Жанр: История
История ментальностей, историческая антропология сборник стат
...тя и не
"произведение", но все же представления, никогда не идентичные
тем, что были заложены в произведения писателем или художником"
(с. 89). Понять способы присвоения человеком или
группой бытующих в обществе представлений и культурных
форм - самая актуальная, по мнению Шартье, задачи для истории
ментальностей и для интеллектуальной истории. Эти способы
представляют собой особые культурные, социальные практики.
Одной из наиболее ярких практик такого рода является чтение,
которое составляет главный предмет интересов самого Шартье
как исследователя'.
Однако интереса к этой стороне дела в современной истории
ментальностей Шартье почти не видит (исключением он считает
работы Натали Дэвис и особенно книгу Карло Гинцбурга о мельнике
Меноккьо, показывающую, как человек "из народа", чело
век устной культуры строит спое мировидение из элементов культуры
книжной). Изучая народную культуру "в себе", игнорируя
те средостения, что соединяют ее с высокой культурой, ту циркуляцию
идей, представлений, стереотипов, которая между ними
осуществляется, история ментальностей предопределила тем самым
невозможность понять и движение ментальной сферы в целом.
Хотя изначально, по мнению Шартье, история ментальностей
была нацелена именно на эту проблему. Отвергая современную
ему историю идей, Февр тем не менее горячо интересовался связями
идейного мира с повседневной жизнью. Он пытался пересмотреть
под этим углом зрения традиционные понятия истории
идей, введя собственную категорию "духовного инструментария"
эпохи (outillage mental). Близкое к нему, по мнению UJapTbe, понятие
"духовных привычек" (habitus) использовал тогда же Эрвин
Панофский в книге "Готика и схоластика". Правда, если
"хабитус", согласно Панофскому, прочно и навсегда "нстраивается"
в человека в процессе социализации^, то Февра занимает вопрос
о выборе конкретным человеком потребного именно ему
"инструментария".
Однако ни Февр, ни тем более Панофский не смогли определить
механизмов, превращающих господствующие в обществе категории
мышления во внутренний мир отдельного человека. При
этом они не воспользовались средствами решения этой проблемы,
вырабатывавшимися в философии и истории науки. В частности,
Г.Башляр, А.Койре, Ж.Кангильем на материале истории познания
ставили те же проблемы; соотношение игры идей и глубинных
структур сознания, механизмы включения нового содержания
в устойчивый фонд знаний, характер разрывов, разделяющих
качественно своеобразные этапы познания и т.д. Симптоматично,
что на страницах "Анналов" появилась всего сдна рецензия
на работу Башляра, а о Койре и Кангильеме не появилось ни
строчки. Эта "поразительная слепота", пишет Шартье. имела тяжелые
последствия, лишив историков ценных эвристических воз
можностей.
Взаимное отчуждение, заключает он, существующее и сегодня
между историей ментальностей и историей идей, пагубно для
обоих направлений науки.
Р.Шпрандель. Мои опыты в области истории ментильностей
Известный немецкий медиевист Рольф Шпрандель, автор книги
"Менталитеты и системы: новые подходы к средневековой истории"
(1972), подробно описывает ряд проведенных им конкретных
исследовании и делает некоторые выводы относительно
проблем, встающих перед историками ментальностей.
Хотя последние, пишет он, явным образом предпочитают серийные
источники, возможно построить исследование и вокруг
одного-единственного источника. Шпрандель проделал это со
сборником нравоучительных историй "Gesta romaiioruiii" ("Деяния
римлян"). В XIV-XV вв. книга пользовалась в Европе большой
популярностью: сохранилось 330 ее списков для (Средневековья
это бестселлер. Одна из причин такого успеха (впрочем не
главная) заключается, по предположению Шпранделя, в ментальной
многослойности новелл, воздействующей на различные пласты
культурной памяти людей. Большинство новелл возникло, по
всей вероятности, в позднеантичное время в городскон среде. Но
сами сюжеты несли в себе изначально элементы древнего магического
сознания, а затем вобрали в себя мотивы средневековой
аристократической культуры. Однако, единство этой ментальной
разноголосице придал все же тот, кто в середине XIV в. собрал
новеллы в одну книгу и прокомментировал их, наделив новым,
спиритуалистическим смыслом. Глубинная идея книги - во вторичности,
относительности всего земного, в том числе ;т формальной
набожности. Сквозь вполне светские сюжеты и здравый
смысл рассказчиков просвечивает, благодаря комментарию, иной,
высший смысл, нередко противоположный буквальному (обычный
ручей оказывается источником истинной веры и т.п.). В повседневных
житейских происшествиях открывается борьба Бога
и дьявола за человеческую душу. По мнению Шпран/.еля, успех
книги можно считать признаком широкого распространения в
XIV-XV вв. такого рода умонастроения, которое он характеризует
как предреформационное.
