Жанр: История
История ментальностей, историческая антропология сборник стат
... ритуала
королевского въезда в Париж. Например, при сохранении в ритуале
призыва к новому монарху подтвердить прежние вольности и привилегии
сословий, в XV в. особо подчеркивалась роль парижского парламента
как важнейшего юридического института, занимаю дего второе
110 значению место после короля. В XVII в. ритуал королевского въезда
был полностью переосмыслен в духе идеологии абсолюгизма, и его
юридический дискурс сменился льстивой риторикой восхваления королевского
величия. Королевский въезд в Париж, считагт Брайант,
стал рассматриваться как трансцендентный по своему характеру акт,
выражающий скорее некое универсальное содержание, "эсхатологическую
миссию" короля, чем связь с конкретными обстоятельствами его
царствования.
Среди работ, демонстрирующих новые подходы к изучению
политической истории, обращает на себя внимание статья Ж..Tie
Гоффа "Реймс, город коронации", помещенная в известном, изданном
Пьером Нора сборнике "Места памяти"''. В центре статьи
Ле Гоффа (как и всех работ, помещенных в книге "Места памяти")
- способ исторического самосознания нации, ее политической
самоидентификации и тех созидательных символов, посредством
которых это самосознание осуществлялось. Ве;,ь нация -
это не просто юридический термин или территориальная общность,
это еще и коллективные предс.тавЬения люден о себе, их
историческая о себе память. Реймс - гЬрод, место коронацин
французских монархов - стал одним из узлов национачьного сознания
II национальной памяти первостепенной важности.
На протяжении Х11-ХП1 вв. три соперничавших центра - Париж,
Реймс, Сен-Дени - оспаривали право стать наплональным
символом Франции. Париж, оказавшись цантром светской власти,
местом королевской резиденции и администрация, не стал,
тем не менее, средоточием власти сакральной. Именно Реймс,
сделавшись местом коронации французских королей, объединив
церковь и монархию вокруг "королевской религии", в XIII и. становится
политическим символом Франции, а сам рит\ал коронации
- литургическим и символическим выражением равновесия
церкви и государства. Прослеживая генезис "мифа" Реймса
(включавшего в с"бя воспоминание о крещении Хлод1.ига, культ
св. Ремигия и т.д.), Ле Гофф стремится выявить как объективные,
глубинные причины, позволившие городу занять в истории
столь исключительное место, так и субъективные, случайные обстоятельства.
Он помещает историю города в глобальный исторический
контекст, рассматривая географические, этнические факторы,
роль римского наследия и христианства, описывает историю
"мифа" Реймса в "longue durce". Важным политическим последствием
интеграции французской монархии в национальную
память стало развитие в XIII в. идеи независимости и превосходства
(французской короны над всеми христианскими монархиями.
Специальных работ, посвященных "королевскому мифу" во
Франции, мало^. Авторы, как правило, исследуют отлельные атр.юуты
этого мифа и их эволюцию, не углубляясь в содержание и
причины, обеспечившие его необыкновенную жизненность. Папример,
Дж.Стрейер исследовал политические последствия "монархической
религии" во Франции для складывания национального
государства. Французской монархии, но мнении; С'трейера,
удалось примирить противоречия в сознании отдельного индивида
между ощущением себя частью единого христианского универсума,
главой которого был папа, с одной стороны, и подданным
национального монарха, с другой. Французский король, историко-культурным
архетипом которого выступал сам Хр ici'oc, стал
символом единства Франции, которая, в свою очередь, воспринималась
как символ небесной монархии.
Одна из первых попыток рассмотреть в целом феномен "королевского
мифа" была предпринята П.Симоном'. Отмечая, что
"миф" состоит из множества элементов, понять которые можно
лишь в их соответствии с теми представлениями, тем способом
мыслить, которые их породили, и логика которых значительно
отличается от нашей, Симон ставит перед собой .задачу объяснить
исчезновение "королевского мифа" в XIX в. изменением традиционного
менталитета.
Несмотря на попытки десакрализовать персону короля и развенчать
"королевский миф", предпринятые республиканцами в годы Великой
(французской революции, старая монархическая вера не была
полностью исчерпана. "Королевский миф", загнанный в глубины подсознания,
вновь всплыл на поверхность при Наполеоне. Намерение
Наполеона основать новую династию, его желание быть похороненным
в крипте базилики Сен-Дени, т.е. в усыпальнице французских королей,
свидетельствуют о его стремлении возродить традиционные формы
монархии Старого порядка. Все это, по мнению авторл, говорит о
том, что он в полной мере осознавал живучесть "мифа" и его действенность.
