Жанр: История
История ментальностей, историческая антропология сборник стат
...лопедическом справочнике "Новая историческая
наука".
Связывая возникновение истории ментальностей ?. именами
ученых, стоявших у истоков журнала "Анналы", Арьег уточняет,
что роль первопроходцев принадлежит не только им. Следует
назвать также имена И.Хейзинги, Н.Элиаса и некоторых других,
которым, однако, не удалось прорвать заслоны традиционной
историографии и создать школу.
В системе ценностей и интересов ученых, группировавшихся
вокруг "Анналов", положение истории ментальностей с течением
времени менялось. В эпоху "отцов-основателей" она составляла
лишь грань более емкой социальной или экономической истории.
Тотальность тогда достигалась в рамках изучения экономики.
Сегодня подобное объединение экономической истории и истории
ментальностей может показаться странным, однако оно имеет
свое объяснение: обе дисциплины сосредоточивали внимание на
простых людях и сфере коллективного.
Поколение, пришедшее на смену отцам-основателям, внесло
существенное изменение в ориентацию "Анналов". Внимание,
уделяемое коллективной психологии, культуре, севере воображаемого,
было сведено к минимуму. Господствующее положение
заняли экономические сюжеты. Арьес объясняет это экономическим
бумом, который переживал мир и, в частности, Франция
после второй мировой войны. Экономическая сторона жизни оказалась
в центре внимания молодых интеллектуалов, а историки
перенесли этот интерес в прошлое. Факты, относящиеся к истории
ментальностей, казались им малозначащими, второстепенными
и ненаучными, плохо поддающимися математической обработке.
Однако, отмечает Арьес, среди отраслей экономической истории
- как ее традиционно понимали во Франции - существовала
одна, которой было суждено вернуть историю ментальностей в
главное русло исторической науки. Речь идет об исторической
26
демографии. Проблемы, которые разрабатывала эта дисциплина,
требовали психологической и антропологической интерпретации,
и многие исследователи послевоенного времени вышли за рамки
традиционных демографических сюжетов. Так в 60-е гг. история
ментальностей родилась во второй раз.
Это радикально изменило облик французской историографии.
Меняется содержание исторических журналов, тематика магистерских
и докторских работ. История ментальностей выходит за
пределы узкого круга специалистов, проникает в средства массовой
информации, находит хороший спрос на книжном рынке. О
ней уже возможно говорить как о значительном феномене современной
культуры.
Среди (факторов, стимулировавших изучение истории ментальностей,
определяющим обычно объявляется влияние иных
гуманитарных или социальных наук. Арьес не согласен с этой
точкой зрения. Разумеется, отмечает он, социология и этнология
оказали воздействие на Л.Февра и М.Блока. Однако зсключалось
оно прежде всего, в обогащении их общей культуры, в расширении
горизонтов их мысли, в возбуждении их любопыгства. Глубокие
перемены, которые произошли в историографии в 60-70-е
годы, нельзя объяснить только междисциплинарными контактами.
Арьес выдвигает гипотезу об их связи с феноменом более
широкого масштаба, с тем, что можно назвать концс'м религии
прогресса. Это явление, по предположению Арьеса, мир переживает
в последней трети XX в. Молодые люди, которым в конце
60-х годов было от 20 до 35 лет, смотрели на мир уже совсем
иными глазами, чем старшее поколение. Они больше 1-е верили в
необратимость и благотворный характер технического и научного
прогресса.
Это настроение проявило себя и в исторической пауке. Если
раньше историки ставили задачу обнаружить в прошлом явления,
подготавливавшие современность, которая рассматривалась
как цель и результат эволюции, состоящей в прогрессе Просвещения.
то новое поколение историков отказывалось видеть в
древних обществах этапы запрограммированной эволюции. Возникло
недоверие к диахронии вообще. Изучавшиеся срезы культуры
были почти выведены из исторического движения и рассматривались
аналогично тому, как рассматривают "свои" общества
этнологи-структуралисты.
Любопытный факт: в то время, как история делает шаг в сторону
синхронии, другие гуманитарные науки нередко покидают
синхронию и ведут исследование в плоскости долгог') времени.
Таким образом, различие между ними и историей уменьшается.
Арьес отмечает, что этот процесс представляет собой гораздо более
новое явление, чем можно было бы думать, ибо, но его мнению,
в течение полувека междисциплинарность лишь провозглашалась.
