Жанр: История
История ментальностей, историческая антропология сборник стат
...нерации антагонистических
дискурсов - индивидуальных или групповых"
(с. 1496). Попробуем разобраться в сути этого определгния, добавив
от себя некоторые разъяснения.
Следует предупредить читателя, что Буро активно пользуе'1'ся
терминами Мишеля Фуко, в частности, такими как дискурс и
высказывание (епопсс)^. Идея Фуко состояла в том, ^ то инструментом
освоения реальности является речь, речева" практика
людей, в ходе которой не только осваивается, "обговаривается"
мир, но и складываются правила этого обговаривання, правила
самой речи, а значит и соответствующие мыслительные конструкции.
Речь в таком ее понимании ныне принято называть дискурсом.
Это понятие широко применяется в современной научной
литературе, но наиболее основательно его разработал Фуко. Дискурс
- это одновоеменно и процесс, и результат - в виде сложившихся
способов, правил и логики обсуждения чего-либо. В основании
же любого дискурсп лежит, согласно Фуко, "высказывание"
- "атом" речевой практики, некое первоначальное обобщение,
образ, конвенция, что делает возможным дальнейшни разговор.
Буро подхватывает и развивает эту идею Фуко: он предлагает
построить "ограниченную историю ментальностей" как описание
конкретных высказывании, образующих подоснову различных
дискурсов'. Сами же дискурсы, разнонаправленные, личностно
окрашенные, ценностно и идеологически разнородные, не принадлежат,
согласно Буро, к сфере коллективного (см. приведенное
выше определение). "Коллективным" является только выска.
зыванпе, которым вводится новое, становящееся всем понятным
обозначение какого-лиоо явления. Тем самым люди "получают
доступ к новому языку события". Речь идет, разъясняет Буро, ч
простом понимании некоего языка, а история ментальностеп призвана,
соответственно, описывать своего рода "грамматику согласия".
Согласия, подчеркивает он, но не верования пли причасгностп.
{Зысказыванис пекностпо нептрально. Вводя ц свчп построения
обоснованное Р.Маптэном понятие "универсумов веры"^,
Ьуро разъясняет, что высказывания, вследствие распль.вчатсстп
II оогатства своего содержания, могут принадлежать к целому ряду
универсумов веры. несовместимых друг с другом.
Чтобы пояснить свое поедставленпг: о характере котлектипного,
Буро приводит простои пример. Во Франции .'0-х гг. в обсуждпшг
политических и социальных гем получи ^ почти попсем^стпое
распространение '[ермин 'предприятп"" (eiitreprisp). Вовсе и"впдетельствуя
об общности идео10ГН1Ческ1:х позиции '.'частчиков
дискуссии, это слово вы;полняло роль "некоей ставки, которую
было необходимо сделать, чтобы принять участие в дискурсгпнои
игре этого времени" (с.149^). L^-ль ограниченной иc:ol.)ll!l мгнтальностей
состопт. по мнению 'лвтора статьи, в пыянлепип i!
описании именно таких высказываний.
Буро да"т несколько примеров такого описания. Один пз них
заимствован из книги Э.Канторовича Два тела коцоля. Не
имея, по-видимому, никаких теоретических .".мбиций. Канторович
выявил, по МНРНИЮ Буро, фундаментальную коллективную
схему в политической мысли Западной Европы. Он псказал, как
на протяжении XIJI-XV'li вв. социальный дискурс обогатился од
ной прочной, хотя и плохо различимой на поверхности сознания
метафорой. Теория двух тел короля, получившая эксплицитное
выражение в ее абсолютистской версии XVI в., являет собой
странную метафору, в которой различимы буквальный смысл
(данный конкретный король) и смысл переносный (бессмертный
король). Этот переносный смысл интерпретировался по-разному
(королевское таинство, династический принцип и т.д.) В теоретической
форме эта метафора присутствует у елизаветинских юристов,
в ритуальной - в погребальных церемониях XV-XVI в. Однако
вполне вероятно, полагает Буро, что она берет свое начало в
древней формуле "достоинство не умирает" (digilitas iiunqualu
iiioritur). В метафорический процесс оказались вов точенными
также некоторые другие понятия и образы (Cliristus'fisclis, Феникс,
вечность и т.д.). Возникшая из указанных элементов метафора
обозначала государство, "существо" с че.';овсче;'К1гм лицом и
внеличностной структурой. Заимствовав материал из -амых разных
сфер - теологии, права, поазии и т.д. - метафорн^еский про
цесс постепенно распространил свое влияние на все поле гочитической
мысли. Хотя некоторые его аспекты были свя.чины с интересами
специфических гоупи (например, итальянских юристов),
но в своей основе макрометафора была коллективной.
