Жанр: История
История ментальностей, историческая антропология сборник стат
...Берлина^ поставил своей задачей дать немецким
читателям представление об истории ментальностей, ее
задачах, трудностях, внутренних противоречиях. Он выбрал для
этого девять проблемных статей, большинство из которых было
опубликовано ранее (это работы Ж.Ле Гоффа, М.Вовеля, А.Бюргьера,
Р.Шартье, П.Берка и П.Хаттона). Статьи немецких авторов
(Р.Шпранделя, Х.Мейера и самого Раульфа) написаны специально
для данного сборника. Все работы относятся к 80-м гг., за
исключением статьи Ле Гоффа, увидевшей свет в 1974 г.
В предисловии Раульф предлагает свое видение происхож.депия,
состояния и возможностей истории ментальностеИ. Гуманитарная
наука, пишет он, переживает в нашем столетии две крупные
метаморфозы. Это, во-первых, "лингвистический поворот".
Ученые не могут более рассматривать язык как простой инструмент
познания, но должны считаться с теми "эффектами", которые
порождены культурно-историческим происхождением этого
инструмента, должны вдумываться в свои собственные отношения
с ним. Определить характер второго сдвига, переживаемого
гуманитарным знанием, как признается сам Раульф. труднее,
смысл его до конца пока не ясен. Повсеместно происходит смещение
интереса исследователей от "центральных" областей действительности
к "периферийным": от высокой политики - к повседневной
?киз1111, от науки — к вере и оккультизму, от сознания
к оессоз^ательному и т.д.
Итогом этой "центробежности" современной гуманитарной
науки стало зарождение нескольких новых научных направлений,
к которым принадлежат и историческая антропологии, и история
ментальностей. Вместо о^шсания деяний "готового" человека
историческая наука обращается теперь к изучению определенных
способов быть человеком, к изучению разных типов рациональности,
что и превращает ее в историческую антропологию.
Вновь выдвигается и казавшийся давно решенным вопрос о роли
"субъективного фактора". Французские историки поставили его в
форме истории ментальностей. Другие историографические традиции
уточняют и переформулируют его.
38
О соотношении этих дисциплин пока спорят, но их родство
между собой очевидно. Их объединяет преимущественный интерес
к тому, что молчаливо признается данной культурой.
Истоки этих дисциплин (или дисциплины) можно проследить
до Гердера, а можно и до Вико. Однако о возникновении научного
направления следует, по мнению Раульфа, всерьез говорить
лишь после того, как складывается свойственный ему тип дискурса,
т.е. специфический характер постановки проблем и набор
методов их разрешения. В случае истории ментальностей это происходит,
по-видимому, не ранее конца прошлого века и связано с
именами Буркхардта, Лампрехта, Дильтея, Варбурга, с немецкой
стороны, Берра, Дюркгейма, Симиана, Февра, с французской.
С 60-х гг. XX в. начинается новый этап в развитии данного
научного направления - процесс его самоосмысления, сопровождающийся,
в частности, спорами о соотношении истории ментальностей
с исторической антропологией. Однако теории самого
предмета все еще не существует. Не было предложено теории
(функционирования и смены ментальностей, нет единства и в понимании
того, что такое сама ментальность.
Главный источник этих трудностей Раульф видит в том, что
историки ментальности имеют дело с тремя разными формами
человеческого сознания и поведения - категориями мышления,
нормами поведения и сферой чувств. Ментальность же, по его
предположению, "находится" глубже этих (форм, это нечто еще
не структурированное, некая предрасположенность, внутренняя
готовность человека действовать определенным образом, область
возможного для него. Это "нечто" проявляется, только проецируя';ь
на экраны различных символических практик, материализуется
в мышлении, чувствах и действиях. Возможность науки "добраться"
до самой ментальности, уловить и теоретически определить
ее представляется Раульфу весьма проблематичной.
Более реально, по его мнению, приблизиться к пониманию феномена
с другой стороны, эмпирически; для этого надо проанализировать,
в каких областях применение этого понятия наиболее
плодотворно.
