Жанр: История
История ментальностей, историческая антропология сборник стат
... переживаемые человеком моменты конфликта
разных интересов в сознании человека, поскольку в эти моменты
он может внезапно "увидеть" свои бессознательные импульсы.
Изучение таких эпизодов поможет выявить диалектику
сознательного и бессознательного, намеренного и непроизвольного.
Категории. Автор статьи предлагает историкам ментальности
специально изучать категориальные, классификационные схемы,
структурирующие различные картины мира. При этом можно
воспользоваться теми средствами анализа парадигм и эпистем,
которые разработаны в эпистемологии и истории науки. Особенные
надежды Бёрк возлагает на введенное Фуко понятие о "сетках"
представлений (Grille, Raster) и на принадлежащее Аби
Варбургу понятие Schemata. Ментальность, предполагает Бёрк,
возможно представить не как единую систему, а как сумму или
пересечение разных "сеток" (микропарадигм, стереотипов), которые
не т')лько взаимно увязаны, но и могут приходить в противоречие.
Не исключено, что с помощью такого представления окажется
возможным теоретически объяснить трансформации ментальной
сферы.
Метафоры. Наконец, изучение менталитетов, считает Бёрк,
невозможно без углубленного изучения языка, особенно "господствующих
метафор", которые, как это все более признается современной
наукой, структурируют мышление. (Например, в ходе
научной революции XVII в. на смену господствовавшей ранее метафоре
мире как тела, организма, зверя, приходит уподобление
мира машине).
Итак, заключает Бёрк, если в первом пункте (интересы) предполагается
посмотреть на ментальность "снаружи", со стороны
социальных условий, а в третьем (метафоры) - "изнутри", из глубин
языка, то второй пункт (категориальные схемы) объединяет
оба взгляда и играет поэтому центральную роль. Мыслительные
схемы, приближаясь, с одной стороны, к господствующим
метафорам, с другой стороны., связаны с интересами и стремлением
к власти различных социальных групп (социологи говорят в
этой связи о власти называть, власти к.чассчфчьировать^).
Поэтому анализ категорий, и лингвистический, и социологический,
призван, с точки зрения Бёрка, сыграть в истории ментальностей
самую существенную роль.
П.Хаттон. Психоистория Эрика Эриксона
в свете истории ментальностей
Статья американского исследователя Патрика Хаттона первоначально
была помещена в журнале "The Psychohistory Review",
1983, Vol. 12, N 1.
Психоанализ, пишет Хаттон, приобрел права гражданства в
историографии США с 1958 г., когда вышла в свет книга американского
психоаналитика Эрика Эриксона "Молодой Лютер"
Эриксон также автор книг "Детство и общество" (1950) и "Истина
Ганди" (1969) - прим. реф., Эта работа послужи.га моделью
для целого направления, полнившего название психоистории.
Что касается истории ментальностей в ее французском варианте,
то ее влияние стало ощущаться в США только с KOHI.B 70-х гг.,
зато с этого времени она существенно потеснила психоисторию. К
сожалению, констатирует автор статьи, между двумя этими направлениями
нет ни взаимодействия, ни даже полемики. Своей
задачей он ставит сопоставление проблематики исследований
двух дисциплин и определение возможных точек пересечения.
Хаттон начинает с характеристики произведений Фрейда.
Фрейд занимался и историей личности, и историей цивилизации,
но его трактовка истории весьма своеобразна: он придает значение
главным образом истокам. В разгадке личности мешающую
роль Фрейд отводит изучению детства. Так, Леонардо да Винчи,
в его изображении, хотя духовно рос и развивался всю жизнь, однако
на каждом этапе актуализировались все те же детские психологические
коллизии, ii именно их неразрешимость служила
постоянным стимулом развития. В истории человечества причины
новых явлений Фрейд также ищет в правременах. Так, тотемизм,
как определенная ступень в развитии общества, порождается,
в его трактовке, воспоминанием о практике убийства отца
сыновьями в первобытной орде: тотем олицетворял убитого и съеденного
отца (см. его работу "Тотем и табу"). В работе "Моисей и
монотеистические религии" он толкует монотеизм как реставрацию
Toil же власти праотца. Таким образом, развитие и личности,
и цивилизации для Фрейда заранее задано, предопределено
своими истоками.