но не была реальностью науки.
Яркий пример проницаемости междисциплинарных границ
представляет собой, с точки зрения Арьеса, творчество Мишеля
Фуко, являвшегося одновременно философом и историком. Подобно
другим философам, Фуко мог заниматься построением вневременной
или помещенной в некое идеальное время концептуальной
системы, но он предпочел исторический жагр. Свойственный
этому жанру эмпиризм позволил ему, полностью сохраняя
свой статус философа, избежать однозначности унифицирующих
систем и показать исключительное разнообразие
"человеческих стратегий" и их глубинные смыслы.
Арьес отмечает, что причины обращения Фуко к истории
близки к тем, которые делают сегодня столь популярной историю
ментальностей. Современный человек, пишет он, ждет от определенного
типа истории того же, чего он всегда ожидал от метафизики
и еще вчера - от гуманитарных наук: история должна снова
обратиться к темам философской рефлексии, но поместить их в
историческое время.
До определенного времени интерес к истории ментальностей
не распространялся на исследование современной эпохи. Однако
плотность слоя истории, который можно назвать современностью,
все более и более уменьшается: момент, когда прошедшее представляется
"иным", т.е. отличающимся от настоящего, становится
все более и более близким. Явления, которые еще вчера считались
нашей современной историей, стремительно становятся
прошлым, погружаясь в океан "иного". Прошлое настолько при
близилось к настоящему, что его уже трудно игнорировать: оно
слишком бросается в глаза. А все "непохожее" есть благодарная
материя для историка ментальностей. Делая такого рода явления
предметом исследования, замечает Арьес, история ментальностей
еще больше ускоряет их превращение в прошлое. Примером такого
рода "отстранения" близкой нам истории являются например,
книги М.Агюлона, представившего Х!Х в. цивилизацией, не
менее отличной от нашей, чем эпоха Старого порядка.
Арьес проводит параллель между нынешней популярностью
истории ментальностей и успехом психоанализа в первой половине
XX в. Популярность психоанализа объяснялась, по его мнению,
тем, что это научное направление принесло ответ на индивидуальные
тревоги людей. Аналогичную интерпретацию, полагает
Арьес. можно дать и нынешнему буму истории ментальностей.
Место индивидуального бессознательного, открытого Фрейдом,
в данном случае занимает - или наслаивается над ним -
коллективное бессознательное или, лучше сказать, кo.lл^'к';llвl{oe
неосознпнное. Речь идет о культурном субстраме, которыН Б oiipe
деленный момент окп,?ываегся общим для социума в целом и
который не осознается члн плохо осознается сонрсмснникамн,
ибо представляет для H:!X нечто само собоН разумеющееся
(моральный и поведенческий код, расхожь" идеи, конформизм,
запреты и т.д.). Имея в виду когерентное целое мс-нта-тьных элементов,
которые каждая эпоха "пкладывает" и люден, не C'I.IBK
их об этом в известность, историки упогребляю') термины
"ментальная структура" или "картина мир."". Jio мысли Лрьсса,
современный интерес к истории ментальностей, г."".!М)жно, указывает
на желание общества вывести ни поверхность сознания
чувства и предстазления, которые скрь:"ы г, глубинах коллективной
памяти.
lL.'3.^'\"pн,f!^1'i
5. А.БЮРГЬЕР. ИСТОРИЧЕСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ.
A.BURGUlKRE. L'ANTHROPOLOGIE HISTORIQUE // LA NOIJVELLE
HISTOIRE. SOUS LA MR. DE J.LE GOFF, R.CHARTIER,
J.REVEL. P., 1978
Автор данной статьи, опубликованной в энциклопедическом
однотомнике "Новая историческая наука", Андре Бюргьер, член
редколлегии "Анналов", составитель "Словаря исторических наук"
(19(S6). Главные темы его исследований - история семьи и история
исторической науки.
Появление школы "Анналов", с точки зрения автора, знаменовало
собой не рождение, а возрождение антропологической истории.
В подтверждение Бюргьер приводит цитату из вышедшего в
1782 г. сочинения полузабытого французского историка эпохи
Просвещения Леграна д'0сси "История частной жизни французов".