Акт коронации Наполеона 2 декабря 1804 г., споей символикой
и мистическим содержанием копировавший коронационные
ритуалы Капетингов, диктовался, по-видимому, стремлением подкрепить
легитимадию на основании демократического права легитимадией
на основании права божественного.
Поражением Наполеона и концом Первой империи Симон датирует
смерть "королевского мифа" во Франции. Но его мнению,
она стала следствием рационализма, порожденного веком Просвещения.
Период веры в "чудеса" закончился, начиналась эра материализма.
Однако то, что некоторым сегодняшним политическим
лидерам приписывают харизматические черты, заставляет усомниться
в том, что "королевский миф" исчез бесследно. Не является
ли его закат в XIX в., задается вопросом Симон, лдшь одним
из эпизодов бесконечно возобновляющейся истории? И не ожидает
ли "королевский миф" своего часа в глубинах коллективного
бессознательного, чтобы возродиться, как Феникс из пепла? Все
это вопросы, остающиеся пока без ответа.
Одной из форм воплощения "королевского мифа" ()ыли коронационные
обряды. Ритуал как знаковая система и проблема его
интерпретации сравнительно недавно стали привлекать к себе
внимание историков. Историография XIX в. рассматривала средневековые
политические ритуалы лишь в качестве пс'ли'1'ико-религиозного
орнамента, не обладающего самостоятельной ценностью.
Впервые вклад ритуальной практики в разработку средневсконой
политической теологии был осознан историками немецкой
школы (прежде всего П.Э.Шраммом).
Изучению различных видов средневекового королевского ритуала
во Франции посвящены работы Р.Джексона, ЖЛе Гоффа,
М.Валенсис, С.Хэнли, Л.Брайанта^. Доминирующее положение в
изучении семиотического поля средневекового piiTyn.'i.i занимает
сегодня американская школа (Р.Джексон. С.Хэнчи и др.). Рассмотрение
ритуала в свете глобальной проблемы склады.ч.шия государства
- специфика этой школы и бесспорное ее достижение.
Средневековая политическая церемония рассматривается как выражение
определенных представлений о королевской Biac'i'H и даже
как формирующее эти представления начало. Американские
исследователи выделяют три последовательно сменяющиеся модели
королевской власти: религиозная модель (доминировавшая до
конца XIV в.), юридическая (приблизительно XV-XVI зв.) и абсолютистская.
Они концентрируют свое внимание на изучении второго
из этих периодов.
А.Буро подверг резкой критике концепцию американских lieследователей^,
прежде всего их представление о том, ч' 'о ритуальный
язык представляет собой некую "трансцендентную форму",
предшествующую политической практике. Он возражает против
такого упрощенного, по его мнению, подхода к политическому
средневековому ритуалу. Прежде всего, отмечает Буро, поскольку
политические ритуалы (функционируют и развиваются в некоей
социально-культурной глобальности, то при всем их своеобразии
и собственных ритмах развития, им присущих, они вряд ли обладают
самостоятельной историей. Более того, даже взятая в своем
историческом развитии, любая ритуальная церемония существенно
меняет свое содержание с течением времени. Если американская
школа рассматривает ритуал как изолированный, самодостаточный
текст, замкнутый в себе и обладающий окончательным
смыслом, то Буро, высказываясь за усложнение исследовательских
подходов к изучению ритуала, перемещает внимание с его
статической структуры на процесс смыслообразования. Для Буро
рчтуал - не структура, а функция, постоянный процесс порождения
смыслов. Это беспредельно открытый текст, вступающий в
разнообразные связи с окружающим его культурным пространством,
способный трансформировать его и сам трансформироваться
под его влиянием: текст, который перестает быть равным самому
себе. Строго структурированной, гомогенной системе ритуала
американской школы Буро противопоставляет свою систему открытую
вовне, комбинаторную, объединяющую многочисленные
разнородные элементы. Пространство ритуала - не просто вместилище
извне заложенных смыслов, а само по себе смысловой
генератор. Таким образом, каждый ритуал обладает множеством
кодов и может быть дешифрован в различных регисграх. Буро
полагает, что расчленяя семиологическое единство церемонии,
исследователь может обнаружить новые, более сложные формы
языка. Неоднозначность и множественность интерпретаций ритуала
он считает вполне естественным явлением.
