые описывает Эксле, и, подобно им, не подпадают под
определение менталитета, данное Граусом.
Гораздо больше внимания ключевому термину уделано в работе
Юргена Митке "Политическая теория и "менталитет" нищенствующих
орденов". Автор, правда, пишет, что не хочет давать
определение "менталитета", а только стремится прояснить смысл
вопроса. Он подчеркивает, что в принципе научные понятия
должны облпдать известной широтой, чтобы исследователь мог
пользоваться в их рамках некоторой свободой дифференциации и
уточнения - иначе возможность их применения будет слишком
ограниченной. Достоинство необычайной широты термина "менталитет"
Митке видит в том, что он позволяет хотя 61.1 "номенк
латурно", классификационно объединить постановки вопросов,
бытук^щие в истории культуры, народоведении, истории мировоззрений,
Geistesgeschichte, в одну перспективу, в одно новое "измерение"
исторического исследования.
С точки зрения Митке, менталитет - это "самопонимание
групп", о нем можно говорить только при исследовании группового
поведения. "Когда я говорю, - пишет он, - о менталитете
отшельника, я имею в виду его самопонимание, которые типично
для отшельников, т.е. рассматриваю его как представителя группы
или класса индивидов" (с. 160). Проявляется же э':'от групповой
менталитет не в заметных поступках ^индивидуально окрашенных
представлениях, а в повседневном, полуавтоматическом
поведении и мышлении. Речь идет, по выражению Митке, о чемто
"предшествующем личному сознанию".
Объектом изучения, таким образом, является тот общий "фон"
или "подкладка", на котором выступает индивидуальное. История
мента.чьностей интересуется языковыми истоками формулировок.
семантикой, вокабулярием и его специфическими оттенками,
общим горизонтом значений в церемониях, обрядах и символах,
символическими действиями.
Среди общеметодологических посылок Митке, подчеркивающего
необходимость описания менталитета как групповой характеристики,
главное место занимают проблемы определения той
группы, к которой должен быть отнесен исследуемый индивидуум
и его поведение, чтобы последнее получило адекватное истолкование
IT объяснение. Очертить менталитет, отмечают он, тем
труднее, чем обширнее, объемнее выбранная "референтная группа
".
Сам Митке выбрал в качестве объекты исследования такую
группу, как нищенствующие монахи. "Удобство" ее заключается
в том, что она достаточно велика, {формально и оргпнгчески едина
II ограничена. Ордена имели свои учебные заведения, обеспечивавшие
высокое единообразие комплекса знаний и представлений.
сообщаемых новым братьям, свою дисциплину и цензуру,
благодаря которым групповая идентичность и самоидентификация
были очень сильны и на уровне поведения, и на /ровне сознания
членов. Человек, вступивший в орден, принадлежал ему
полностью и формировался им. Все это предполагает наличие
достаточно четко определяемого менталитета францисканцев,
кармелитов, доминиканцев и августинцев-эремитов. Второе преимущество
данной группы, отмечаемое автором, состоит в том,
что монахи названных орденов оставили большое рукописное наследие:
таким образом, исследователи обеспечены хорошей источниковоИ
базой и предмет достаточно хорошо изучен.
Мнтке стремится определить влияние, которое оказало H;.I политические
теории позднего Средневековья самопон1:мание нищенствующих
монахов. Это. по его мнению, помогло бы четче
высветить соотношение истории ментальностей и истории теорий
(Geistosgeschichte).
С самого своего появления в XIII в. нищенствуют цю ордена
сталкивались с неприятием и враждебностью со сторсны клириков,
которые в принципах их существования и деятельности усматривали
нарушение церковной традиции и посягательство на
устои церкви: в то время как для монахов прочих орденов непреложным
было правило "stabilitas loci", эти не были привязаны к
одному монастырю или, тем более, приходу: их послушание было
направлено на орден в целом. Кроме того, их обвиняли в у.чуриа
ции права проповеднической и душеспасительной деятельностн.
Но, благодаря постоянной лояльности к римской курии, нищенствующие
монахи пользовались ее поддержкой, и их оппоненты
вынуждены были отступать перед авторитетом папы. 1! постепенно
принципы этих орденов стали частью общецерковного законодательства.
Выгода от такого "симбиоза" была обоюдной: теологи
из {нищенствующих орденов, вставших на ноги под покровительством
Рима, сами были главными защитниками преригатиь римc'.oro
престола в споре о компетенции папы. Полемя.шруя с теми,
кто утверждал, что папа может осуществлять спою г.ласть
только через посредство епископов, священников ч монахоп, они
утверждали его право как представителя Бога на зе^лс имеши.
ваться в жизнь верующих, минуя инстанции церковной иерархии
(в том, что не касается вопросов юрисдикции^
"Такая активная позиция нищенствующих орденог в ".поре, -
пишет Митке. - объясняется, с одной стороны, включенностью
тематики спора в их непосредственное понимание природы и задач
церкви, с другой же стороны - в их конкретные интересы:
таким образом, она объясняется их менталитетом" (г. 73).
