Жанр: История
История ментальностей, историческая антропология сборник стат
История ментальностей, историческая антропология.
Зарубежные исследования в обзорах и рефератах.
М., 1996.
255 с.1. ОТ СОСТАВИТЕЛЯ.
2. ТЕОРИЯ Ж.ДЮБИ. ИСТОРИЯ МЕНТАЛЬНОСТЕЙ.
3. А.ДЮПРОП. ПРОБЛЕМЫ И МЕТОДЫ ИСТОРИИ КОЛЛЕКТИВНОЙ
ПСИХОЛОГИИ.
4. Ф.АРЬЕС. ИСТОРИЯ МЕНТАЛЬНОСТЕЙ.
5. А.БЮРГЬЕР. ИСТОРИЧЕСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ.
6. ИСТОРИЯ МЕНТАЛЬНОСТЕЙ. К РЕКОНСТРУКЦИИ ДУХОВНЫХ ПРОЦЕССОВ.
СбОРНИК СТАТЕЙ под редакцией У.РЛУЛЬФА.
7. А.БУРО. ПРЕДЛОЖЕНИЯ К ОГРАНИЧЕННОЙ ИСТОРИИ МЕНТАЛЬНОСТЕЙ.
8. Р.ШАРТЬЕ. МНР КАК ПРЕДСТАВЛЕНИЕ.
9. ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯПрактика в СРЕДНИЕ века"
МЕНТАЛЬНОСТИ В СРЕДНЕВЕКОВЬЕ: КОНЦЕПЦИИ И ПРАКТИКА
ИССЛЕДОВАНИИ.
10. ИСТОРИЯ МЕНТАЛЬНОСТИ В ЕВРОПЕ. ОЧЕРКИ по ОСНОВНЫМ
ТЕМАМ. ПОД РЕД. И. ДиНцельбахерла
11. КУЛЬТУРНАЯ ИСТОРИя жеста. Сборник статей под редакцией
Я. РЕ"МЕРА И Г. РУДЕНБУ"РГА.
12. М.Э. ВИТМЕР-БУТШ. СОН И СНОВИДЕНИЯ В СРЕДНИЕ Века.
13. Э.КАНТОРОВИЧ. ДВА ТЕЛА КОРОЛЯ. ОЧЕРК ПОЛИТИЧЕСКОЙ ТЕОЛОГИИ
СРЕДНЕВЕКОВЬЯ.
14. СИМВОЛИКА КОРОЛЕВСКОЙ ВЛАСТИ В СРЕДНЕВЕКОВОЙ ФРАНЦИИ.
ОБЗОР.
15. Э. Коэн. ПЕРЕКРЕСТКИ ПРАВОСУДИЯ. Закон и КУЛЬТУРА в
ПОЗДНЕСРЕДНЕВЕКОВОЙ ФРАНЦИИ.
16. НОВОЕ ВРЕМЯ
Р.МАНДРУ. МАГИСТРАТЫ И КОЛДУНЫ ВО ФРАНЦИИ В XVII В.
АНАЛИЗ КОЛЛЕКТИВНОЙ ПСИХОЛОГИИ.
17. Э.П.ТОМПСОН. ПЛЕБЕЙСКАЯ КУЛЬТУРА И МОРАЛЬНАЯ ЭКОНОМИЯ.
СТАТЬИ ИЗ АНГЛИЙСКОЙ СОЦИАЛЬНЫЙ ИСТОРИИ
XVIII и XIX вв.
18. КУЛЬТУРА ПРОСТЫХ ЛЮДЕЙ. НАРОДНАЯ ЖИЗНЬ В БАВАРИИ 1$
XVI-XIX ВВ. СбОРНИК СТАТЕЙ ПОД РЕД. Р. ВАН
ДЮЛЬМЕНА.
19. Ж. ЛЕФЕВР. ВЕЛИКИИ СТРАХ 1789-1794 годов.