Коронационная церемония относится к особому виду ритуалов
- к так называемым "ритуалам перехода". А. ван Геннеп, еще в
начале века посвятивший им специальное исследование"', предлагал
считать "ритуалами перехода" (rites de passage) те, которые
сопровождают всякую перемену человеческого состояния, социального
положения или статуса. Ле Гофф особенно поцчеркивает
характер коронационной церемонии как "rite de passage" в большей
степени, чем просто "inauguration". Он выделяет ь структуре
церемонии фазы, характерные для "rite de passage": фаза открепления
от занимаемого ранее места в социальной структуре (separation),
"пороговая" фаза (marge) и фаза воссоединения (aggregation),
т.е. обретения стабильного состояния на качественно
ином, более высоком уровне. В конце церемонии, как показывает
Ле Гофф, король получает новое качество, существенно повышая
свой статус: в результате обряда миропомазания королевская
власть обретает черты священства, происходит причисление нового
суверена к небесной иерархии.
Существуют три вида источников, содержащих информацию о
коронационных ритуалах. Это ordines - наиболее полные описания
ритуала, вплоть до текстов молитв, гимнов и антифонов: так
называемые modus, т.е. более краткие руководства нормативного
характера, предписывающие то, что должен включать в себя коронационный
обряд; и, наконец, описание современниками виденных
ими коронационных церемоний.
Остановимся на первом из них. Ordines - чрезвычайно ценный
источник для уяснения сущности института королевской власти
и ансамбля представлений о нем современников. Однако, познавательный
потенциал ordines еще недостаточно оценен. Немногочисленные
исследования посвящены отдельным ordines (см. работы
Дж.Нельсон о коронационных программах Раннего 0'редневековья^)
или отдельным сюжетам (см. статью А.Хидемдн, изучавшей
механизм рождения мифа о коронационной церемонии на
примере фамильного манускрипта ordo^). Р.Джексог одним из
первых в своей монографии "Vive ie roi!"^ предпринйл попытку
рассмотреть комплекс французских коронационных программ в
их развитии на протяжении значительного периода времени
(XIV-XIX вв.). Такой анализ позволяет npo'-.'i^/iiiTi. энолюцию
представлений о королевской власти, смену [):'. шчпых моделей,
на которые она должна была ориентирован.с.я. ('vinpcTBvci' и дру
гой подход - всестороннер (с привлечением иллюстраций манускрипта)
изучение одного единственного ordo в его кош; х^тпо-исгорической
закрепленности, как это сделали Ле Гофф и lit.-It. Бонн
в отношении ordo 1250 г.'*. Тогда оказывается возможным увидеть,
как церемония в неповторимой конкретной п(торической
ситуации XIII в. (царствование св. Людовика) наполняется особым
уникальным смыслом.
Французский ритуал коронации претерпевал в ход'? своей истории
значительные изменения. Различные символы получали
актуализацию и начинали доминировать в определенлыс периоды,
и это не случайно, т.к. в каждую эпоху ритуал - это не просто
повторение традиционных формул, а результат гворческой
деятельности, некой селекции, осуществляемой его участниками.
Изменения, вносимые в ритуал, приводят его в соотвечствие с историческим
контекстом, всякий раз особым.
XIII в. представляет собой особый период в развитии коронационных
ordiiies. По мнению Ле Гоффа, в середине XIII в. во
Франции сложилась уникальная ситуация баланса сил королевской
власти и церкви. В середине XIII в., пишет он, коронация в
Реймсе приобрела три функции:
- выражала баланс королевской власти и церкви;
- объединяла в одном ритуале и заставляла взаимо/.ействовать
представителей трех религиозных центров, исторически оспаривавших
друг у друга право коронации монарха;
- утверждала автономность французской монархш и ее превосходство
над другими христианскими королями'''.
До XIII в. французские коронационные программы в целом
воспроичводили модель коронационного ритуала, расгространенную
на всем христианском Западе. Именно в царствование св.
Людовика коронационный ритуал приобретает ярко выраженный
французский колорит и становится одной из форм "королевской
пропаганды". В так называемом Реймсском ordo (ок. 1230 г.)