Буро приводит описание еще одного коллективного высказывания
- юридической формулы "Quod отпей taiig'it" ('то. что затрагивает
интересы всех. должно быть одобрено всеми"). Именно
гакой смысл имела эта латинская максима, в которой кик будто
бы "не хватает" предиката, но которая была и без того понятна
всем. Эт1 формула, присутствовавшая еще в кодексе Юстиниана.
"новь появляется в конце XII в. в глоссах к декрету Грациана. В
Х1Т1 в. она часто цитируется, причем по самым различным поводам.
Чем объясняется такая ее популярность? Можно было бы.
.'iiiiLie'r bvpo. сослаться на 'демократичность" содержания аюрмулы
II усмотреть в ней сридет^льство поступательного ддиж'"ния
политического сознания - от ХИ1 в. до Французской революции
(именно такова позиция американской Ice.'a! history). Такое объяснение.
однако, предполагает сушесгвоБ"".ние некоего темократически
настроенного макросуб'ьекта истории, который орпентироB.IH
на ценности гражданина эпохи Нового времени. К ТОМУ же
формулу использовали такие решительные поборники монархичс.
"кого принципа, как папы Иннокентий iil и Вонифаций \ til.,
Генрих III Английский, император Фридрих II.
Вуро объясняет, почему эта формула могла соотнетствовать
р.13"111чным универсумам веры. Максима имеет расплывчатый характер,
которым она обязана своей неопределенной мэдальности
(описательная пили нормативная), неопределенности своего
субъекта (не уточняется, кто изрекает максиму: Юстгниан, Дру
гой государь, традиция), частому опущению предиката (то, что
следует за quod omiles taiigit, цитируется очень редко), неопределенности
своей темы (что подразумевается под quod, кто такие
omnes и т.д.). Благодаря этим особенностям "формула оказалась
пригодной для выражения любых притязаний.
Коллективное высказывание, согласно Буро, не обязательно
должно иметь скорму вербального оборота или предложения. Им
может стать и рассказ, например, изучавшаяся Буро легенда о
папессе Иоанне. Функции коллективного высказывания могут
выполнять и элементы невербальной сферы. Таковы зитуалы, в
частности, обряды погребения королей. (В книге "Простое тело
короля" Буро показал, что они вовсе не являлись простой иллюстрацией
конституционной идеологии, но очерчивали некое коллективное
пространство, в рамках которого могли найти свое место
и королевская идеология, и политическая воля Парижского
парламента, и личное благочестие королей, и институциональное
утверждение королевского дома).
Иногда в качестве коллективного высказывания выступает художественное
изображение. Буро пишет о проанализированной
Канторовичем странной разновидности "Пятерицы" (изображение
Бога в пяти лицах), в котором Бог-Отец совершенно идентичен
Богу-Сыну. В Х1-Х111 вв. этот вариант "Пятерицы" был весьма
распространен в живописи. Его проекции можно обнаружить также
в теологии (например, вопрос св. Ансельма КентерЕерийского,
что случилось бы, если бы воплотился не Сын, а Оте-1,), в праве
(заново открытый древний принцип, отождествляюший отца и
сына-наследника), в политике (представление о "юном короле",
согласно которому наследник престола уже является королем).
В заключение Буро снова уточняет, что термин "коллективное"
может ввести в заблуждение: под ним имеются в виду не
господствующие дискурсы, дискурсы большинства, а "диагональные"
высказывания, лежащие в основе многих дискурсов и придающие
значительную степень единства определенной эпохе, образуя
общий фон различных социальных "регистров".
Предлагая подобный тип исследования. Буро не претендует на
лавры отца-основателя. По его мнению, это исследовательское направление
может быть возведено к Кассиреру и "Археологии знания"
Мишеля Фуко.
Кингспн .\. Lii p.ijK'ssc .Icillinc. P.. 19ЯЯ: idem. Lc simple i.'("i'ps (.III nil: I' linpossililc
^ni.ililc 1.'c^ solivci'niiis lr.in^iiv XV-XVIII. P.. IWS
' l.i'vi (.i. l.ci'c(jil:i iinin.iicii.ilc. r.iiTi(.1.i ill liii exorciM.i iici l'iciiniiili' ijci Sciccinii.