Совершенно очевидно, что такой областью истории является
прежде всего европейское Средневековье, точнее христианский
космос Средневековья. Симптоматично, что в поле зрения историков
ментальности не попадает ни медленное вычленение христианского
мира из античного, ни даже собственное его становление;
они прямо начинают с его расцвета и прослеживают его реликты
в современном постхристианском мире. Вопрос о том, какого
рода новые связи возникают в Новое время на месте старых,
религиозных, в рамках этого направления тоже практически не
ставится. К "идеологическим" столетиям - Х1Х-му и ХХ-му - понятие
ментал."нс2ти применялось до последнего времени лишь
спорадически. Пот:1. делает вывод Раульф, история ментальностей
ра:!В1'вается "как историческая с^еноменология форм веры в
христианской Европе" (с. 14). В связи с этим он задастся вопросом,
не. следует ли нам быть готовыми к тому, что категория ментальности
окажется не применимой к иным эпохам и культурам
и ке является ли само это слово просто современным обозначением
того. что в христианском мире называли верой^.
Ж.Ли 1'офф. Ментальности: двусмысленная история
Открывает сборник почти классическая, часто цитируемая в
литературе работа Жака Ле Гоффа, которая была первоначально
опубликована в трехтомнике "Издать историю" ("Faire de
l'hiHToire" \.3. P., 1974).
Псяятие ментальности {писал Ле Гофф в 1974 г.). оставаясь
все еще новым, уже достаточно избито. Будучи модным, оно нередко
подвергаетсй решительной критике. Возникает вопрос, какая
реальность стоит за этим понятием, стоит ли хлопотать о его
прояснении или лучше дать ему возможность исчезнуть. Отвечая
на ;)тот вопрос, Ле Гофф выдвигает свой главный тезис: сильная
сторона исгории ментальностей заключается именно в том, в чем
ее часто упрекают - в расплывчатости ее предмета, в ее попытках
уловить упускаемый другими науками "осадок" исторического
анализа, отыскать нечто, от него ускользающее. Такое "нечто"
может перевесить гораздо более "вещественные" (факторы.
Далее следуют примеры. На вопрос, что такое "феодализм,
пишет Ле Гофф, ответы давались историками самые разные - институты,
способы производства, тип военной организации и т.п.
По Ж.Дюби. пользуясь представлением о монтальностл, показал,
что, быть может, наиболее характерная черта феодализма определенные
представления о служении.
Другой пример. С XVI в. в Европе складывается общество нов'д'о
l'll)la. ^')loт процесс тоже изучался с разных сторон. Но толь
ко Макс Бебер заметил образование новых представлений о труде,
получивших название протьстантской этики.
Еще одна обновленная область исследований - королевская
власть. М.Блок, П.Шрамм, Э.Канторович и Б.Гене открыли в ней
мистическую сторону, проявляющуюся в ритуале, и тем вдохнули
новую жизнь в политическую историю Средневер:ОБЬЯ, превращая
ее в пол11тич."скую антропологию.
Возникло новое измерение и в истории религии - это тема святости,
психологии верующих, что тоже придает этой области знания
антропологическую окраску.
Помогает понятие ментальности и в историко-биографическом
исследовании. Карл V Французский, осмотрительный и бережливый
монарх, всегда радевший о государственных (финансах, на
смертном одре внезапно отменяет часть налогов. Историки ломают
голову над логикой этого поступка, ищут в нем хитроумие
или политическую ошибку. Но не вернее ли предположить, что в
последний миг жизни короля все верхние этажи его познания -
политика, идеология, расчет - отступили перед глубинными ментальными
представлениями: король убоялся предстать перед небесным
судом, проклинаемый своими подданными.
История ментальностей не просто занимается тем, чему не нашлось
места в других науках. По мнению Ле Гоффа, она находится
в точке пересечения присущих этим наукам исследовательских
тенденций, в поле возможного диалога между ними, на перепутье
между индивидуальным и коллективным, долговременным
и сиюминутным, неосознанным и осознаваемым, структурированным
и текучим, маргинальным и универсальным. Поэтомуто
Ле Гофф называет ее "историей на перекрестке", "двусмысленной
историей".
Особенно благодетельным и освобождающим, пишет Ле Гофф,
оказалось представление о ментальности для тех, "кто присягнул
экономической и социальной истории и особенно вульгарному
марксизму" (с. 21). Избавившись от грехов старой науки (веры в
предопределение, преувеличения роли личности, узкого позитивизма)
экономическая и социальная история не смогли подняться
от "базиса" к "надстройке". В результате "в зеркале, которое экономическая
история держит перед обществом, отражаются не лица,
не воскрешенные люди, а бледные абстрактные схемы. Не
хлебом единым жив человек, но такая история не имела и хлеба,
она пробавлялась скелетами, движущимися в автоматическом
танце. Против этих бестелесных механизмов нужно было найти
противоядие. Нужно было найти для истории нечто иное. Этим
иным стала ментальность" (с. 21).