По предположению Шпранделя, составителем сбоэника был
некий францисканец из Оксфорда. Но для историка монтальностей,
считает он. интереснее определить круг читателей. Правда,
не очевидно, что на основании содержания книги можно судить
об умонастроении ее владельца. Ведь в наших собственных библиотеках
много книг, с авторами которых мы ни в коей мере не
можем себя идентифицировать. Однако даже сегодня социологи
пытаются определять менталитет определенных групп населения
по популярности телепередач. Во времена же Срецневековья
связь между читателем и книгой была гораздо более интимной. В
XIV - начале XV в. севернее Альп книжный рынок ьряд ли существовал.
Чтобы иметь книгу, ее надо было заказать переписчику
или переписать самому, что было дорого и хлопотно. Поэтому
сам факт обладания книгой для того времени, по мнению Шнранделя,
весьма значим.
Однако определить первоначальных владельцев списков затруднительно,
и эта работа пока не закончена. Подтверждается
широкое географическое распространение книги: обнаружены переводы
с латинского на немецкий, английский, русский, польский,
чешский и венгерский языки (списков на французском и
итальянском языках пока не найдено). Очевидно также, что широк
и социальный состав владельцев (среди них были и богатые,
и бедные, и клирики, и миряне).
В ходе другого исследования Шпрандель поставил двоей задачей
выявить изменения ментальности во времени. Это, как известно,
одна из самых трудных и плохо поддающихся решению
проблем. Она сложна не только теоретически, не ясно также и
то, как эмпирически описывать ментальные изменения. Шпрандель
определяет некоторые подходы к этой проблеме. По его мнению,
констатировать изменение ментальности допустимо лишь
тогда, когда можно быть уверенным, что остается неизменным
носитель менталитета (определенная группа людей). При этом
важно делать выводы на материале источников одногэ типа, сохраняющегося
на протяжении длительного времени.
Такому требованию отвечают, например, толкования Библии.
С их помощью Шпрандель попытался выявить эволюцию представлений
о старости на протяжении XII-XV вв. Выбрав те
(фрагменты из Псалмов и посланий ап. Павла, где гэворится о
старости, он сравнил характер их истолкования теологами Парижского
университета на протяжении указанного периода (промежутки
между такими "пробами" были взяты краткие - от 6 до
12 лет). Свой (опять-таки предварительный) вывод о направлении
эволюции воззрений теологов на возраст Шпрандель формулирует
так: от примитивного полуязыческого почтения к старости - через
сугубо аллегорическое истолкование темы возрастов человека
- к христианскому гуманизму. Неясно однако, замечает он, насколько
воззрения теологов соответствовали массовым представлениям.
Наибольший интерес Шпранделя вызывает вопрос о соотношении
ментальности и ее носителя, конкретной групты людей.
Важно различать, полагает он, два рода принципиально разных
групп. В первом случае менталитет (каким-либо образом материализованный,
например, в определенном литературном произведении)
предшествует образованию группы и стимулирует его. Когда
в обществе существуют "умы, ищущие ориентации", чтение книги
может сыграть в их самоидентификации значительную роль.
Возможно, именно такую роль играли "Gesta romaiiorum", содействуя
самоопределению и сближению тех, кто явился человеческим
материалом Реформации.
Существуют и группы другого рода, чей "духовный профиль"
задается их объективным социальным положением. Так, придворные
французские клирики XII в., посвятившие себя соединению
христианской и аристократической культуры, были подготовлены
к этому всей своей жизненной судьбой.
Шпрандель признает, однако, что намеченные им два типа
групп есть идеально-типические полюса и что большинство реальных
сообществ занимает промежуточное положение между
ними.