Но современная психоистория, считает автор, далеко ушла от
Фрейда. Исторические изыскания Эриксона выглядят существенно
иначе. Развитие личности предстает в его изображении как гораздо
более открытое: Эриксон видит возможность действительного
обновления, которая сохраняется на протяжении всей жизни.
Вместо безуспешной борьбы с заранее предопределенной судьбой
перед нами драма индивидуальных поисков более зрелой
идентичности. Согласно Эриксону, человек (по крайней мере человек
Нового времени) переживает на протяжении жизни ряд духовных
кризисов и, в случае успешного преодоления их, способен
обрести новую идентичность. Таков Лютер, сумевший сделать
это, несмотря на удары судьбы (а может быть, и благодаря им).
Духовный кризис более зрелого возраста Эриксон обрисовал, обратившись
к биографии Махатмы Ганди.
История ментальностей, констатирует Хаттон, o'i подобной
проблематики весьма далека. Так, Февра интересовали не столько
возможности личности, сколько ее границы: ему важно то,
что объединяет героя с его современниками - внешние по отношению
к личности социокультурные детерминанты, нормы все
то, что на языке психоанализа носит название "Сверх-Я". Психоисториков
же интересует собственно "Я".
Тем не менее Хаттон обнаруживает "территорию", на которой
исследовательские поля психоистории и истории ментальностей
соприкасаются. Чтобы человек мог свободно переопределят), свою
идентичность, рассуждает он, социальные нормы должны быть
достаточно гибкими, должны допускать сосуществование, говоря
опять-таки психоаналитическим языком, разных Я-идеалов. Общество
должно выработать и легитимировать определенный набор
образов человека, чтобы людям было из чего выбирать. Именно
проблема "общественного производства" разных Я-идеалов, по
мнению автора статьи, способна объединить историю ментальнос"ей
и психоисторию.
Причем, с его точки зрения, в области истории ментальностей,
исторической антропологии, исторической демографии уже достигнуты
реальные успехи, позволяющие углубить подходы Эриксона.
Так, обнаружено усложните в ходе истории представлений
о возрасте человека. Детство, как особый, богатый возможностями
период человеческой жизни, было "открыто" в корце Средневековья.
Это повлекло за собой происходившее на протяжении
XVI-XVIII вв. изменение характера семейной жизни, в которой
все большую роль стало играть воспитание детей. В XVUI в. таким
же образом была "открыта" юность, а в XIX в. от юности
стали отличать отрочество. Наконец, только в XX в приходит
постепенно понимание того, что психологическая потребность в
"новом начале" свойственна и зрелому, и даже позднему возрасту.
Обнаружение этих ментальных сдвигов выдвигает, но мнению
Хаттона, вопрос о том, приложима ли эриксоновсьая модель
развития личности ко всем историческим эпохам.
Кроме того, наряду с тенденцией к расширению возможностеН
такого развития (на чем основывает свою концепцию Эриксоя),
обнаруживается и противоположная тенденция (Хаттсн ссылается
на работы Ж.Донзело и Ч.Лэша): переход в Ново? время от
традиционной семьи к малой сужает пространство оби.екия н игры,
потребное для самоопределения личности, их место занимает
дисциплина. Нормы, стандарты поведения не умножаются больше
стихийно - они становятся предметом заботы государства, полиции.
В XIX в. семья перестает быть моделью мира. 1'оль воспитателя
переходит от нее к общественным институтам, ее прини
мают на себя духовник, врач, педагог, наконец, с начала XX в., -
психотерапевт, психоаналитик. Психология может быть не только
средством самораскрытия человека (как это считает Эрпксоп),
но и средством самоограничения, орудием внедрения в сознание
человека господствующих в обществе императизов.
Таким образом, заключает Хаттон, результаты, достигнутые
историками ментальности, могут существенно видоизменить нынешние
представления психоаналитиков о том, как люди обретают
свою идентичность.
Разговор ( Хрис-тианом Мейсром
Последний опубликованный в сборнике текст - интервью, которое
дал Раульфу известный немецкий аптиковед Христиан
Мейер.
Сначала Мейеру был задан вопрос об отличии историко-антропологического
исследования от традиционной политической истории.