"Но, - продолжает он, - необходима осторожносчь: иартнна
"типичного для нищенствующего ордена" самопонпмания псегда
будет оставаться конструктом, нивелирующим индтидуальные
черты. Поэтому в исследованиях по "истории духа" вопросы о
ментальности имеют только временную функцию; ...они здесь
средство, а не цель исследования. Однако... они могуч не только
помочь выявить рельеф века, но и придают большую четкость
индивидуальным явлениям и фигурам" (с. 176).
Статья Райнера Кристофа Швингеса озаглавлена "Конституция
и коллективное поведение. О менталитете успеха властителей-самозванцев
в Империи в XIII и XIV вв.". Обращает на себя
внимание уже в названии, что термин "менталитет" приложен
здесь не к социальной группе и даже не к индивиду, а к явлению.
В самом деле, в статье идет речь о менталитете, так сказать
"вообще", без привязывания его к определенному носителю.
Говоря о степени изученности феномена самозванства в целом,
автор пишет, что здесь остается нерешенным вопрос, связанный
именно с историей ментальностеи: что же обусловливало успех
самозванца? Прояснить этот вопрос могло бы, по ею мнению,
изучение того специфического менталитета, который способствовал
успеху самозванцев в средневековой Германии.
Швингес предлагает сравнительное рассмотрение тр'?х казусов:
по материалам хроник он описывает истории трех удачливых самозванцев,
объявившихся в разных местах империи в
XIII-XIV вв. - лжеграфа Балдуина Фландрского, лжеимператора
Фридриха II и лжемаркграфа Вальдемара Бранденбургского. Они
представляли собою три разных типа самозванцев: во Фландрии
действовал проходимец и ловкий мошенник; лже-Фридрих на
Нижнем Рейне был фанатиком, презревшим смерть н.) костре: в
Бранденбурге же мы видим, вероятно, просто пешку в игре политических
сил. Однако, симптоматично, что все трое провоцировали
своими действиями единообразное коллективное поведение окружающих.
Хронисты, по большей части наблюдавшие события
издалека, могли только удивляться тому массовому помешательству,
которое возникало при появлении самозванцев. Осуждая обманщиков.
хронисты обычно приписывали их успех интригам и
заговорам князей. Швингес ищет другие причины успеха самозванцев
(естественно, временного) и определяет три "базовые детерминанты"
его.
Первая из них - недостаток государственной; централизации в
Империи: самозванцам не приходилось завоевывать столиц - столица
была там, где был властитель, поэтому они могли завести
сноп "дворы" в любом месте, которое было для них более благоприятным,
и это ни у кого не вызывало удивления.
Вторая причина - выборность монархов в Германии. При этом
часто возникали кризисы престолонаследия, менялись династии,
вокруг выборов шла острая борьба заинтересованных сил - т.е.
обстановка благоприятствовала восхождению на трон неожиданно
(иной раз более, чем через тридцать лет после исчезновения!) объявившегося
представителя той или иной династии, сумевшего
привлечь к себе одну из состязающихся партий. Так, лже-Фридрих
стремился пробиться во Франкфурт-на-Майне, где по традиции
проходили выборы императоров, ибо там он имел бы больше
всего шансов получить подтверждение своих прав на грестол. Он
призывал своих сторонников собираться там, даже ко"да шел на
костер.
Третий фактор успеха самозванцев - их "демонстративная династическая
или государственная деятельность": все трое устанавливали
или пытались установить соответствующие отношения
со своей "родней" и другими государями. Кроме того, они вели
себя так, как подобало добрым монархам: начиная от издания законов
и раздачи ленов и кончая бросанием монет в толпу.
Эти обстоятельства, по мнению автора, в принципе обусловили
то, что именно в XIII-XIV вв. - не раньше и не позя-е - в Священной
Римской империи отмечается большое количество самозванцев.
До и после этого времени ни династическая ситуация,
ни политическая организация в государстве не позволили бы им
добиться успеха: в самом деле, в последующие столетия удачливых
самозванцев становится все меньше.
Далее Швингес переходит к рассмотрению "детерминант мгновенного
успеха" самозванцев, т.е. тех сил, которые влияли на
массовою поведение людей в районах их появления. Таких "детерминант"
(оговорив, что они являются не более чем аналитическими
категориями) автор выделяет пять.
1. "Предрасположенность" регионов: наличие экономических
трудностей, социальных конфликтов, больших масс люмпенизированного
населения.
2. "Структурное напряжение" (неурожай, голод), когорое давало
возможность лжеправителю завоевать в народе слазу благодетеля
и избавителя — раздачами хлеба, заботой о бедны;; и т.п.