'loriiK). 1"S^.
' CM. фрчр ,'l. Чувствительность и история. Кик коссоплать эмоциональную
жн.чнь прошлого // Февр Л. Бои за историк). М.. 1940
^См. с. 18-21 настоящего издания.
^ CM. H"iiili'\ S. 'I'lic III ol щ.^Псс ч1 llu- kiii^ ill F-'riiiK^' ('i)]1\liUili4ii.il ii.lci)lo^\ in
Icacnij. i'iUi.il .uid (.liscoiir.sc. Pi'iin-i-'lon.lW.^.
" Эти понятия Фуко использует и основном в книгах Архоо.югия
знпнпя" (1969) и "Порядок дискурса" (1970). См. об .)том Зи.^ии В.II.
"Архоо.тогня знания" Мишеля Фуко// Природа философского .знания.
4.3. М., 1978: он же. Историографическая программа фуко, Современные
историко-научные исследования (Франция). Рефератипн ,iii сборшп;.
М.. 1987.
' При этом он, как кажется, противоречит тому, что дп^лариронал
выше, ибо, подобно сторонникам "конкретной", субстанциа.гистской истории
ментальностей, находит для нее определенную нредмегную сферу,
на этот раз в области языка.
Мчгчп К. Lma.wc cl L'roy.llicc. Lc.^ "lini\cr.s "Jc сгоуапсс". d-in^ l:i lhcoric
SCIII.IIIIKUIC. Biiixcllcs. tWI. P.21.
П.Г'Арефьев, Е.В.Горюнов
8. Р.ШАРТЬЕ. МНР КАК ПРЕДСТАВЛЕНИЕ.
R.CHARTIER. LE MONDE СОММЕ REPRESENTATION// ANNALES
E.S.C., 1989, N 6
Включаясь в дискуссию о характере и масштабах "критического
поворота", переживаемого современной истордографиеН,
Роже Шартье указывает на необходимость уточнения и конкретизации
ряда общих его оценок - в частности, прозвучавших и редакционной
статье "Анналов" весной 1988 г. Слишком общих,
сетует автор. Провозгласить наступление "кризиса социальных
наук" представляется сегодня явно не достаточным, :^а этим
единственным прямо сформулированным упреком Шартье угадывается
другой, куда более серьезный, задающий перспективу статьи.
В отсутствии должного внимания к проблеме автор, по-видимому,
склонен усматривать молчаливое непризнание за широким
социальным анализом будущего. И этот "диагноз" ставится им
под сомнение.
Шартье исходит из следующих констатаций. На протяжении
60-х и 70-х гг. история испытывала прессинг со стороны относительно
новых и динамично развивавшихся гуманитарных дисциплин
(лингвистики, социологии или этнологии), KOTC'pbie завоевывали
для себя "территории исследования" и, что казалось не
менее досадно, унивеситечские кафедры. История, которая к тому
времени стала почти исключительно историей общаств и экономик,
прибегла к "стратегии присвоения". Историки активно
заимствовали проблематику (отсюда возвращение к традиции
"Анналов" 30-х гг., вылившееся в историю ментальное тей), методы
(к примеру, семантический анализ, статистическ 1Й инструментарий
социологии или некоторые модели антропологии). Важно,
однако, то, что "присвоение" чужих успехов и чужого потенциала
могло быть вполне благотворным при условии сохранения
за историей присущей ей модели понимания, с которой она шла
к с поему предмету.
В конце 80-х гг. натиск на историю приобрел качественно
иной характер. В рамках возвращения к "философии суо-ьекта",
минимизирующей значение социальных детерминации и реабилитирующей
"осмысленную часть" действий индивида, и пресловутом
"возвращении к политическому" как к "наиболее всеобъемлющему
уровню" организации социального под вопрос оказалось
поставлено само существование социальных наук, во всяком
случае, как полагает Шартье. в их нынешнем виде.
Дело не в кризисе социальной истории "как жанра". Деформировались
сами принципы понимания сферы социального, изменились
смыслы, которые вели историков на протяжении последних
двух или трех десятилетий, а вместе с ними и исследовательская
практика, что выразилось, пишет Шартье, "п трех отказах".
Это:
(1) Отказ от проекта глобальной истории, призванной охватит)"
одновременно все этажи социальной целостности в соподчинении
структур и в совокупности детерминаций - ради иного прочтения
иначе понятого социального на основе анализа "сети" (не "структуры")
отношений, выстраиваемой, например, событием или биографией.