Характеризуя недостатки современной ему историографии,
Легран д'0сси (совсем в духе Люсьена Февра) писал, что историк
"допускает на сцену одних лишь королей, министров, генералов
и весь тот класс знаменитых людей, чьи таланты или ошибки породили
несчастье или процветание Государства. Но буржуа в его
городе, крестьянина в его хижине, дворянина в его замке, т.е.
француза среди его трудов, удовольствий, в кругу семьи и детей
вот чо, чего он еще не смог нам показать". Эти строки, по мнении)
Бюргьера, довольно точно обрисовывают исследс.вательское
поле, которые было заброшено традиционной событийной историографией.
Намереваясь написать социальную историю французских обычаев.
д'0ссп завершил только первую ее часть - трехтомную "Историю
питания". (Сочинение представляет' собой одновременно историю
продуктов, техник их производства и связанного с питанием
поведения. Анализируя обычаи, д'0сси не только рисует череду
колоритных нововведений, но и (фиксирует постоянное смешение
традиционных моделей поведения с новыми.
Однако в эпоху, когда создавал свой труд Легран д'0сси, подобные
сюжеты уже исчезали из поля зрения историков или, по
крайней мере, отодвигались на второй план. Центральной темой
в это время все более становилось изучение истории государства.
Исключение среди просветителей составлял Руссо. Хотя историческое
размышление Руссо было направлено главным образом
на политический универсум, он считал возможной, пишет Бюргьер,
также и антропологическую историю. Однако сфера такой истории,
по Руссо, ограничена обществами... без истории, т.е. нримитивными
культурами. Только отсутствие политических институтов
заставляет историка обратиться к обычаям и нравам. И
лишь единицы из ученых-просветителей (в том числе и Легран
д'0сси) проявляли этнологический интерес к тому обществу, к
которому принадлежали сами.
Бюргьер отмечает: все, что интересует историка в прошлом,
теснейшим образом связано с тем, что он желает понять или оправдать
в современном ему обществе. Изучение форм повседневной
жизни являлось одним из направлений исторической науки
столь долго, сколь долго ее основной задачей был показ пути,
пройденного цивилизацией, и ее прогресса. Это изучение стало
вится излишним с того момента, когда в XIX в. недавно образовавшиеся
национальные государства возлагают на историографию
задачу оправдать их власть над определенной территорией и осуществляемую
ими модель организации общества.
Конечно, историография XIX в., не была все же однородна.
Главным из имевших место "отклонений" во Франции явилось
творчество Ж.Мишле. Задача, которую ставил перед собой этот
историк, - целостное воскрешение прошлого - предполагала описание
не только реалий и событий политической жизни, но и условий
существования широких масс. Освещая такие, например,
сюжеты, как воздействие потребления кофе на чувствительность
II поведение представителей элиты французского общества
XVIII в. или трагическую атмосферу века Людовика XVI, с его
экономическими кризисами и массовым голодом, Мишле смотрел
на историческую реальность, по существу, с позиций этнолога.
Именно это сделало Мишле, отвергнутого позитивистской исторчографией.
столь привлекательным в глазах основателей школы
"Анналов".
Подобно импрессионистам, призывавшим художников оставить
мастерские ради пленэра и обратиться к природе, основатели
"Анналов" предлагали историкам выйти из министерских кабинетов
и парламентских палат и заняться непосредственным наблюдением
социальных групп, экономических структур, одним
словом, спуститься в глубины общественной жизни. Для них история
повседневной жизни представляла собой способ изучения
экономической и социальной истории.
Для чего же теперь, спрашивает Бюргьер, понадобился термин
"историческая антропология"? Чем отличается она, с одной стороны,
от традиционной истории повседневности, рассматривающей
формы жизни как декор "Большой истории", а с другой стороны
- от самой "Большой истории", т.е. анализа экономических
и социальных отношений?
Игторичоская .1НТр011сл')Г1;я не имепт какой-то спеинфпчегкой
только для нее ооласт;' исследорачия. С'южеты, ею 1)ассматриваел1г":(\
могут "остазлять предмет изутения и других отраслей исторпческо"
науки. Но историка-антрополога интересует, прежде
всег.), "человеческий резонанс" исторической эволюции, модели
поведения, которые она порождает или изменяет.