Последняя, по его мнению, исходит из принципиальной
одинаковости людей разных .эпох, что и позволяет историку легко
"понимать" их цели и мотивы. Согласно такому подходу специфика
времени выражается всего лишь в некотором преобладании
в обществе тех или иных интересов. Например, .для рикляп
главными были представления о чести, в других культурах преобладали
экономические интересы и т.д. Историческая антропология,
напротив, постулирует существование в разные эпохи
принципиально различных типов личности, различны?: "способов
быть человеком". И, главное, историк-антрополог изучает эти
способы не для того, чтобы лучше понять мотивации людей, они
интересны ему сами по себе. Смещается, таким образом, центр
интересов исследователя.
Каковы же методы реконструкции исчезнувших культурных
миров? Нужно выявить, полагает Мейер, самые необь чные, бросающиеся
в глаза особенности чуждой культуры, а затем попытаться
связать их друг с другом. Это удается, однако, только в
том случае, если постоянно держать в уме ппрпллели 11,4 других
культур. Наттример, глядя в целом на историю Дрявн^й Греции,
нельзя не заметить, что греки, как никакой другой народ, сделали
поразительные успехи в философии. Объяснить ото по-настоя
щему пока не удалось. Чаще всего от ответа на этот вопрос отделываются
банальностями, вроде ^ого, что греки были народом
одаренным. Ж.-П.Вернан - один из немногих, кто попытался разобраться
в действительных причинах, дал следующий отверг:
"матерью" философии была демократия. По мнению Мейера, :)lo
ответ упрощенный, хотя Верная и был на верпом пути. Безуслов.
но существует связь между демократией и философией, но ас
прямая: она опосредована чем-то более глубоким, а именно образом
жизни древних треков. Несмотря на обилие разрозненных
сведений, мы в сущности, утверждает Мейер, не имеем цело^тноio
понятия об их жизни, которая была полна скрытого драматиз
ма. Мы видим пока лишь отдельные составляющие .УГОЙ редкосчной
исторической конфигурации.
Демократия лишь одна из этих составляющих, по и ее мы
плохо себе представляем. Что мы знаем о феномене афинского
гражданства V в.? Чтобы его понять, надо проникнуть в суть изменений,
происходивших с людьми, которые внезапно из обыч
ного провинциального существования поднимаются на совсем
иной уровень бытия и должны принести в соответствие с новыми
отношениями собственное традиционное мышление. Ведь мало
сказать, что афиняне интересовались" политикой, они жп.чч ею.
Они стали гражданами "до мозга костей". Они кик-то освоились с
той невиданной и в чем то абсурдной ситуацией, кигдп люди две"адцать
дней подряд присутствуют в народном собрании, вырабатывая
жизненно важные для полиса решения. Вопрос о повсе
дневной жизни афинян - все еще вопрос открытый.
Вновь возникшая традиция гражданства соединилась, считае')
Майер, с другой составляющей образа жизни греков, сформировавшейся
несколько раньше (о стилем, понятием о красоте.
Выработанное аристократией еще в архаическое время, оно y'iвердилось
в жизни полиса благодаря новации гражданства. Парфенон
и гражданство оказались сопряженными, Kpaco'ia зданий и
скульптур приобрела социально значимую роль. Причем стиль
оказался в итоге даже более важным, чем демократия, ибо превратился
в знак национальной идентичности. Расл.еевшиеся по
всему Средиземноморью, не имевшие единого государства, греки
нуждались в подобном знаке, который позволял бы им везде чувствовать
себя эллинами. Демократия не могла стать таким
знаком, ведь существовали и аристократии, и тирании. Эту роль,
наряду с языком, взял на себя стиль.
Здесь, замечает Мейер, напрашивается сравнение " иудеями,
еще более разбросанными по миру и сохранившими не менее
сильную национальную идентичность. Стилистику жизни иудеев
определяла вера. По мнению Мейера, Священное Писание было
для иудеев все же более значимо, чем красота для греков.
Еще один непроясненный момент образа жизни древних греков
- их религиозность. Несмотря на все поразительнье прорывы
в будущее, религиозность оставалась у них почти на первобытном
уровне. В глубине радикально обновленной культуры сохранялись
древние пласты. В пристрастии греков к жертвоприношениям
есть что-то темное, демоническое. Необходимо понять, как
объединялись в единое целое рациональное и архаическое, темная
и светлая стороны их жизни. Мейер предлагает две догадки
на этот счет.