20. С. ФРАНК. НАРОДНАЯ ЮСТИЦИЯ, ОБЩИНА И КУЛЬТУРА РУССКОГО
КРЕСТЬЯНСТВА 1870-1900 годов.
1. ОТ СОСТАВИТЕЛЯ.
В 70-е-80-е гг. в ИНИОН СССР, под редакцией А.Л.Ястребицкой,
А.Я.Гуревича и Ю.Л.Бессмертного издавалась серия реферативных
сборников, большинство из которых носило название
"Культура и общество в Средние века"^. Однако решавшаяся ими
задача очевидным образом выходила за рамки узко медиевистических
штудий и представляла интерес не только для знатоков
Средневековья и Раннего Нового времени. Речь шла о переносе
на отечественную почву опыта т.н. "новой исторической науки",
основы которой были заложены в 30-е гг. французскими учеными,
издателями журн."ла "Анналы" Марком Блоком и Люсьеном
Февром.
Эти сборники впервые познакомили многих из нас с такими
классическими трудами, как "Феодальное общество" Марка Блока,
"Цивилизация средневекового Запада" Жака Ле Гоффа, "Эпоха
соборов" Жоржа Дюби, "Монтайю" Э.Леруа Ладюри, "Сыр и
черви: космос мельника XVI в." Карло Гинзбурга. Во времена
уныло-обязательного разоблачительства "буржуазной науки', они
приоткрывали мир иной научной жизни, пронизанной радостью
познания. В большинстве своем прекрасно написанные тексты рефератов
способны доставить удовольствие читателю доже теперь,
когда некоторые из книг, которым они были посвящены, уже
появились в русских переводах.
Предлагаемый сборник подготовлен сотрудниками руководимого
А.Я.Гуреричем исследовательского центра "Человек в исторли"
Института всеобщей истории РАН и участниками его же семинарп
по исторической антропологии. Он стивит ('вини .1ид;1Ч('й
п()одолжит1, знакомство наших читателей с достиян-ниями и
трудностями "новой исторической науки". Преимущественное
внимание уделено в нем тому периоду ее истории, когда, начиная
с 60-х гг., уже после смерти основоположников, новое поколение
их последователей начинает разрабатывать их идеи в рамках истории
ментальностей и исторической антропологии.
Не слишком долгая история "новой исторической науки" достаточно
драматична^.
Уже само ее рождение было бунтом - против утвердившихся в
историографии представлений о безусловном приоритете письменных,
прежде всего архивных источников, о главенствующей роли
событийной истории - политической, дипломатической, военной.
Февр и Блок призывали историков отказаться от академической,
"историзирующей" истории, науки "ножниц и клея", нанятой одними
только текстами и воплощающейся в "блестящих докладах"
и "непроходимом криволесьи диссертаций". Они призывали
повернуться "лицом к ветру", к жгучим проблемам современности,
привлекая для их разрешения опыт людей прошлого, а значит
воскрешая жизнь этих людей во всей ее полноте и сложности
- их привычки чувствовать и мыслить, их повседневную жизнь,
их способы борьбы с обстоятельствами. Пользуясь данными географии,
экономики, психологии, лингвистики. Блок и Февр стремились
к воссозданию не отдельных сторон действительности, а
целостного представления о жизни людей, людей "из плоти и
крови". "Удобства ради, - писал Февр, человека можно притянуть
к делу за что угодно - за ногу, за руку , а то и за волосы,
но, едва начав тянуть, мы непременно вытянем его целиком. Человека
невозможно разъять на части - иначе он погибнет"; а между
тем, продолжал он, историки "нередко только тем и занимаются,
что расчленяют трупы"^. Таким образом, "новая историческая
наука" изначально несла в себе "антропологический заряд".