Следует также, по мнению Шпранделя, различать группы, активно
выковывающие новый менталитет (это, как правило, малые
группы с интенсивной внутренней коммуникацией) и широкие
сообщества незнакомых друг с другом людей, улавливающих
и "использующих" разлитые в обществе настроения.
В заключение Шпрандель обращается к вопросу о том, что же
такое ментальность. Хотя обычно к ней относят все коллективные
представления, но внутри этого многообразия, по его мнению,
следовало бы выделить какие-то "центры тяжести". Важнейшими,
конституирующими ментальную сферу Шпрандель
считает представления о человеке, во-первых, и представления о
собственной группе, во-вторых. Поскольку представления о человеке
крайне изменчивы, пишет он, может показаться, что духовных
антропологических констант вообще не существует. Однако
одна такая константа все же есть - это сама потребность человека
найти ответ на вопрос о предназначении человека. Важнейшая
функция группы, кстати, состоит в том, чтобы помочь индивиду
найти такой ответ. Так что две вышеозначенные области представлений
тесно между собой связаны.
Шпрандель останавливается также на проблеме самоидентификации
группы. Сообщества, каким-либо образом зафиксиропавшие
представления о себе - гербом, символом, самоназванием
являются наиболее интегрированными. В группах, не достигших
этого уровня, самоидентификация проявляется каким .'iiioc "частичным"
образом - например, в агрессивности, направленной
против других, отвращении к меньшинствам и т.п. Шпрандель
ссылается на свою работу о дискриминации незаконнорожденных
в эпоху Средневековья. В этом вполне "частичном" аспекте сознания
обнаруживаются тем не менее такие различия, которые сигнализируют
о разном социальном самоощущении групп.
Оказывается, наиболее последовательно практиковало дискриминацию
незаконнорожденных низшее бюргерство. Так, в Любеке
торговцы мелочным товаром просто изгоняли их из сьоеН среды.
Люди же знатные, напротив, относились к "детям любви" с гораздо
большей терпимостью и нередко узаконивали их права. В
чем тут дело? Причина, считает Шпрандель, в том, что дворянство
как социальная группа было более других защищено не только
экономически, но и психологически - сознанием своего высокого
общественного статуса, кодексом чести, являвшихся составной
частью рыцарской культуры. Бюргерство же, особенно мелкое,
еще не обладавшее собственной культурой, было тем самым
"открыто" для церковной проповеди, воспринимало все запреты
буквально и готово было перещеголять своих пастырей. Заниженное
представление группы о себе самой, ее социальная "закомплексованность"
ведет к невозможности противостоять внешним
авторитетам и нетерпимости в собственной среде.
М.Вовель. Серийная история или "case studies":
дилемма реальная или мнимая?
Мишель Вовель - французский историк-марксист, известный
специалист по истории Великой французской революг.ии, активно
разрабатывающий историко-антропологические подходы, занимавшийся
такими темами, как смерть, дехристпанизация,
праздники. Он - автор множества монографий, в числе которых
"Смерть и Запад с 1300 г. до наших дней", "От подвала к чердаку",
"Ментальность и идеология". Данная статья был? помещена
в сборнике "Histoii'c socialc. scnsihililcs ciilicclive^ L'I mcntalilc^"
(P., 1985).
В 60-е гг., пишет Вовель. социальная история открыла возможности
изучения городской и крестьянской жизни ; помощью
количественных методов. Массовые однотипные источники юридического,
административного и хозяйственного характера были
заново оценены историками, поскольку делали возможными 'серийные
исследования". Эти методы завоевали всеобшее признание.
История ментальностей, "искавшая собственную идентичность
в тени социальной истории" (с. 115), тоже не могла пройти
мимо этого инструмента исследования "миров молчания", что и
принесло очевидные плоды. В качестве примера Вовель приводит
изучение Робером Мандру изданий для народа - книг г.н. "Голубой
библиотеки", а также исследование всей системы книгоиздания,
книгораспространения и чтения в эпоху Старог;) порядка,
осуществлявшееся под руководством А.Дюпрони, а за ['ем Ф.Фюре.
Серийные методы были применены также к источникам, освещающим
мир преступности судебным архивам, архивам порем
п работных домов. Историки ментальностп откры.ш и новые
типы серийных источников: так, прекрасным материалом для реконструкции
представлений о смерти оказались завещания (что
стало предметом исследований самого Вовеля прлм. реф.). Затем
в их поле зрения попали массовые иконографические источники,
в частности, надгробия (по мнению Вовеля, в последнее
время это одно из самых перспективных направлений работы).