Первая. Можно предположить, что роль связующего звена между
рационализированной культурой и архаическим сознанием
играла трагедия. В трагедии неожиданно много архаических понятий,
связанных с жертвоприношениями, много мифологических
элементов, больше чем даже у Гомера. По-видимому, это не
случайно. Не исключено, что задачей трагедии было привести
старые понятия в новые отношения, рационально перемонтировать
миф, причем публично. Это соответствовало тем процессам,
которые по-видимому происходили тогда и в умах рядовых людей,
отсюда популярность трагедии. Внутри трагедии рождалось
некое новое понимание рока, не только слепого, но и требующего
участия воли и сознания человека.
Другая догадка Мейера заключается в том, что существует, повидимому,
определенный баланс между рациональным и архаическим
мышлением, который нельзя нарушать. Греки зашли слишком
далеко в обновлении своего бытия, и это вызывало традиционалистскую
реакцию. Таким консервативным
уравновешивающим элементом явилось жертвоприношение, очищение
перед богами.
Мейер высказывает еще одно предположение. В Греции существовала
резкая грань между полноправными и неполноправными:
между мужчинами и женщинами, свободными и несвободными,
гражданами и не гражданами. При этом всякая работа, вообще
специализированная деятельность были уделом неполноправных
членов общества. Полноправные же прежде всего ревностно
оберегали свой статус - мужчины, свободного, гражданина. Любая
специализация была им противопоказана, их идеалом было
гармоническое развитие. Оборотной стороной этого была, повидимому,
некоторая одинаковость людей высшего сгатуса, неразвитость
их индивидуальности. Неизвестно, кстати, насколько
была допустима для граждан личная независимость, как
ставился столь важный для нас сегодня вопрос о личной ответственности.
Достоинства и недостатки образа жизни древних греков, как
представляется Мейеру, обратны относительно специализированного
новоевропейского общества. В последнем люди болезненно
ощущают как раз недостаток "всеобщего". Именно этим, скорее
всего, порождена их острая потребность в национальной идентичности.
Ибо человек наделен стремлением либо быть чем-то целым,
либо так или иначе соотнести себя с каким-то целым. В греческом
полисе первое оказалось в неслыханной мере возможным,
что и породило совершенно особый тип человеческогс существования.
' В 1995 г. вышла книга Раульфа о Марке Блоке: Ruulf U. Eiii
Historikel- iiii 20. Jli.: Marc Bloch. B., 1995.
' Как кажется, Раульф впадает здесь в противоречие с тем, что писал
выше. Если связывать ментальность с таким древним пластсм сознания,
который предшествует расчленению мышления, волн и эмоции, то почему
она обнаруживается в наибольшей мере лишь в одной и:! множества
культур, причем сравнительно поздней?
' Фсчр .7. Бои за историю. М., 1990.
' Приведем удачную характеристику того угла зрения, i од которым
рассматривает чтение Шартье: "фактически все работы и Шартье. и его
последователей ставят одну главную проблему: проблему гричиц культу
phi, внутренних и внешних, которые, смещаясь под действием книгопечатания,
тем самым проступают ясней". Отсюда "внимание к народной
культуре: проникновение печатного слова в сферу устного pir exclicnce.
способы рецепции, подчас весьма неожиданные, издательской продукции
малограмотной или новее неграмотной средой, нзаимодгйстпие книги
или иного текста как с традиционными коллективными ритуалами,
так и с бытовыми поведенческими нормами простых горожан или крестьян,
- все это позволяет проследить важнейшие культурные сдвиги,
ускользающие при изучении книги в "естественной", "ученой социокультурной
среде (Стаф И.К. Печатный текст и народная культура /
Arbor iimiidi. 1992. N 1.С. 173-174)
'' Понятие "хабптуса" является одним из основополагающих и для
современного французского этнолога и социолога Пьера Бурдье, идеи которого
Шартье активно использует в своих теоретических юстроениях
(см. Бурдм П. Начала. М., 1994. С. 22-26, 53, 99: пн же. Социология
политики. М., 1993. С. 123).
"' Mcni'trti J.L. Journal (ie nia vie. P., 1982.
' Речь, по-видимому, снова идет о концепции Пьера Бурд эС.
Е.М.Михина
7. А.БУРО. ПРЕДЛОЖЕНИЯ К ОГРАНИЧЕННОЙ ИСТОРИИ МЕНТАЛЬНОСТЕЙ.