Этот в высшей степени увлекательный призыв не мог, однако,
не породить в дальнейшем самых разных интерпретаций. Среди
последователей Блока и Февра, на протяжении полувека группировавшихся
вокруг журнала "Анналы" и причислявшихся к
школе "Анналов" (сам факт существования которой многими,
впрочем, ставится под вопрос), велась и ведется острая полемика
- между разными учеными, разными поколениями школы (сегодня
их насчитывается уже четыре) и разными версиями "новой
исторической науки". Пожалуй, единственное, что отличает всех
без исключения приверженцев школы, это Беспокойство с большой
буквы, потребность в постоянном пересмотре устоявшихся
истин. Возникшая как своего рода ересь, "новая историческая
наука" продолжает порождать новые ереси внутри себя, и в этом
смысле, несмотря на солидный возраст (в 1989 г. было отмечено
ее шестидесятилетие) сохраняет право называться новой.
Сегодня она представлена уже целым спектром историографических
течений, таких как новая экономическая история, новая
социальная история, историческая демография, история ментальностей,
история повседневности, микроистория, а также рядом
более узких направлений исследования (история женщин, тела,
питания, болезней, смерти, детства, старости, сна, жестов и т.д.).
Историческую антропологию иногда перечисляют как одно из
них; чаще же весь этот конгломерат не имеющих четких границ,
ft переплетающихся между собою научных направлений именуют
историко-антропологическим. Так что историческую антропологию
в широком смысле можно, по-видимому, считать современной
версией "новой исторической науки".
Однако утверждение ее в качестве таковой явилось следствием
очередной "драмы идей". В послевоенные годы преобладающей в
"Анналах" была ее экономическая версия, связанная с именем
Фернана Броделя (в 1956 г., после смерти Февра, он возглавил
журнал). Интересы его сторонников были сосредоточены на реконструкции
экономических отношений, главным образом "материальной
жизни" прошлого, тесно связанной с повседневностью и
существующей во времени "большой длительности"; изучение же
того, что Блок называл "способами чувствовать и мыслить", оказалось
почти забытым.
За возрождение этого последнего направления и выступили в
начале 60-х гг. Ж.Дюби и Р.Мандру, поддержанные группой молодых
историков, составивших третье поколение школы "Анналов"
- Ж.Ле Гоффом, А.Бюргьером, М.Ферро и другими. Подходы
Броделя были подвергнуты критике за абстрактность, схематизм,
"обесчеловеченность". Именно с того времени вошли в широкий
научный оборот названия истории ментальностей и - под
несомненным влиянием британской культурантропологии и
структурной антропологии К.Леви-Стросса - исторической антропологии.
Этот эпизод называют вторым рождением "новой исторической
науки". Одновременно он сопровождался новым бунтом, новым
ее "отказом". Но на этот раз она порывала уже не с традиционной
бесхитростно-событийной политической историографией, а с
методологически изощренной, функционалистски или марксистски
интерпретированной социальной и экономической историей,
нацеленной на изучение систем и структур. Как писал Ле Гофф,
мантальность стала противоядием против "бестелесных социально-экономических
механизмов", которыми были полны тогда
произведения историков (см. с.41 наст. изд.). Отвергая системноструктурную
историю, "новая историческая наука" снова отправлялась
на поиски "живого человека".
Очевидно, что по отношению к гуманитарной науке, которая
занимается человеком по определению, лозунг антропологизма
или "человечности" - парадоксален, а вернее тавтологичен. Речь,
разумеется, всякий раз идет об определенном его истолковании.
Начиная с 60-х гг. залог "человечности" истории усматривается
"новыми историками" в изучении ментальной сфер]"1. Именно
ментальность явилась тем "окуляром", через которую стали рассматривать
историческую реальность антропологически ориентированные
историки.
Сегодня высказываются самые разные мнения о соотношении
истории ментальностей и исторической антропологии и о перспективах
этого союза"*. Нельзя даже с уверенностью сказать, одна
это наука или две, поглощает ли одна из них другую, расходятся
они или окончательно сольются (в заголовке нашего сборника
мы даем их названия через запятую, оставляя вопрос об их
"соподчиненносги" открытым, как он остается открытым в современной
науке). Никто, однако, не сомневается в их теснейшей
связи. По выражению У.Раульфа (с.39), объединяет их интерес к
тому, что молчаливо признается данной культурой. - к полуосознанным
представлениям и соответствующим им нормам поведения.