Стремясь прояснит}:, смысл историко-антронологического подхода,
автор сравнивает два исторических сочинения - изданную в
KOHJJC XIX в. 12-томную "Частную жизнь в прошлом", написанную
А.Франкленом, и "Материальную цивилизацию, экономику
и !;а.П11тализм" Ф.Броделя. Эти книги фокусируют внимание на
i'.irinx и lex ж° В1"щ,:х жилище, костюм, питание однако, если
первая .из них представляет собой простую опись реалий повседнейпой
жизни, то вторая историко-антропологическое исследоьание.
Бродель показывает, как под воздействием экономики
трансформировалась биологическа.я и социг.льпая жизнь, как
происходил.; ментальная интеграция обществом новых продуктов
питааия. как новое и необычное превращалось в привычку.
Возможно, феномен привычки являегся здесь ключевым. (Становясь
привычками, ноные способы поведения уходят ч подсознание
общества, тем более властно определяя его жизнь. Особен ностью
исторической антропологии является изучение исторических
обстоятельств, "переваренных", интегрированных общест.
вом, вошедших в его плоть.
Как :к." можно обнаружить эти, уже затянутые "тгной поиссдневности"
обстоятельства? По мнению Бюргьера, это в наибольшей
степени позволяет сделать использование массовых, серийных
источников, при этом содержащих в себе "сырые" данные, в
которые не привнесено никакого разработанного представления о
ре1.льнос1'и (примерами такого рода источников являются прейскуранты
цен или приходские книги). Историк должен использоват;.
"парцеллярный", неразработанш^й характер своих источников,
чтобы за пределами видимой реальности обнару";11ть скрытые
механизмы и логику. Аналогичным образом постунает исследователь,
имеющий дело с лl.тcpaтуpными источниками, если он
проявляет интерес к тому, что скрывает или чем пренебрегает доминирующий
тип литературы.
"Я очень боюсь, что люди, которым я рассказывал о своих намерениях,
цитирует Кюргьер вступление М .Блока к его "Королям-целителям",
- посчитают меня жертвой странного и в общем
и целом довольно пустого любопытства". Один английский историк
действительно охарактеризовал подход Блока как "странную
тропинку". Но если книга Блока остается образцом историко-антропологического
исследования, пишет Бюргьер, то еще более,
чем характеру изучаемой проблемы, она обязана этим счастливо
найденной окольной "тропинке", ведущей к обнаружению скрытой
системы представлений. Изучавшие историю (французской и
английской монархий, даже те из них, кто интересовался теорией
абсолютизма и божественного происхождения королевской
власти, традиционно оставляли без внимания совершаемый королями
целебный ритуал. Между тем этот обряд, которому позднейшие
свидетельства приписывали лишь анекдотическое значение,
раскрывает магическое измерение королевской вллсти, ее сакральный
характер. "Во многих отношениях, - писал М-Влок относительно
сюжетов, рассматриваемых в "Королях-целителях" -
весь этот фольклор говорит нам о королевской влас"и больше,
чем любой теоретический трактат". Это замечание указывает, каким
образом простое изучение фольклора может перерасти в историческую
антропологию. Для последней (фольклор является носителем
смысла, причем именно по причине своей маргинальности.
Кажущиеся случайными детали быта или обряда могут сигнализировать
о важных тайных пружинах жизнедеятельности общества.
Создается впечатление, продолжает Бюргьер, что любое общественное
устройство имеет потребность "маскироваться", чтобы
существовать, "заметать следы" - как для внешнего ivupa, так и
для себя самого. Антропологам давно известно об этой непрозрачности,
характерной для любой социальной реальности. Они знают:
чтобы понять общество, необходимо обойти то, ^lo оно открыто
о себе заявляет. Историкам же, которые часто счми вносят
вклад в создание официальной мифологии, сделать это значительно
труднее.
Автор подчеркивает свое нежелание давать исторической антропологии
завершенное определение. Быть может, пишет он, историческая
антропология в гораздо большей степени отражает состояние
исторической науки в целом, чем представляет отдельный
ее сектор. В настоящее время историческая антропология
притягивает к себе новые методы и новую проблематику так же,
как в 50-е годы их притягивали к себе экономическая и социальная
история.
Затем Бюргьер останавливается на некоторых направлениях
историко-антропологического исследования.
История питания
Считается обычно, что режим продовольственного потребления
подчиняется закону "мальтузианских ножниц", т.е. является
производной соотношения количества населения и наличных ресурсов.