В результате стало привычным отождествлять исчорию ментальностеН
и серийную историю. Однако с начала 80-х гг. в адрес
серийных исследований как инструмента истории ментальностей
все чаще раздается критика. Бурно растет интерес историков к
качественному, индивидуальному, к исследованию отдельных
"казусов", "случаев" (case studies), которое, будто бы, призвано
заменить собою и вытеснить серийные методы.
Наиболее решительно сформулировал свою критическую позицию
Карло Гинзбург. Серийная история, с его точки зрения, не
просто скользит по поверхности исторической реальности, она
эту реальность деформирует. Так, в работах Фюре Гинзбург видит
попытку затушевать внутреннюю конфликтность истории, изгнать
из нее революции. В результате возникает мистифицированное
представление о единодушном менталитете, очищенном от
тех напряжений, которыми он пронизан в действительности.
Гинзбурга поддержал Р.Шартье. При изучении культуры серийными
методами, считает он, удается отследить только ее распространение,
усвоение, но невозможно увидеть точечные очаги
"культурного производства". Для последнего же требуется не
анализ серий, а осуществляемое микроисторическим1 методами
"плотное описание" единичных случаев.
Вовель считает эту критику не вполне справедливой. Но его
мнению (он ссылается в том числе на собственную исследовательскую
практику) именно серийный анализ источников позволяет
разглядеть в менталитете различия временные, региональные,
социальные.
Однако критика такого рода, как и вообще увлечение единичным,
считает он, не является только данью преходяи.ей моде, а
о'1'вечает некоей глубинной потребности современного сознания.
Та же тенденция проявляется в повальном увлечении биографиями,
'устной историей". Для истории ментальностей эго явление
принципиально новое, поскольку биографии, написанные Февром.
по мнению Вовеля, не в счет. Каждая из созданных им биографий
- "не столько одиссея определенного героя, сколько коллективная
одиссея. Неповторимость индивидуального жизненного
пути здесь одновременно и подтверждена, и оспорена" (с. II,5).
Нынешние же авторы биографий жаждут прикоснуться к непои
торимой судьбе конкретного человека, расслышать его собственный
голос. Таков Меноккьо Карло Гинзбурга, таков и Мартен
Герр Натали Дэвис, таков Пьер Ривьер Мишеля Фуко и его соавторов.
Возникла уже целая галерея подобных портретов "маленьких
людей" - рабочих, пастухов, служанок... Долгое время доминировавший
в сознании историков образ молчащей деревни, где
время остановилось, исчезает: его сменяет представление о множестве
звучавших в ней голосов.
Мы безусловно имеем дело, считает Вовель, с HOBoi[ серьезной
атакой на "мир молчания", с попыткой нарушить его иным способом.
и это можно только приветствовать. Но дальше начинаются
сомнения, новые тупики и вопросы.
Одна личная история, личная исповедь, действительно по)).iжает.
Но потом обнаруживаются повторы, клише, за сугубо личными
обстоятельствами начинают просвечивать общие модели и
шаблоны. Чтобы отделить стереотипное от индивидуального, необходимо
организовать эти биографии ... в серии, что возвращает
нас к исходному пункту рассуждений.
Вовель безусловно за использование такого рода "челонече-ких
документов", но не согласен с их абсолютизацией, с противопоставлением
их массовым источникам. Непомерные упования, но.члагаемые
на плотное описание "случаев" кажутся ему возрождением
веры в возможность непосредственного улавливания исторической
действительности "как она была на самом деле". Наивным
представляется ему и стремление к nod.'inmiocn'.ii. Подлинный
голос человека прошлого никак не содержит всой истины об
этом прошлом. Вовель сомневается в том, что истина амгочирчаи
стся современниками. Если историю Мартена 1'ерра лишить того
исторического контекста, в который ее поместила Н.Дэвис, она
покажется всего лини) курьезом.