Ментальность разнородна. Возникшие вчера представления
уживаются в ней с фрагментами древнего магического сознания.
Ведь инерционность свойственна духу еще больше, чем материи.
Люди, создающие машины, непостижимым образом несут в себе
сознание ремесленников; водители автомобилей недалеко ушли
от тех, кто ездил верхом, а (фабриканты XIX в. сильно напоминают
крестьян, которыми были их отцы и деты. "История ментальностей
есть история замедлений" (с. 23). Кардинальная задач."" -
разгадать ту связь, скорее духовную, чем логическую, в которой
находятся эти разнообразные обломки ушедших миров. Другая
проблема - понять, каким образом эта мешанина передается от
поколения к поколению. Линейные концепции эволюции здесь,
конечно, не годятся.
Далее Ле Гофф характеризует этапы становления истории ментальностей,
начиная с возникновения самого этого понятия. Происходящее
от латинского слова mens прилагательное mentalis родилось
в XIV в. в языке средневековой схоластики. Существительное
же mentality возникает только через триста лет в Англии:
оно - плод английской философии XVII в. Однако здесь оно
так и остается философским термином, в то время как во Франции
(отчасти благодаря Вольтеру, пересадившему английские
идеи на (французскую почву) оно проникает в обыденный язык.
Правда, к началу XX в. слово все еще ощущалось как неологизм,
что отразил, в частности, М.Пруст в своем романе "В поисках утраченного
времени". Текст доносит до нас и пренебрежительный
оттенок слова. "Ну и ментальность!" - говоря так, герои романа
имеют в виду хаотичное и вместе с тем стереотипное сознание,
нечто противоположное "мировоззрению".
Тот же оттенок некоторой ущербности сохранился, когда слово
вошло в науку. В этнологии оно употреблялось для обозначения
сознания дикаря (Л.Леви-Брюль), в психологии сознания
ребенка (А. Баллон). Но общей психологией понятие воспринято
не было (Ле Гофф, впрочем, предполагает, что это ище может
произойти в будущем). Сегодня научным понятием считают ментальность
только историки. Правда, и здесь ощущается его "генетическая
отягощенность": историки ментальностей чувствуют себя
комфортно в основном в области маргинального, аномального,
иррационального.
Затем Ле Гофф обращается к проблеме источником. Историк
ментальностей, по его мнению, может пользоваться любыми источниками,
но читать их нужно под определенным углом зрения,
обращая внимание не столько на "что", сколько на "как", выявляя
прежде всего топосы, эту "соединительную ткань духа"
(с. 27). Существуют и особо предпочтительные источники. Для
Средневековья это прежде всего агиографическая литература, в
которой открываются основные "духовные структуры" времени:
взаимопроницаемость человеческого и сверхъестественного, телесного
и духовного, вытекающая отсюда возможность чуда. Об
этом же говорят материалы инквизиционных процессов. Важны
также собственно литературные источники, возможности которых
блестяще продемонстрировал Хейзинга. Нельзя только забывать,
замечает Ле Гофф, что литература и искусство живут своей
жизнью, не во всем схожей с жизнью общества. Так, например,
неизвестно, насколько были распространены те представления о
перспективе, которые вырабатывались живописцами Кватроченто.
Историк ментальности, пишет Ле Гофф, должен научиться
различать в культуре модели поведения, конденсирующие в себе
определенные представления и выступающие как своего рода духовные
полюса. Так, тема одиночества и аскезы воплотилась в
эпоху Высокого Средневековья в образе монастыря. Модель .шмка
вобрала в себя представления о широте, мужестве, красоте,
верности. Эти традиции вырабатывались в разных средах и "поступали"
в общество из определенных центров. Во времена Средневековья
такими центрами, где "выковывались менталитеты",
помимо монастыря и замка, были школа, мельница, кузница,
трактир...
Перед историей ментальностей, пишет в заключения Ле Гофф,
много трудных проблем. Но, может быть, именно ей суждено
стать той "иной историей, которая отважится заглянуть за зеркало"
(с. 31).