Социальное предстает как сконструированнсе противоречиво
и раскрывается как процесс, в котором органической составляющей
являются неизбежно конфронтационные нредстив.чения
живых и конкретных людей.
(2) Отказ от территориального, в духе "человеческой географии",
определения объекта исследования и, значит, полагает автор,
от ориентации на картографирование локального своеобразия
в большей мере, чем на поиск общих закономернос'теи. Речь,
таким образом, идет о возвращении к традиции дюркгеймокгкои
социологии, отход от которой, по мнению Шартье, ясно обозначился
в 30-е гг.
(3) Отказ от понимания социальных дифференциаций как "логически
первичных" и прежде всего в стремлении участь несводимые
к социальным культурные дифференциации, так как стало
очевидно, что культурную продукцию и культурные практики
(то есть практику создания и потребления культурной продукции)
нельзя квалифицировать в непосредственных терминах социологии
и что их распределение в обществе отнюдь не всегда организовано
на основе "предварительного социального" деления.
Собственно, из этой последней констатации можно определить
задачу настоящей статьи: вновь привязать культурную продукцию,
культурные практики и складывающие культурные дифференциации
к множественным социальным расслоениям, но также
- четко обозначить их активную, конструирующую роль в создании
самого этого социального расслоения. Автор ссылается на
собственные исследования. В стремлении понять, каким образом
в обществе Старого Порядка печатная продукция управляла умами,
влияла на формы социальной жизни, модифицировала отношения
власти, Шартье рассматривал проблему конструирования
читателем смысла прочитанного и пришел к следую цим выводам.
Тексты как таковые не имеют устойчивого, униЕерсального
смысла. Разные читатели в разных обстоятельствах понимают их
по-разному. Возможности "единства интерпретации" сграничены
множественностью культурных расслоений. Пусть к фриульскому
мельнику Меноккьо попадают "не его" книги - вопрос в том, что
он в них вычитывает. Но это еще не все. Понимание текста впрямую
зависит от форм, в которых он достигает читателя, и едва
меняются эти формы, как текст меняет свой статус и SBOC значение.
Речь идет прежде всего о материальных формах, которые
имеют в виду всегда очень конкретного читателя. Кл1ссический
пример - французская "голубая библиотека": самый цвет этих
книг фиксировал вполне определенные ожидания публики (подобно
тому, как сегодня в Италии "желтые книги" - цетективы,
а "розовые" - литература эротического содержания). Традиции
чтения, свойственные той или иной группе читателей, также
приобретают значение формы бытования текста. Они разнообразны
и их история не сводится к постепенному утверждению нашего
способа читать (в молчании, одними глазами). История чтения
призвана прояснить этот вопрос.
Отсюда следует, заключает Шартье, что уяснить для себя общественное
звучание некоего корпуса текстов возможно только
путем идентификации обусловленных описанным образом
"единств интерпретации", то есть на основе соединенгя критики
текстов с историей книги и историей чтения. Притом детерминирующие
понимание факторы обнаруживает скорее пространство
возможного, ибо сами смыслы возникают лишь в конкретных
практиках конкретных людей. Понятие "присвоение" как обретение
смыслов, всегда своих и самостоятельно - должно стать
центральным в новой истории культуры, которая сделает акцент
на множественности пониманий, вписанных в конкретные культурные
практики, такое понимание, такие смыслы продуцирующие.
Заодно история культуры дистанцируется от узко социографической
концепции, постулирующей подчиненность культурных
дифференциаций социальным. Исходить предпочтител зно из анализа
собственно "культурных конфигураций" (распространения
некоего корпуса текстов, класса печатной продукции, некоей
культурной нормы) и затем "проецировать" их на социальное.
Это означало бы перейти от социальной истории культуры к
культурной истории социального.
Касаясь вопроса о том, как именно связать реалии культурной
и социальной жизни, Шартье формулирует "три предложения".
Во-первых, полагает он, необходимо отказаться от бесплодного
противопоставления непреложной объективности общественных
структур отраженному свету субъективных представлений и, следовательно,
структурного подхода феноменологическим демаршам,
так сказать, "социальной физики" и "социальной феноменологии".
Одно из решений этой задачи автору видится на путях
создания новых, более интегральных пространств исследования.
Так, вписать интенции, практики и представления людей в систему
коллективных принуждений позволит экзотическое соединение
анализа текстов, истории книги и истории чтения.