В фокусе внимания историка-антрополога постоянно находится
та точка, вернее, та область действительности, где мышление
практически сливается с поведением. Эта область, получившая
название "народной культуры", представляет собой целостный
сплав условий материальной жизни, быта и мироощущения, "материк"
преимущественно устной культуры, почти не оставляющий
по себе письменных свидетельств.
Конечно, такой подход предполагает определенное г.идение истории.
Если для просветительской историографии движущее начало
истории - ра.зум, для марксизма и функционализма - способ
производства и осознанные экономические интересы классов,
то историко-антропологический угол зрения, при всех оговорках
относительно многофакторности, предполагает убеждение, что
поведение людей в значительной мере определяется теми нормами,
образцами и ценностями, которые признаны в данном обществе
как сами собой разумеющиеся.
Не исключено, что в недалеком будущем "менталистская" версия
исторической антропологии тоже будет признана недостаточно
"человечной". Ведь коллективная ментальность, подобно социальным
структурам, является, безусловно, одним из факторов несвободы
человека, причем несвободы в самом, казалось бы, сокровенном
и частном - в его собственном сознании; "телесность"
и ментальность давят на субъекта не меньшим грузом, чем "бестелесные"
социально-экономические механизмы. Уже и сейчас
интерес историков смещается на ту, все же данную человеку
"четверть свободы" на фоне "трех четвертей необходимости", на
тот зазор между ментальной заданностью и поведением конкретного
человека, который сегодня выпадает из поля зрения историков
ментальности". Субстанцию человечности увидят, возможно,
в уникальности единичного опыта, моментах личностного выбора
как основе альтернативности истории. И это ляжет в основу новой
версии исторической антропологии.
Однако это дело будущего, а сегодня мы имеем дело с той ее
версией, исследовательское пространство которой сформируется в
основном историей ментальностей. Последняя является не просто
одной из интенсивно разрабатываемых тем, а смысловым фокусом
этого пространства.
Наш сборник состоит из двух разделов - теоретического и посвященного
конкретным исследованиям. Правда, для "новой исторической
науки" такое разделение достаточно условно. "Голое
теоретизирование" здесь вовсе не приветствуется, а эмпирические
изыскания, в свою очередь, неотъемлемы от теоретических поисков.
"Спокойное", беспроблемное накопление фактов здесь в той
же мере невозможно: само вычленение объекта исследования рассматривается
как задача теоретическая.
Тем не менее для удобства читателя такое разделение нами
проведено. В первом разделе помещены рефераты ряда опубликованных
в бО-е-80-е гг. обобщающих и дискуссионных статей,
трактующих предмет и методы истории ментальностей и исторической
антропологии (сборник "История ментальностей. К реконструкции
духовных процессов", составленный У.Раульфом, тоже
состоит из таких статей). Расположив их по хронологии появления,
мы стремились хотя бы пунктирно обозначить вехи пути,
пройденного указанными научными направлениями с начала
60-х до конца 80-х гг. - от первых, возвестивших начало широкого
интереса к истории ментальностей статей Ж.Дюби и А.Дюпрона
до работ А.Буро и Р.Шартье, появившихся в 1989 г. в программном
номере "Анналов", который провозгласил новый "критический
поворот" в отношениях истории с социальными науками.
Мы стремились дать представление о стихии споров, которые
столь характерны для "новой исторической науки". Не стоит их
здесь пересказывать, отметим лишь некоторые моменты.
Обсуждаются трудности реконструкции не осознаваемых людьми
представлений и соответствующих им норм поведения. Эти
трудности, в общем, известны (на страницах нашего сборника
они наиболее сжато суммированы П.Бёрком - см. с. 56 и ел.). То,
что не попадает в сферу сознания - не находит отражения в письменных
источниках; историк вынужден пользоваться косвенными
методами, "подсматривая" за своими героями. При этом зафиксировать
свои выводы он может тоже, только придав бессознательным
представлениям форму осознанных категорий; построение
системы категорий - такова пока наиболее разработанная
форма описания ментальности, что явно не соответствует
природе изучаемого объекта.