А.Бюргьер. Понятие ментальности у Блока и Февра:
две точки зрения, два пути
В статье, опубликованной в журнале "RCVIIC dc synthcsc" в
1983 г. (№ 111/112), Андре Бюргьер (см. о нем с. 30 настоящего
сборника), обращаясь к наследию отцов-основателей "новой исторической
науки", анализирует незаметные на первый взгляд различия
в научных установках Блока и Февра, которые, по его
мнению, воплощали в себе разные тенденции ее развития.
Эти тенденции, как считает Бюргьер, теоретически определились
еще раньше, в "доанналистский" период - в кипевшей методологическим
спорами французской гуманитарной науке начала
XX в.
Наиболее шумной была тогда полемика социологов школы
Дюркгейма с приверженцами традиционного историзма. Социологи
отказывали традиционной истории в звании науки: на этот
статус, считал Дюркгейм, история сможет претендовать только
после освоения ею сравнительного метода, фактического превращения
в историческую социологию и, соответственно, отказа от
изображения особенного. На противоположном полюсе Л.Альфан
и Ш.Сеньобос отстаивали традиционное представление об истории.
Но, по мнению Бюргьера, гораздо более важной, хотя и менее
заметной, была другая оппозиция - между двумя разными программами
обновления истории. В противовес выдвигавшейся
Дюркгеймом программе социологизации истории Анри Берр развивал
идею исторического синтеза. Он тоже критиковал традиционную
историографию, но по-иному - как науку еще не доросшую
до самой себя. Истории, считал Берр, суждено сыграть ключевую
роль в грядущем синтезе гуманитарных наук, но для этого
она должна не уподобляться социологии, а, напротив, двигаться
от простого описания особенного к анализу его сердцевины - к
тайне сознания отдельного человека, каждый раз по-разному преломляющего
сверхиндивидуальные явления и структуры. Разгадывание
этой тайны, как надеялся Берр, будет способно объединить
гуманитарные науки. Этой идеей был продиктован план создания
"Журнала исторического синтеза" (хотя, добавляет Бюргьер,
на практике он реализован не был, и полем встречи гуманитарных
наук в журнале Берра оказалась историческая география).
"Анналы", возникшие спустя четверть века после формулировки
Дюркгеймом и Берром своих программ обновления исторической
науки, по мнению автора статьи, явились, сознавали это издатели
журнала или нет, попыткой реализовать эти программы в
практической работе историков. При этом Блок и Февр тоже
двигались, с его точки зрения, разными путями. Хотя "интеллектуальный
пакт" между ними, пишет Бюргьер, был длительным и
успешным, но не менее важно задуматься о расхождениях. По
его мнению, более перспективные идеи Берра унаследовал Февр,
в то время как Блок тяготел к социологизму Дюркгейма. Соответственно,
по-разному трактовалось ими важнейшее для обоих
понятие ментальности: Блок принимал его как групповое, коллективное
сознание, а Февр - как преломление коллективного в
индивидуальном.
Противостояние почти не проявилось в открытой полемике
(если не считать двух рецензий Февра на "Феодальное общество"
Блока), и Бюргьер, доказывая выдвинутый им тезис, опирается
на анализ направлений, в которых развивались интересы двух
ученых. В то время как Блок от "Королей-целителей", от магической
концепции власти пришел в "Феодальном обществе" к показу
социальной укорененности идей, их экономической и демографической
обусловленности. Февр, по мнению автора, проделал
обратный путь, приближаясь к намеченной Берром проблематике.
От ранней, проникнутой географическим детерминизмом статьи
"Земля и человеческая эволюция" он пришел к "Проблемам
неверия в XVI в.", где стремился "разведать все измерения ментального
универсума", понять его как целостность, вписать в него
и интеллектуальные, и психологические явления. Он мечтал,
что историки смогут проникнуть туда, где осуществляется реальный
синтез пронизывающих общество сил - в сознание живущего
в обществе человека.
Однако и по отношению в Февру можно говорить, считает
Бюргьер, скорее, о намерениях, чем о реальном результате. Февр
видел проблему, но не имел для ее разрешения необходимых теоретических
средств.
Не приблизилась к ее разрешению и современная история ментальностей.