Движение в указанном направлении может обеспечить не
только перекраивание территорий исследования, но также обновление
понятийного инструментария историков. Более (конкретно,
автор предлагает вернуться к категории "коллективны? представления".
В определенном смысле мир социального ра' скрывается
как мир представлений. Представление есть образ чего-либо в сочетании
с кредитом общественного доверия к этому образу; признание
образа равносильно признанию обозначаемого. Как' представление
можно описать:
(1) отражение з сознании людей дифференциаций существа, в
котором они живут; подобные представления организуют схемы
восприятия, оценки, принятия решения, иначе говоря, не только
отражают социальные отношения, но и структурируют социальную
практику этих людей: они "(функционально задействованы";
(2) символическое - через те же образы - предъявление обществу
своей социальной позиции, борьба за "свой образ" и, значит, за
признание своего общественного положения; такое представление
можно назвать "созданием образа"; (3) "вхождение г. образ", в
"уже созданным" образ, то есть институционализированные формы
представления в индивиде признаваемого обществом социального
качества; это то, что делает его "представителем". В такой
несколько неожиданной перспективе социальную позицию допус"'.iMO
рассматривать как непосредственный продукт борьбы представлений
- представлений тех, кто представляет свое '"оциальное
качество, и представлений тех, кто имеет власть квалифицировать,
верить или не верить. В таком случае социальная позиция
предстает как объективизация общественного доверия к навязываемым
обществу представлениям. Это резонно еще и потому, что
в обществах Нового времени значение форм символического господства
как важного структурирующего фактора возрастает по
мере монополизации государством права на легитимное насилие,
а сам концепт "представление" реально присутствует н понятийном
инструментарии эпохи.
Второе предложение Шартье, адресованное тем, кто станет исследовать
"культурную историк) социального" состоит в том, чтобы
отслеживать социальные дифференциации в формальном исполнении
текстов. С одной стороны, в тексты и в формы их предложения
читателю всегда вписаны ожидания и компетенции публики,
на которую они рассчитаны; то есть они содержат в себе
опре/."'.1еш-(!е представлрние с) с-оцидльной организации. С, другой
сторонь', tl)opMb1 Tci^'lOB CUMII конструируют "социа.ш.ные ITAOщадки
восприятия", и новые формы рецепции произнгдиниН co;i
дают новр^е аудитории. И отсюда невеселая констатация: ку.чьтурные
дифференциации с.тсдует рассматривать непосредственно
в процессе их воспроизводстна - в конкретных форма?: текстом и
в конкретных культурных практиках, поскольку KBI; только в
них они н существуют. Долгое время речь шла о хара-леристике
"ментальности" (пли "картины мира", или "идеологил"). .По-видимому,
дело обстоит несколько сложнее.
Последнее, третье предложение автора статьи - попытаться
понять, как изменения в формах осуществления власти влияли
на строй личности и сказывались на правилах, управляющих
производством художественной продукции и ор1'..н11зу[01цих
культурные практики. Так, во Франции между XVI и XVIII вв. в
результате созданного самой властью разделения государственного
интереса и моральной ответственности личности, государственной
опеки и свободы совести, складывается автономный рынок
интел ."ектуальных и эстстических суждений и нapacт,-el нолитнзация
кул'1У1урных практик - как еще контролируемых властью.
та)-, и ускользающих и:!.под ее контроля.
Резюмируя оценки и предложения, содержащиес.) в статье
французского исследователя, можно отметить, что Роке ИТартье
сохраняет верность традиции социальной истории, что не баналь
но.
И .В.Дуброве кии
9. ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ практика в СРЕДНИЕ века".
МЕНТАЛЬНОСТИ В СРЕДНЕВЕКОВЬЕ: КОНЦЕПЦИИ И ПРАКТИКА
ИССЛЕДОВАНИИ. OR:U)P
Данный обзор построен на материалах конференции "Мента.и.-
ности в Средневековь- , проведенной западногерманп; IMH мелш'-
внстами в марте 1985 г. Реферат книги, изданной но Ma'ii'piiu.irtM
3'Toii конференции, уже был опубликован*. Наша цель нсско.и.ко
иная. Представленные на конференции доклады мы оассмотрим
под одним углом зрения: попытаемся проследить, как ге участники
определяли и применяли в работе понятие менталь-юсти. При
этом мы будем обращать преимущественное внимание па )"а.шочтения
в его трактовке.