Другая тяжело преодолеваемая трудность - невозможность понять
и описать, почему и каким образом изменяется обыденное
сознание и соответствующие матрицы поведения.
Наконец, наиболее "вопиющая" проблема - отсутствие единства
по поводу того, что же такое сама ментальность. Ле Гофф в
свое время предложил смириться с расплывчатостью ("двусмысленностью")
понятия ментальности, именно в ней усматривая его
богатство и многозначность, созвучные изучаемому объекту (см.
с.40). Но это не остановило попыток точнее определичь ментальность,
"алгоритмизировать" ее. При этом разночтения в трактовке
понятия со временем не сглаживаются, а, скорее, увеличиваются.
Одну из самых последних попыток предпринял Ален Буро,
предложив свое "ограниченное" понятие ментальности и локализуя
коллективные представления в области языка.
Однако такая попытка выделить ментальную субстанцию "в
очищенном виде" сегодня не типична. Можно констатировать
тенденцию не к ограничению, а ко все большему расширению поля
зрения историков ментальности. Наряду с "подсознанием" общества
они стремятся изучать все другие способы истолкования
мира - философские, научные, идеологические, литературные,
религиозные (пожалуй, в этом смысле Дюпрон, чей призыв в начале
60-х гг. не был подхвачен, кажется сегодня ближе других к
современным представлениям - см. с.22 и ел.). При этом историки
иногда соответственно расширяют и понятие мент. ъчьности -
либо же вовсе отказываются от него, пользуясь терминами "знание",
"представление" и т.п.
В поле их зрения оказывается, таким образом, вся ментальная
сфера - противоречивая и изменчивая, сотканная из различных
групповых и даже индивидуальных представлений, колеблемая
борьбой этих групп и индивидов за собственное видение реальности,
за право "производства здравого смысла" (выражение современного
этнолога и социолога Пьера Бурдье, чьи взгляды сегодня
популярны среди историков антропологической ориентации). Для
современных исследований характерен этот интерес к разнообразию
групповых менталитетов, разноэтажности ментальной сферы
("Различения" - название одной из книг того же Бурдье). Недаром
если раньше речь шла обычно о единой для всего общества
мрнта.пьностч, то теперь чаще говорят о различных ментальностях
- что и отразилось в утвердившемся на сегодня названии
дисциплины. Однако стремление центрировать всю эту сферу на
неосознанное, само собой разумеющееся - сохраняется.
Тенденция к расширению исследовательского поля характерна
не только для изучения собственно ментальности, но и для исторической
антропологии в целом. "Новая историческая наука"
снова претендует на исследование тех сфер действительности, которые
были в свое время отвергнуты ею, как недостойные внимания.
Сегодня в ее лоно возвращается политическая история, "отказом"
от которой было ознаменовано само ее рождение. "Политическая
антропология" (истоки которой возводятся к ранней ра10
боте Блока "Короли-целители"), занимается символикой власти,
теми представлениями людей, которые и позволяют ей быть властью.
Возвращается в историческую антропологию и изучение права,
которое Ле Гофф еще недавно называл "пугалом историка", одной
из тех территорий, на которых ему грозит наибольшая опасность
быть побежденным "старыми бесами"^. Теперь изучение
обычая, правосознания, правовых норм и представлений считается
одним из самых перспективных направлений науки.
Возвращается и экономика, которой тоже на определенном
этапе было отказано в антропологическом статусе. Издатели нового
немецкого журнала "Историческая антропология. Культура,
общество, повседневность" пишут, что намерены изучать "политику,
общество и экономику сквозь призму жизненных обстоятельств
людей и способов истолкования ими мира"'. Историческая
антропология, таким образом, претендует сегодня на изучение
практически всех сфер действительности - но в проекции человеческих
представлений о них. "Мир как представление" - таково
название статьи Роже Шартье, завершающей теоретический
раздел сборника.