A.BOUREAU. PROPOSITIONS POUR VNE HISTOIRE RESTREINTE DES
MENTALITES// ANNALES E.S.C., 1989, N 6
Ален Буро - французский медиевист, автор известной монографии
о т.н. "папессе Иоанне"^ Его статья свидетельствует о существенных
расхождениях в трактовке задач истории ментальностей
современными французскими историками. Автор подвергает
критике подходы, свойственные Ж.Дюби, Ф.Арьесу. М.Вовелю
и ряду других крупных ученых и предлагает свое понимание дисциплины,
обозначаемой им как "ограниченная история ментальностеи".
Согласно оценке Буро, история ментальностей воспринимается
сегодня как респектабельная, но несколько вышедшая из моды
дисциплина. Понятие ментальности в значительной степени утратило
свою популярность в качестве инструмента научного познания,
II многие историки отдают предпочтение термину "историческая
антропология". Буро объясняет это переменами, характерными
для современного состояния исторической науки в целом.
Традиционные внутренние членения истории на экономическую.
политическую, социальную, культурную - в настоящее
воемя гораздо менее уместны, чем ранее: границы между отраслями
исторической науки стали проницаемыми. Всякое претендующее
на полноту изображения предмета исследование тяготеет
к тотальной истории (хотя сам термин сейчас такж^ не очень
употребителен), которая стремится уловить взаимосвязь различных
сторон действительности.
Чаще всего тотальная история выступает сегодня под эгидой
социальной истории. Речь не идет при этом об аналп..-е какой-то
особой социальной сферы. Назначение социальной истории, счит;'ет
Буро, - описывать огинотсипя между объектами и между
различными сферами исторического бытия. Яркими образцами
так понимаемой социальной истории являются, по его мнению,
работы итальянских ученых Дж.Леви, Э.Гренди и их последователей-.
Однако возможны, считает Буро, и иные представления о соотношении
социального целого и его части, иные способы его проекции.
В соответствии с этими способами и будут, по е"о мнению,
различаться между собой исторические дисциплины, образуя новое
членение науки истории. Они будут различаться, следовательно,
не предметом исследования, п углом зрения на него. Среди
них должна найти свое место и история ментальностей.
Для Блока и Февра, отмечает Буро, история ментальностий
всегда являлась именно особым углом зрения на социальное (недаром
"Королей-целителей" Блока и "Рабле" Февра можно сегодня
без особых натяжек отнести к социальной истории средневековой
монархии или евангелизма XVI в.). Однако в 19()0-е гг. выявилась
и утвердилась иная, сомнительная, на взгляд Буро. тенденция
в развитии данной дисциплины.
Именно в этот период история ментальностей оказалась "нагруженной"
иными функциями и практически трансформировалась
в позитивную дисциплину, изучающую конкретные предметы
- исторические об^ зкты, исключенные из поля "норма, -п.иоп"
истории, те, которые, если воспользоваться образом Мишеля де
Серто, остаются в котле истории, когда вы вытаскивайте из него
мясо и овощи ("жесткие" события и объекты): в пене варева вы
находите толпу, женщин, сексуальность, тело и т.д.
Особенно живучей оказалась одна из позитивистских версий
истории ментальностей - психологическая. Повод к ее возникновению
дал, по мнению Буро, еще Февр - своей известгой статьей
"Чувствительность и история"^. Эту линию продолжил Ж.Дюби.
Б своей программной статье, маркировавшей второе рождение истории
ментальностей, он объявил моделью ее социальную
психологию*. Этот подход нашел практическое применение в erf)
собственных работах, а также в трудах Ф.Арьеса. М.Бовеля,
Ж.Делюмо. По мнению Буро. несмотря на неоспоримую эмпирическую
ценность их исследований, эпистемологичсски )то оберну"эсь
для iic'i-opiiii ментальностей только издержками
В такого рода работах ментальность возводится к ранг HCKO''II
"внутренней и коллективной инстанции", определяюн.ей восприятие
и поведение людей, и практически приравнивается к сфере
эмоций. Именно эмоции рассматриваются как проявление коллективного
начала, а идеи - как проявление начала индивидуального.
При этом эмоции, эти "идеи бедняков", трак"уются как
движущая сила истории, идеи же в собственном смысле считаются
чем-то поверхностным и вторичным.