Сборник открывается статьей известного медиевгста Фоаьтишка
Грауса ныне покойного ученого, эмигрированитего ни 'Ли
над из Чехословакии в 1968 г. Его статья посвящена общим проблемам
изучения ментальностей.
Словом "менталитет", пишет Граус, нц,зывают ча^-то все то,
что не подпадает под определение понятий "политика", "социально-.жономические
отношения", "обычаи", "законы". Оно позно.
ляет продвигаться дальше в давно разрабатываемых оолагтях исследований,
там. где традиционные методы не дают ^фф(.:кт.1 (например,
в изучении ведовства, легенд и мифов и т.п.). С помощью
этого слова объясняют и то, что представляется страшным 1
непонятым в культуре и истории других народов.
Необходимо отметить принципиальное утвержден iic l'pavca,
которое являются фоном всех последующих его рассуждений:
ме.ггалите'; есть только абстракция; это понятие, пцидуманное
историками, а не явление, открытое ими к исторической деистнительности.
Это следует иметь в виду, говоря о его ощ^-де.чении и
изучении.
Вообще понятие 'менталитет", пишет Граус, т.и; жг нсопреде
лимо, как понятие "культура" или "идеология", что иг исключает,
однако, возможности его описания, l'i дает далее iai:oi' "описательное
определение": менталитет " это "общий тонус" толговременных
форм поведения и мнений индивидуумов в пределах
групп. Менталитет никогда не монолитен, часто противоречив;
он образует специфические "вживленные образцы", стереотипы
мнений и действий. Он проявляется в предрасположенности индивидуума
к определенным типам реакций - собственно, он является
их механизмом.
Менталитет отличается от "мнений", "учений", "идеологий"
тем, что своим носителем он никогда не может быть огрефлектирован
и сформулирован. Вопрос "Каков ваш менталитет?" - лишен
смысла. Менталитет может быть только "тестирован" извне,
"отслежен" нами там, где мы видим что-то, не похожее на нас самих.
Менталитет не тождествен высказываемым мыслям и видимым
образам действия. Менталитет стоит за ними и определяет
границу между тем, что человек вообще может помыслить и допустить,
и тем, что он ощущает как "немыслимое", "невозможное".
Менталитет изменяется со временем, причем различные мнения
и образцы поведения обнаруживают неодинаковую жизнестойкость,
что, по мнению Грауса, говорит против утверждения,
будто менталитет есть феномен, относящийся исключительно к
"lont'lic (ILIICC". Неправильно, считает он, объявлять "решающими"
только повторяющиеся, постоянные явления. Можно утверждатьналичие
в истории конгломерата компонентов разной временной
протяженности, "одновременность неодновременного". Даже менталитет
одного человека, по мнению автора, частично меняется с
возрастом. Таким образом, менталитет - это всегда система, элементы
которой различаются по возрасту, происхождению, интенсивности.
Историческим изучением менталитета Граус считает "исследование
суммы механизмов реакций и базовых представлений, характерных
для ограниченных групп на заданном отрезке времени"
(с. 28). Следует изучать группы, гомогенные по социальной
принадлежности, возрасту, языку, диалекту. Путем к познанию
их менталитета является сравнение типов поведения и мышления,
характерных для разных групп или разных исторических
моментов, т.е. синхронный или диахронный сравнительный анализ.
При этом, конечно, очень важно правильно выбрать - что с
чем сравнивать.
Поскольку менталитет есть нечто невербализованное, он не
может быть "выписан" из текста источника: он может быть только
"выявлен" (getestet) в высказываемых мнениях и типах поведения,
о которых источник сообщает.
При этом возникают понятные проблемы: в источниках обычно
наиболее выразительно представлено то, что казалось авторам
заслуживающим внимания, а "заурядное" (то, в чем, по определению,
и следует искать проявления менталитета) обычно не описывалось
ими. Кроме того, при всякой записи неизбежна литературная
стилизация - задача историка заключается в том, чтобы
пробиться к тому, что скрыто "за" стилизацией и тенденциозностью,
за субъективностью текста.
Помимо этого, отмечает Граус, историк находится в плену своего
собственного менталитета, преломляющего незаметным для
него образом его взгляд на материал источника. Поэтому необходимо
изыскивать такие методы, которые, будучи применены другими
исследователями, дали бы пусть не идентичные, но сравнимые
результаты. Выводы должны быть проверяемыми. Лучшие
программы и теории ничего не стоят, считает Граус, если они не
могут быть верифицированы или опровергнуты в результа
...Закладка в соц.сетях