Второй раздел содержит обзоры и рефераты конкретно-исторических
исследований. Причем мы представляем здесь не только
новые книги, но и те работы 50-х-70-х гг. и даже довоенного времени,
которые продолжают оставаться актуальными и служат
"аргументом" в сегодняшних спорах. Это относится к трудам
Э.П.Томпсона. Р.Мандру и Ж.Лефевра, а также к книге немецкоамериканского
медиевиста Э.Канторовича "Два тела короля", которая,
возникнув внутри совсем иной научной традиции, оказалась
в русле "историко-антропологического дискурса" задним
числом, уже после смерти автора, и обрела в нем свою вторую
жизнь и известность.
Те трудности, которые (формулируются теоретически, не менее,
если не более остро выступают в исследовательской практике.
И прежде всего здесь встает та же проблема различного толкования
понятия ментальности. Это ярко показано в открывающем
раздел обзоре материалов конференции "Ментальности в
Средневековье". Констатируя несовпадение исследовательских
позиций, автор обзора приходит к неутешительному выводу, что
в данном случае применение понятия ментальности в исследовательской
практике оказалось искусственным и непродуктивным.
Хотя с ним и можно спорить относительно конкретных материалов
данной конференции, нельзя не согласиться, что ситуации,
когда понятие ментальности поминается, но не работают, или когда
исследователи "не слышат" друг друга, отнюдь не редкий
Автор обзора столь четко зафиксировал рассогласованность позиций
участников конференции, что, в рамках этого "стоп-кадра",
разговор выглядит невозможным. Исследования тем не менее
идут, и разговор, хотя и трудный, продолжается. Ведь понятие
вряд ли может быть готовым, применяемым к любому материалу.
Оно становится способным стимулировать мысль, обретает
глубину и эвристическую силу только будучи помещено в контекст
формулируемых проблем, гипотез, частичных решений, понятных
всем постановок вопроса, короче - в стихию того, что может
быть названо "историко-антропологическим дискурсом" и
что еще не успело вполне сложиться. Позиции исследователей
при этом представляют собой, наверное, что-то среднее между
полным единством и взаимоотчуждением: главное для ученого -
возможность свободного плавания в этой среде, по-свогму комбинируя
ее элементы и используя их для создания собственной исследовательской
программы.
По-видимому, еще не определился тот тип коллективного исследования,
о котором мечтали в свое время Блок и Февр и о котором
писал в 1961 г. А.Дюпрон (см. с. 25 наст. изд.).
Подтверждением этого, но уже как бы с противоположной
стороны, является созданный по инициативе немецкого медиевиста
П.Динцельбахера коллективный труд "История ментальности
в Европе", в котором приняли участие более тридцати историков,
преимущественно из Германии. В этой книге, напротив, разность
в трактовке ментальности, полемичность авторских подходов
сглажена, как бы не замечена. Авторы предприняли смелую попытку
проследить судьбы "европейской ментальности" на протяжении
почти двух тысяч лет - от Античности до современности -
по семнадцати "основным темам". Правда, набор этих "тем" (понятий,
институтов и феноменов западноевропейской цивилизации)
практически никак не обоснован. К тому же сам предмет -
"европейская ментальность" - мыслится, судя по всему, единым,
причем на протяжении огромного временного периода, что мало
соответствует современным представлениям. Скорее всего, несмотря
на обилие интересного материала и целый ряд весьма содержательных
очерков, книга не претендует на оригинальность и
единство концепции, а является полезной компиляцией для широкого
читателя. В то же время она дает пищу для размышления
и историкам, поскольку некоторые авторы предлагают весьма нетривиальные
постановки вопросов. В частности, далеко не общепринятым
представляется утверждение самого Динцельбахера,
что бессознательные установки масс являются порождением глу12
боко усвоенных, ушедших в "подсознание" общество элитарных
религиозных и научных - учений.