Впрочем встречается и обратное явление. Например, в американской
истории права (legal history) господствует "м;ф конституционализма'
: короли и законники придумывают публичное
право, затем оно превращается в церемонию, а уже из нее рождается
народная вера'*. Если данная точка зрения выводгт ментальное,
эмоциональное из идей, то противоположный, более распространенный
взгляд сводит его к социальным условиям. Но в любом
случае идеи и эмоции противопоставляются друг другу, и на
это противопоставление накладывается эволюционистская схема.
Такой взгляд проявился уже в упомянутой статье Февра, полагавшего,
что интеллектуальное начало нарастает в хоце истории
за счет мира эмоций. Примерно та же мысль лежит в основе работ
Дюби: в сознании людей ранних эпох гораздо больше общности,
связности, оно "коллективнее"; только в преддверии Нового
времени происходит индивидуализация сознания. В трудах Арьеса
ценностные акценты расставлены иначе (он сожалеет о "мире,
который мы потеряли"), но схема здесь по существу та же: от
примитивной общности сознания ("смерть прирученная") до предельной
индивидуализации ("смерть перевернутая").
Представление о "ментальном холизме", общности сознания
людей в Средние века, по мнению Буро, никогда не получало достаточного
подтверждения, что однако не помешало ему служить
предпосылкой для выводов об "открытии" индивида в IX,
XII или XIV вв. Многие историки, добавляет он, бессознательно
идут на некоторую подтасовку: выбирая источники, ориентированные
на объединяющие людей моменты, они, естесгвенно, затем
эти моменты и обнаруживают, обозначая их как [коллективную
ментальность. Так, анализ отношения средневековых людей
к смерти основывается, главным образом, на chaiisoiit de gestes.
Но, если бы будущий историк, замечает автор статьи, не имел
для изучения отношения людей XX в. к смерти никаких иных
источников, кроме шпионских романов, он также неминуемо
пришел бы к выводу о "прирученности" смерти и в это время.
Другие средневековые источники (эпистолярного жанра, например)
концепцию "прирученной смерти", по мнению Буро. опровергают.
Итак, подводит он итог своим размышлениям, попытки найти
доступ к некоей коллективной ментальной инстанции не удаются.
Тем не менее психологической версии истории ментальностей
принадлежит заслуга постановки "капитального" во-ipoca: как
коллективное может существовать в индивидах?
Намечая пути его разрешения, автор возвращается к теме соотношения
между социальным целым и его частью и стремится
найти тот тип соотношения, который определяет специфику истории
ментальностей. Буро (формулирует три возможных типа соотношения
целого и части и проводит анализ соответствующих
категориальных пар:
1) Категория "общее/индивидуальное" (ie general/]' mdividuel).
Можно выявить, пишет Буро, общие тенденции жизни населения
в определенную эпоху: материальное и культурное потребление,
социальная мобильность, демографические тенденции, политиче68
ское поведение и т.д. Ничто не препятствует тому, чтобы некоторая
часть этих глобальных обобщений была, по законам статистики,
приписана "среднему индивиду" эпохи. Такой анализ может
достигать высокой степени вероятности, не позволяя, однако,
моделировать конкретную личность: индивид всегда остается
только "средним".
2) Во втором случае в качестве целого выступает родовое (1е
geiierique), а в качестве противочлена - частное (ie particulicr).
Анализ в данном случае движется в обратном направлении: родовое
определяется "умножением частного". Частное же познается
изучением биографий исторических лиц и созданных лми произведений.
На базе такого рода анализа история идей, литературы,
религии может, с помощью социальной истории, воссоздать определенный
срез реальности, оставив, однако, в нем огромные лакуны.
Но, считает Буро, с помощью этих двух категорий, даже если
избежать их некорректного смешения (которым греплт и психологическая
версия истории ментальностей, и история идей), не.
возможно ухватить суть коллективного компонента социального
целого . Поэтому Буро вводит еще одну оппозицию -
3) коллективное (ie collectif) и особенное (ie singuliel-).
Категорию особенного, вводимую, как признает он сам. для
симметрии и плохо определяемую. Буро специально не разъясняет.
В качестве единственного примера он приводит воскрешенного
К.Гинзбургом мельника Меноккьо, утверждая, что тот представляет
собой не "среднего индивида" и не частный случай, а
именно особенное.
Сам Буро определяет коллективное как "то, что ограничивает
возможности действий и решений, что создает общий язык с помощью
генерации обществом представлений, образец, текстов,
изображений или ритуалов и предшествует ге
...Закладка в соц.сетях