Возможности и ограниченность биографического уетода Во
р'ль демонстрирует на примере истории жизни стекольных дел
мастера Менетра, написанной им самим^. Менетра был современником
и участником Великой французской революции. Пока он
рассказывает о годах учения и странствий, он подражает лит^р;
турным образцам изложения, его речь гладка и свободна. Но вот
он сталкивается с невиданным с революцией. Изложгнле становится
темным и бессвязным. Активист Парижской секции, сопереживающей
революции, не понимает, что происходи'1, и даже
нс може1 об этом рассказать. Становятся очевидны гианицы понимания
событий их современником и участником. II :lo еще тот
не слишком частый случай, когда человек брался за перо. Огромное
же большинство людей оставалось в стихни устной культуры.
насыщенной разного рода клише.
Трудности обнаружения в истории "подлинного", спонтанного,
индивидуального - не только методического, но и онтологического
свойства. Испытываемые историком трудности отражают реальную
сложность соотношения индивидуального и кочлективного
в самой ушедшей действительности. Размышляя об этом, Вовель
развивает высказанную теоретиками микроистории идею о
"нормальном исключении". Интерпретация Вовелем итого парадоксального
определения такова. "Нормальным исключением"
можно считать того, кто, будучи приговорен условиями жизни к
"молчанию" (т.е. к норме), однажды нарушил его и подал о себе
весть - письменно или каким-то необычным поступком. Этот
"случаи", лежащий на границе нормы, нарушающий е", высвечивает
тем самым и самое норму и позволяет увидеть разэывы в монолитной
массе судеб. "Исследование случая" - это глубокий
шурф в толщу "нормального", которое можно описать только серийными
методами. "Случай" же пробивает в этой толще брешь
и потому делает возможным мгновенный взгляд историка вглубь
исторической реальности.
Сочетание двух различных методов еще принесет, по мнению
Вовеля, богатые плоды. Я верю, заключает он, что мы находимся
только в самом начале пути.
П.Бёрк. Сила и слабости истории ментальностей
Английский историк Питер Бёрк - автор книг, посвященных
средневековой народной культуре, истории повседневной жизни и
ренессансной Италии, истории школы "Анналов". Данная статья
была опубликована в журнале "History of European ideas" (v.7,
1986, N 5).
С точки зрения Бёрка, истории ментальностей как научному
направлению свойственны следующие характерные черты: 1) преимущественный
интерес к коллективным психологическим установкам;
2) внимание к невысказанному и неосознанному, к практическому
разуму и повседневному мышлению: 3) интерес к устойчивым
формам мышления (а не только к его содержанию) - к
метафорам, категориям, символам.
Хотя существование такого феномена как ментальпость часто
подвергается сомнению, особенно английскими историками, Бёрк
решительно высказывается в его пользу. По его убеждению, с
чем-то подобным сталкиваются многие исследователи, даже занимающиеся
далекими от культуры сюжетами. Так, Витольд Кула
в своей блестящей работе о [феодальной системе в Польше XVIIXVIII
вв. пришел к выводу, что необходимым элементом этой
системы являются поведенческие установки и ценности польских
магнатов. Эдвард Томпсон обнаружил, что голодные бунты народных
масс в Англии Х\1П в. - не просто реакция на недостаток
пищи, а выражение коллективных моральных установок.
Бёрк признается, что и сам он, для объяснения некоторых явлений,
был вынужден допустить существование типа сознания,
совершенно отличного от нашего. Например, нашему современнику
не дано вполне понять схоластическую идею "корреспонденции"
между семью планетами, семью днями недели, семью металлами
и т.д. Ведь "корреспонденция" - не тождество и не подобие.
Более уместен здесь, по мнению Бёрка, термин "мистическое
сопричастие", с помощью которого Л.Леви-Брюль описывал отношение
человека к его тотему.
Бёрк приводит и другие примеры столь же "несообразных", с
нашей точки зрения, представлений. Например, неприятно поражающая
современного человека средневековая идея о том, что
детство - это самое презренное, если не считать смерти, состояние
человеческой природы.
Еще один пример. В "кодексе", составленном в ко^це XVII в.
восставшими крестьянами Бретани, запрещалось доставлять пропитание
gabelle и ее детям и, напротив, предписывалось уничтожать
их "как бешеных собак". А поскольку gabelle - не что иное
как соляная пошлина, то приходится признать: мы бессильны
понять, что именно имели в виду крестьяне. Так "ке как не
можем понять боевого клича тосканцев XV в.: "Смерть кадастрам!"