Как автор 'Лютера", "Рабле", "Маргариты Наваррской"
Февр, по мнению Бюргьера, не имел последователей. Вспоминая
его знаменитую статью "Колдовство: глупость ^ли переворот
в сознании?"^, Бюргьер приходит к выводу, что и в этой области
идеи Февра должного развития не получили. Если для
Февра было величайший загадкой существование в XVI-XVII вв.
системы мироотношения, включавшей в себя, наряду с нарождавшимися
научными понятиями, представления о демоническом,
то историки, пошедшие по его стопам, и прежде всего Р.Мандру,
тщательно реконструировав этапы "бесшумной революции разума",
в ходе которой это мироотношение исчезло, не только не
разгадали загадки, но даже как бы не увидели ее. Вопрос о том,
чем поддерживалось в сознании людей раннего Нового времени
равновесие столь различных понятий, чувств, стремлений и каким
образом это равновесие исчезло, остается пока без ответа.
История ментальностей и тем более вытесняющая ее историческая
антропология, считает Бюргьер, пошли по иному пути - эмпирического
описания свойственных различным социальным
группам полуавтоматических логик восприятия и поведения, не
слишком интересуясь сознанием и волей отдельных людей.
У.Раульф. Рождение понятия. Разговоры о "ментальности"
во времена дела Дрейфуса
Научная биография понятия "ментальность", пишет Раульф,
выяснена уже достаточно хорошо, в частности, благодаря работам
Ле Гоффа. Однако существует и другая сторона дела. Смысловой
заряд слова образовался раньше, когда, еще находясь в пределах
обыденного языка, оно оказалось в фокусе идейной и политической
борьбы (Ле Гофф кратко упоминает об этом, ссылаясь на роман
Пруста "В поисках утраченного времени"). Раульф поставил
своей задачей воссоздать, на основе анализа французской
публицистики рубежа XIX - XX вв., духовный климат времени,
родившего это понятие.
То, что наука начала XX в. обнаружила архаический пласт в
сознании человека, по мнению Раульфа, явилось следствием внезапного
социального проявления этого архаизма.
Речь идет о драматическом моменте в истории Франции, когда
в результате развернувшейся в 1897-1899 гг. борьбы за пересмотр
приговора по делу офицера генерального штаба еврея А.Дрейфуса,
обвиненного в шпионаже в пользу Германии, страна раскололась
на два враждебных лагеря и фактически находилась на пороге
гражданской войны. В считанные месяцы изменился привычный
культурный ландшафт. Классовые и религиозные противоречия
перестали ощущаться, их сменили новые, а вернее -
древние "идеологические и аффективные комплексы". Антидрейфусарская
ненависть сблизила многие буржуазные семьи с аристократическими
домами, образ мысли герцога Германта из романа
Пруста оказался родственным настроениям его кучера. Католики,
высшее офицерство, большая часть средних слоев, низы общества
объединились против "врагов отечества и верь'" - интеллектуалов,
социалистов, масонов, евреев, германофилов, вообще
- "полуфранцузов". Все они рассматривались теперь правыми
как "меньшинства", несущие угрозу "(французской душе". Тут-то
и заговорили о том, что немцы оккупировали не только французскую
территорию, но и французскую "ментальность". Слово сразу
приобрело идеологическую остроту. Ментальность понималась
как ценное национальное достояние, как антитеза разъедающему
нацию интеллектуализму. Одновременно начали употреблять слово
"ментальность" и в отрицательном смысле, говорит1. о чуждых
ментальностях, прежде всего о немецкой и об иудейской. Немецкая
"темная" романтика противопоставлялась ясной французской
классике, а в иудейской ментальности находили "фермент мятежа".
Особая же опасность чудилась в объединении разных "меньшинств",
в частности евреев и масонов, в сознании многих замаячил
призрак "жидомасонства" (Judenmaurerei).
Левые в этом противостоянии были стороной обороняющейся.
При этом они тоже взяли на вооружение слово "ментальность",
усматривая, однако, главные черты "французской ментальности"
в другом - в духе терпимости и либерализма. Они. Е свою очередь,
обвиняли ' патриотов" в раскалывании нации и национальной
души.
В научный оборот слово ввглп именно левые. Оно получило
хождение в кружке Дюркгейма, а затем в ею журнале появилась
рубрика "Групповая ментальность". Дюркгейм использовал это
Г1он;.п'11^ в своих поисках основ человеческой солидарности.