Однако существенным фактором в данном случае является
также ментальность населения, его привычки и вку:'ы. Даже в
условиях острого недостатка продуктов или голода нововведение
в продовольственной севере не сможет укорениться, е^ли оно не
соответствует вкусам населения. Показателен такой пример. Ранее
всего культура картофеля во Франции была освоена отнюдь
не в тех районах, где почва для его возделывания наиболее благоприятна,
но там (Лимузен, Овернь), где он мог послу.-кить заменой
базового продукта питания - каштана.
Питание, пишет Бюргьер, всегда, особенно до начала индустриальной
эры, играло важную знаковую роль, указывая на уровень
жизни и социальное положение потребителя. Так. в XVIII в.
употребление соусов и острых блюд было "привилегией" аристократов.
От потребления некоторых продуктов благородное сословие,
напротив, воздерживалось, ибо они считались знаками низкого
социального положения.
В севере пищевых обычаев и привычек находят отражение социальные
противоречия и конфликты. Во Франции эпохи Старого
порядка каждый социальный слой потреблял определенный
сорт хлеба. Народные массы питались черным либо герым хлебом,
привилегированные же слои населения ели белый. Революция
декретировала распространение белого хлеба на питание непривилегированных
слоев населения. В диетическом отношении,
замечает Бюргьер, это было регрессом, ибо если для имущих бедный
калориями белый хлеб был лишь вкусовой добавкой, то для
простых людей он стал после революции основным продуктом
питания.
Знаменитая французская гастрономия тоже несет ня себе отпечаток
истории. Пройдя школу в аристократических домах и испытав
влияние итальянского кулинарного искусства, в период революции
она обосновывается в роскошных ресторанах, владельцами
которых стали люди, ранее служившие в домах высшей
знати. В культуре буржуазии XIX в. кулинарная сфера заняла
очень заметное место. В ней буржуазия реализует свою потребность
в удовольствиях, общении и демонстративном потреблении.
Перед лицом нужды городского пролетариата она утверждает
свое доминирующее положение изысканностью и чрезмерным
изобилием трапез.
История тс.чи
До недавнего времени термин "антропология" обозначал во
Франции изучение физических особенностей людей. Испытав
влияние англо-саксонского словоупотребления, это понятие соответствует
теперь этнологии. Однако, именно первоначальная область
исследования антропологов прежде всего оказалась в фокусе
внимания специалистов по исторической антропологии. Продвижение
в этой области тормозилось, однако, нерешенностью
вопроса, является ли тело объектом истории. Можно ли обнаружить
наряду с биологически обусловленными телесны VIH изменениями
другие, связанные с влиянием исторической и культурной
среды?
Сегодня ответ будет, скорее всего, положительным. В течение
последнего столетия французы стали выше ростом. Меть веские
основания связывать это с экономическим прогрессом, улучшением
жизненных условий и повышением образовательного уровня,
поскольку средний рост мужчин увеличился прежде зсего в Суеверной
и Восточной Франции, т.е. в наиболее развитых регионах
страны.
Существует гипотеза об автономной, чисто биологической истории
инфекционных заболеваний. Согласно ей, некоторые из
них исчезают с исторической сцены не потому, что общество
смогло их побороть, - их просто вытесняют другие болезни, так
как между бациллами разных болезней существует несовместимость
(несовместимы, например, проказа и туберкуле:!, чем и
объясняется, что распространение последнего и Европе совпадает
с исчезновением первой). Отрицать биологический механизм эпидемий
было бы, конечно, абсурдно, признает Бюргьер. Однако
восстановить историю эпидемии - значит также выяснить способы,
посредством которых общество смогло "переварить" импульс,
полученный из сферы естественной причинности, как пыталось
ему противостоять.
Специфической задачей исторической антропологии в этой области
является обнаружение точек и механизмов сочленения биологических
и социальных феноменов. Было замечено, например,
что истерические формы массового поведения - в строго психиатрическом
смысле слова - практически изжиты индустриальными
обществами. Это, несомненно, связано с изменением способов выражения
аффективного начала, в особенности спос.обои телесного
выражения. Индустриальная система, ценящая организованность
и бережливость, побуждает к большей дисциплине или, точнее, к
лучшей организации тела. Напротив, при Старом поря,IKC в среде
крестьянства и городского плебса еще была жива традиция обращения
к языку телодвижений для выражения подавлелных внутренних
импульсов (Бюргьер ссылается на сделанный Э.Леруа Ладюри
анализ жестикуляции камизаров).