Встречаясь в средневековых источниках с этими и целым рядом
других персонификаций - чумы, смерти и т.п., мы склонны
воспринимать это как метафору. Но контексты, :~io мнению
Бёрка, подсказывают, что это не метафора и не буквальный
смысл, а нечто третье, нам не известное. Очевидно, чтс' умы средневековых
людей были устроены иначе и что без понятия ментальности
здесь не обойтись.
Однако, предостерегает Бёрк, прибегая в таких случаях к этому
понятию, историк не должен тем самым просто снимать проблему.
На самом деле этим проблема только обозначаечея.
Объявив себя, таким образом, решительным сторонником истории
ментальностей, автор статьи переходит к разбору тех возражений,
которые против нее обычно выдвигаются.
Часто говорят, что историкам ментальностей свойственно преувеличивать
уровень духовного консенсуса людей определенной
эпохи. Допустимо ли, например, говорить о "менталитете средневекового
француза"? Вопрос, с точки зрения Бёрка, достаточно
резонный и трудный. Ведь если уменьшить масштаб обобщения и
вести речь не о нации, а о классе или группе, проблема воспроиз.
водится и на этом уровне. Существовал ли, например, менталитет
английских юристов XVII в.? Выход, по мне-нию Бёрка, заключается
в том, чтобы, следуя предложению Ле Гоффа, включать в
менталитет только "общие места", но не весь духовный мир.
Следующий справедливый упрек состоит в том, что историки
не могут пока объяснить изменение ментальности во времени. Если
ментальная система внутренне увязана таким образом, что одна
психологическая установка "держит" другую, а все они вместе
- Друг друга, то такую систему следует считать закрьтой и объяснить
ее трансформацию теоретически невозможно (Бёрк
ссылается на слова Э.Эванса-Причарда: в подобной сетке мнений
все нити сплетены так плотно, что человеку из ловушки не вырваться
- ему известен один-единственный мир). Однако на практике
изменения ментальности все же происходили и происходят.
Для Италии с XIII до XVII в., как и для всей Западной Европы,
совершенно очевидно нарастание "арифметической ментальности",
склонности людей все считать и учитывать. Нихто не станет
отрицать и того, что в XVII в. в картине мира небольшой
группы интеллектуалов, происходит резкий и быстрый скачок
научная революция. Подобные изменения, считает Бёрк. следует
пока описывать хотя бы эмпирически.
Наконец, многие считают, что в основе истории ментальности
лежат устаревшие эволюционистские представления о развитии
мышления, прежде всего предложенное Л.Леви-Брюлем различение
логического и пралогического мышления. Действительно,
пишет Бёрк, эволюционистские представления о стадиальном характере
развития мышления были свойственны и Леви-Брюлю
(хотя его взгляды много глубже, чем это кажется его критикам и
их еще предстоит заново оценить), и Февру. и Мандру, и многим
современным историкам. Однако это беда не только истории ментальностей,
но всей гуманитарной мысли и даже обыденного сознания.
Ярким образчиком эволюционизма Бёрк считает, например,
расхожее противопоставление "традиционной" и соиременной
культуры.
В целом перечисленные претензии, считает автор статьи, далеко
не безосновательны, и историкам ментальности следовало бы
ответить на них новыми исследованиями. К разрешению многих
вопросов можно было бы, по его мнению, приблизиться, интенсивнее
изучая три рода феноменов: 1) интересы, 2) категории,
3) метафоры.
Далее Бёрк разъясняет смысл своего предложения.
Интересы. Напрасно, пишет он, анализируя природу веры в
целительные свойства короля, Марк Блок совсем обошел вопрос о
том, кому она была (негодна. Между тем вопрос эточ актуален,
особенно когда речь идет о Карле II и Людовике XIV, которые сами
в свою целительную силу вряд ли верили. Иначе говоря, с
точки зрения Бёрка, историки ментальности не должны пренебрегать
марксистской традицией анализа интересов. Хотя представления
марксистов и историков ментальности о человеческом
мышлении в этом пункте диаметрально противоположны (для
первых оно воплощение "цинизма", для вторых - "нег.инности"),
стремиться к их синтезу все же необходимо. Особенно интересны
с этой точки зрения
...Закладка в соц.сетях