С этих пор оно ьос.принималось уже как "собственность" интеллектуалов.
находящихся на левом фланге политико-идеологического
спектра. Однако до конца "своим" оно для левых, по
мнению Раульфа, так и не стало, и причина этого - "о отвратитетьное
обличье, в котором понятие впервые появилось на общественной
арене. В гамме его значений, пишет Раульф, до сих пор
можно услышать отголоски породившего его времени, когда, по
выражению Сартра, "социальной связью стала ярость". Хотя, казалось
бы, левые интеллектуалы отвоевали понятие у правых.
оно, как считает Раульф, в какой-то мере само завоевало их. Время
от времени в нем просыпалась породившая его враждебность
к Иному, и тогда оно использовалось не как средство гознания, а
как идеологическое оружие. Это прояви ^сь, например, в годы
первой мировой войны. Даже Анри Берр заговорил тогда о "варварском
менталитете" немцев, а Дюркгейму привиделась в 'грудах
Трейчке "целостная ментальная и моральная система, которая
с необходимостью ведет к войне" (с. 62).
Р.Шартье. Интеллектуальная история и история
ментальностей
Роже Шартье - один из самых заметных в современной французской
историографии историков среднего поколения, сочетающий
изучение истории книгоиздательства и чтения в эпоху Старого
порядка с интенсивными методологическими поисками.
Данная статья первоначально была опубликована в сб. "Modern
European intellectual history" (lthaca, London, 1982).
Интеллектуальную историю, пишет Шартье, вряд ли можно
считать единым исследовательским направлением, обладающим
определенной научной парадигмой. К ней причисляют разнородные
по происхождению и методам научные траднчии историю
духа, историю идей, историю литературы, философт!, науки,
ичогда историю идеологчи и религий, а иногда л изу^е'-гие категориального
строя мьипления. П целом же под ингел.пжтуальиой
историей понимают обычно историю rиcтeмaтич-cкoro мышления,
противопоставляемого, особенно во французской науке, ментальности
как диффузному коллективному сознанию. Однако, по
мнению Шартье, эта характерная для современн'л'0 гуманитарного
знания ситуация, когда разные "этажи" сознания изучаются
порознь, каждый "в себе", мало способствуит продвижению пперед
и должна быть преодолена. К тому же само деление HI' "эта
жи" не продумано.
Ответственность за это положение дел Шартье позлагает, не в
последнюю очередь, на основателей "Анналов". Our. безусловно
отвергли историю идей как одну из тех "бестелесных' наук., которые
"создают универсум из абстракций' (с. 73). Возникшая в
60-е гг. история ментальностей закрепила разрыв между идей
ным и ментальным, введя разделение культуры на ученую и на.-
родную. Сегодня и историки школы "Анналов", и американские
культурантропологи считают не вызывающим сомнения как само
это разделение, так и использование разных методов для изучения
ученой и народной культуры: герменевтические, качественные
методы применяются в первом случае, количественные - во
втором.
Однако, по мнению Шартье, оппозицию ученой и народной
культуры пора подвергнуть рефлексии. При ближайшем рассмотрении
она оказывается крайне сомнительной, прежде всего потому,
что проблематично само понятие "народ". Кто этэ - только
крестьяне, только миряне? Подпадает ли под это понятие какаято
часть господствующего класса? Это никому не ведомо. Отсутствуют
и качественные характеристики народной культуры, она
определяется только через противопоставление чему-то иному -
высокой литературе, нормативному католицизму.
Может показаться, размышляет далее Шартье, что оппозицию
ученой и народной культуры целесообразно переформулировать
как оппозицию творчества и потребления, духовного производства
и пассивного восприятия. Именно так предлагают иногда разделить
сферы влияния истории идей и истории ментальностей.
Однако, если подвергнуть рефлексии и эту оппозицию, она, по
мнению Шартье, тоже окажется некорректной. В области духа
потребление нельзя противопоставлять производству. Идеи творцов
не пересаживаются механически в головы "народа". Каждый
человек - и представитель элиты, и представитель "народа" - усваивая
что-то из коллективного фонда идей, мнений, стереотипов,
активно отбирает, пересоздает, по-своему фокусирует чужое,
выстраивая свой собственный внутренний мир. "Культурное "потребление,
- пишет Шартье, - следовало бы понять как своего
рода производство, результатом которого является хо
...Закладка в соц.сетях