Пространство историко-антропологического дискурсы создастся
и нарастает и в ходе теоретических дебатов, и благодаря конкретным
исследованиям. Один из важнейших моментов здесь
освоение новых типов источников. С этой точки зрения несомненна
значимость таких изданий как материалы ксл.-юкли-.ума
"Культурная история жеста" и монография швейцарской исследовательницы
М.Э.Витмер-Бутш "Сон и сновидения в С'редние Чс'-
ка". Расшифровка смыслов жестов и сновидений, использование
ее для реконструкции духовного миро людей прошлого - труднейшая
задача, которая пока только поставлена.
Большой интерес вызывает, кс.к уже говорилось, политическая
антропология. Среди работ эгогс направления одним из самых
заметных является фундаментальный труд Эрнст.'. Канторовича
"Два тела короля. Очерк политической теологлг Средневековья".
Канторович исследует истоки сформулированной i! XVI п.
английскими юристами идеи о существовании у короля "двух
тел" - смертного человеческого и бессмертного политического -
идеи, которая стимулировала формирование новоепропейских
представлений о государстве. Канторович показывает, как много
заимствовала формирующа.яся политическая мысль и.; теологии;
в частности, образ "политического тела" вобрал в себя идею о
церкви как мистическом геле Христа. Хотя К^нтор^ш-п ведет
речь как будто бы лишь о сознательных идейных З^ИМ^ТБОГ.ПНИЯХ
с целью освящения королевской власти, одгако, че.'т глубже он
опускается в историю, нащупывая все более древние корни этой
и^еи, тем сильнее возникает впечатление, что и лс:;д.чих идейных
исканиях лишь актуализируются древьче арули.ческио представления
о сакральности властп, которые гораздо стари;^ не толы;"
политических, но и теологических концепций. .U^"l"oкaя культура
оказывается пропитанной древними архетипами, они проступают
все снова и снова, прорастают ь сферу сознания, выступая то в
теологическом, то в юридическом обличьи. Думается, яменно это
"подсветка" книги делает ее столь актуальной для приверженцев
политической антропологии (см., напр., отзы? А. Буро - с. 70 и
ел. наст. изд.).
Ту же проблему соотношения архаики и обноаленил исследует
автор обзора, посвященною коронационным ритуалам. Автор показывает,
как это постоянно воспроизводящиеся древнее действо
способно в то же время на.сыщаться новыми смысламч.
В своей недавно вышедшей, но полнившей уже широкое признание
книге "Перекрестки правосудия" исследовательница из
Израиля Эстер Коэн ставит задачей проследить процесс измене13
ния правовых норм и представлений. На материале по^днесредневековой
Франции она рассматривает движение всей сферы правовой
ментальности, охватывающей как нормотворчество ученых
юристов, так и самые темные суеверия. Она пользуется для этого
разнообразными источниками - от строго юридических, до фольклорных,
однако главный ее источник, придающий работе оригинальность
и новаторство, это записи обычного права, производившиеся
во Франции на протяжении XIII-XVI вв. Их анализ позволяет
ей подметить некоторые удивительные особенности народной
культуры. Так, записи явно обнаруживают изменчивость
обычая, однако парадоксальным образом вера в его древность,
"извечность" сохраняется. Письменная же фиксация закона, вопреки
ожиданиям, не увеличивает доверия к нему, скорее, наоборот
отчуждает его от общества. Особенно это касается судебной
церемонии, которая из общепонятного и значимого ритуала превращается
постепенно в [формальную и тягостную процедуру.
Все это подводит нас к проблемам существования человека в
обществе Нового времени.
В 1968 г. один из пионеров истории ментальностей Р.Мандру
описал в книге "Магистраты и колдуны" процесс секуляризации
в XVII в. сознания французских интеллектуалов, отказ от преследования
колдунов, который произошел быстро и внешне безболезненно:
победил здравый смысл, свершилась "ментальная революция".
Однако сегодня нарисованная Мандру картина вытеснения
религиозного сознания светским выглядит облегченным
решением проблемы (см., напр., критику Бюргьера -
...Закладка в соц.сетях