3. Эсхатологические ожидания масс, в частности, ожидание
"последнего царя", который положит конец мирским бедам. Этот
образ, подпитанный мифом о возвращающемся герое, проецировался
на самозванцев; ведь они обычно возвращались Е Германию
после многих лет скитаний и забвения (т.е. как бы ис небытия),
многие - после Крестовых походов, а лже-Балдуин Фландрский -
даже после занятия константинопольского престола. И конечно,
на самозванцев переносились слава и любовь, которыми пользовались
в народе подлинные властители, чьи имена они присваивали.
Эти первые три детерминанта являются "главными предпосылками
коллективного поведения и управляющего и ~л менталитета",
т.е. создают долговременные условия.
4. "Стимулирующие факторы" - самые разные в ксждом конкретном
случае: конфликты между князьями, городские волне
ния, ненависть народа к своему правителю, войны, эпидемии и
другие возбуждающие моменты. Облегчался успех и тем, что информированность
населения была очень низкой, массовое сознание
питалось слухами и люди быстро и охотно принимали желаемое
за действительное.
5. Последний "детерминант успеха" - то, что несколько расплывчато
названо автором "мобилизацией участников": способность
самозванца вызвать к себе доверие, вести себя сообразно
статусу, на который он претендует, привлечь к себе людей и
притом тех людей, которые помогут утвердиться на троне.
Заметим, что все указанные Швингесом факторы имеют главным
образом социально-политическую или социально-пс^холсгическую
природу и едва ли могут быть отнесены к области мент.iлитета,
если таковую обособлять от прочих", если же, подобно
М.Блоку, считать, что все социальные феномены есть к глубинной
своей природе феномены ментальные, то "менталитет успеха
самозванцев" может включать в себя и недостаток г.ентрализации,
и выборность монархов в Германии.
Этот пример показывает, насколько сложно установить продуктивные
"правила" выделения элементов истории ментальности
из социальной, политической, культурной нстор1И. Ведь в
принципе в исследовании Швингеса без понятия "менталитет"
вполне можно было обойтись; оно здесь ничего нс объясняет и
кроме того наполняется весьма дискуссионным содержанием. К
тому же описанный менталитет витает в воздухе без определенного
носителя, что довольно непривычно и кажется нарушением неких
правил. Однако при всем при этом - нельзя ли (читать эту
работу смелым методологическим экспериментом в области применения
этого странного понятия, с которым очень многие историки
просто не понимают, что делать? Здесь предложен подход i\
нему, радикально отличающийся от всех прочих, предстаплеппых
в сборнике. Этот подход, как нам кажется, тоже должен
быть испытан - и только после этого отвергнут.
Клаус Шрайнер в своем исследовании под заглавием ""Соггесtio
priiicipis": идейное обоснование и историческая Ирак'.'ика критики
правителей в Позднее Ср"'дневековье" ставит принципиальную
проблему - можно ли изучать "критику правителей" в Средневековье,
если в источниках такого понятия нет? Многие ученые
достаточно аргументировано относят появление политической
критики не ранее чем к рубежу XVIII-XIX вв., к)гда сферы
морали ч политики в общественной жизни достаточно разошлись.
Шрайнер, однпко, настаивает на своем праве говорить об
этом явлении уже применительно к Позднему Средневековью.
При этом он признает, что понятие "критики" не очень удобно
для работы медиевиста: ее весьма трудно реконструировать как
особую форму деятельности, направляемой интересами и определяемой
социальными и ментальными предпосылками. Критические
высказывания в адрес правителей встречаются в самых разных
типах источников. Кроме того, критический заряд могли нести
символические акты в отношении королей (например, неявка
вассала на зов). Критика правителей наверняка оставалась в основном
устной, но то, что передавалось из уст в уста, до нас в
болыпинстве случаев не дошло.
Чтобы не потонуть в море разнообразных фактов, не поддающихся
структурированию и осмыслению, и получить, при столь
сложной источниковой ситуации, удовлетворительный ответ на
свой смело поставленный вопрос, Шрайнер ограничивает исследование
одной проблемой и обозримым комплексом источников. Он
реконструирует теоретические основы и понятийные выражения
того, что он называет средневековой критикой правителей на основе
политических трактатов. На втором этапе исследования по
материалам хроник, на примерах высказываний современников о
личностях и правлении трех германских монархов (Карла IV, его
сына Вацлава и Фридриха III) изучается "критическая практика".
В заключение автор пробует связать определенные формы
критики с определенными группами - ее носителями. По ходу
изложения делаются наблюдения по поводу меняющегося с течением
времени содержания и идейной окраски критических высказываний.
Шрайнер исходит из тезиса, что критика основана на сопоставлении
ожиданий и идеальных представлений с реальной деятельностью
королей. Образ "хорошего короля" включал в себя:
защиту церкви и истинной веры - борьбу с еретикамг и схизматиками,
заботу о приращении империи и укреплении центральной
власти, покровител
...Закладка в соц.сетях