Н.Элиасу принадлежит гипотеза об эволюции отношения к телу
в Европе. Начиная с XVI в. цивилизационный процесс прививает
людям чувство стыда и самодисциплины по отношению к
фнзиологическим функциям и недоверие к телесным контактам.
Эти привычки, появившиеся первоначально у привилегированных
сословий, а потом распространившиеся на общество в целом,
Элиас считает переводом в сферу индивидуального поведения организующего
давления, которое оказывали на общество недавно
конституировавшиеся бюрократические государства. Сокрытию
тела, дистанцированию тел друг от друга соответствуют ни ином
уровне такие явления, как сегрегация бедняков и сумасшедших,
строгое разделение возрастных групп, упадок локальный солидарности.
История сексуального поведения
Автор фокусирует внимание на проблеме появления "мальтузианских"
форм поведения, т.е. практик, с помощью которых общество
контролирует рождаемость. Часть историков склонна объяснять
этот феномен ослаблением влияния церкви: в этой обстановке
стало возможным применение контрацептивов, немыслимое
ранее вследствие церковных запретов, которые строго соблюдались
населением.
Однако, такое объяснение, по мнению Бюргьера, недостаточно.
Гораздо большее влияние на ограничение рождаемости оказали, с
его точки зрения, другие исторические обстоятельства. Начиная с
XVI в. в Европе распространяется практика поздних б-эаков. Этому
сопутствует возникновение новых представлений о детстве,
консолидация малой семьи, развитие нового типа взаимных
чувств супругов.
Обращаясь в заключение к перспективам исторической антропологии,
автор констатирует, что наиболее плодотворным историко-антропологическое
исследование оказывается в настоящее время
в области изучения ментальностей. Понятие ментальности
достаточно неопределенно и достаточно открыто, чтобы с его помощью
освоить вклад других дисциплин. Было бы опасно заключать
его как в чисто психологические рамки, так и в рамки истории
идей, которой свойственно выводить ментальносги из доктрин
и интеллектуальных творений ученых людей.
В этой области историческая антропология завоевывает прежде
всего "историю снизу". Она подвергает изучению наименее
сформулированные элементы культуры: народные верования, обряды,
пронизывающие повседневность, культуру социальных
меньшинств. Однако все это - часть цельной системы представлений
общества о мире и значит как-то связано с наиболее разработанными
интеллектуальными конструкциями - правом, религиозными
доктринами, философскими и научными учениями. Обнаружение
этой связи, по мнению Бюргьера, - одна из самых
серьезных задач исторической антропологии.
Совсем близко от нас, резюмирует Бюргьер, у порога инду("'[-
риального общества мы обнаруживаем чужой для нас мир
Францию эпохи Старого порядка. Мы не хотим больше считать
его всего лишь ступенью к нынешнему миру. Мы пытаемся понять,
как он существовал, как воспроизводил себя и как продолжает
неявно существовать даже в современную эпоху (Бкзргьср
называет в этой связи исследования Ф.Фюре и М.Озуфа, доказывающие
сохранение старых местных культурных моделей за
ширмой кажущейся национальной гомогенности). Одьако, понятие
прогресса дискредитировано отнюдь не только исследованиями
историков. Более важно то, что око поставлено под сомнение
в самом нашем обществе, ради которого мы u F'oripCLilacvi прошлое.
Мы принадлежгм духу своего времени, однако, наолюдая
за ходом истории, подчас забываем, что сами являемся ее частицей.
Поэтому увлечение исторической антропологией, возможно,
является временным. Оно удовлетворяет сегодняшнюю потрсо
ность в осознании множественности путей истории.
Е. В. Горн.) но"'"
6. ИСТОРИЯ МЕНТАЛЬНОСТЕЙ. К РЕКОНСТРУКЦИИ ДУХОВНЫХ ПРОЦЕССОВ.
СВОРНИК СТАТЕЙ ПОД РЕД. У.РЛУЛЬФА.
Составитель сборыикп Ульрих Раульс^, пуб.чицист и историк
науки из Западного
...Закладка в соц.сетях