впервые появляются пэры Франции и впервые фигурирует легенда
о св. Сосуде. Согласно этой легенде, во время крещения Хлодвига
св. Ремигием, архиепископом Реймса, с неба спустился голубь,
державший в клюве сосуд со св. миром. Кроме того, среди
других нововведений указание на причащение короля под двумя
видами (хлебом и вином) но образцу священника. Настойчи
вое подчеркивание политико-религиозного имиджа французского
короля как короля-священника (параллельно которому выступают
ветхозаветные цари) должно было поставить его в ")олее независимое
положение по отношению к церковным иерархам. Королевские
лилии (символ французского королевского дома), впервые
упоминаемые именно и Реймсском ordo, а также и культ св.
Ремигия, были призваны подчеркнуть национальный характер
церемонии.
Начиная с Реймсского ordo, посредством важных инноваций и
коронационном ритуале, король Франции подчеркивает свое превосходство
над другими монархами, приобретаемое им вследствие
его исключительной привилегии использовать священное миро
при миропомазании. Знаком особого статуса французского монарха,
приобретаемого им после миропомазания, является способность
исцелять золотушных больных, которую короля Франции
разделял лишь с английским королем.
Вышеупомянутые инновации Реймсского ordo нашли свое логическое
развитие и были закреплены в ordo 1250 г. Сама предполагаемая
дата создания ordo (1250 г.) свидетельстьует о том,
что оно не предназначалось ни для какой конкретной коронации
(очевидно, ordo не могло быть использована при коронациях Людовика
Vlll в 1223 г. или Людовика IX в 1226 г.^). Но именно
благодаря этому обстоятельству, являясь некой идеальной коронационной
программой, как ее представляли себе сосгавители п
середине XIII в., оно наложило печать на тер;сты погледующих
коронационных ритуалов.
Нужно отметить, что исследователи ordme.s не дают четкого
ответа на вопрос о том, кто именно занимался составлением текстов
коронационных программ. Вероятно, это связано с тем, что
как 110 поводу датировки отдельных ordine.s, так и по поводу определения
места их составления существует много неясностей.
Что же касается их авторства, то косвенным образом помочь установить
его, по-видимому, должен анализ самих текстов. В случае
с коронационными программами Людовика Святого, содержание
ordines не оставляет сомнений в том, что их авторы принадлежали
к окружению короля и, возможно, действовали по его непосредственному
распоряжению.
Ле Гофф показывает, как тщательно - через обозначение мест,
занимаемых внутри Реймсского собора участниками церемонии,
через тексты королевских клятв и литургических песнопений,
через жесты и символику одежды - текст ритуала как бы исключает
возвышение кого-либо одного из главных протагонистов церемонии.
Лишь к концу ритуала, в момент, когда король торжественно
занимает свое место на троне, он начинает доминировать
над прелатами и светскими пэрами. Поцелуй, которыИ они приносят
королю, становится символическим выражением верности
новому сюзерену.
Бонн, изучивший цикл иллюстраций к тексту 1250, находит
в них свидетельство того, что коронация не рассматривается
больше в качестве единственного мистического фундамента королевской
власти, скорее, налицо стремление придать официальный
статус национальной традиции, имплантируя ее в ритуал' '.
Как показывает опыт историографии последних дьух десятилетий,
использование историко-антропологического подхода как
метода исследования "языка" политической символики, при помощи
которого выражала себя королевская власть, дает возможность
более глубоко увидеть социально-культурное целое. Анализ
этого "языка" и тех (не обязательно отрефлектированных) представлений,
которые за ним стояли, в идеале, думается, мог бы
объяснить взаимосвязь между политическими концепциями, с
одной стороны, и событиями, с другой.
' Kuntorou'icz Е. The King's two bodies. Priiict't.oii, .1957.
^ Simon P. Le inythe i-oyal. Lille, 1987. P. II.
'* Kantorou'lcz E. Laudes regiae: n study in liturgic.'il асс^пп.июня and
medieval ruler worship. Berkeley, Los Angeles, 1946.
' lii'\tiiil 1. 1..i ccrciUDlllc (lc Гспп-сс ,i Pans .m Mnvcn AJC // Anii"ili:v \.'^^ ' . I'^-Ci. \ ^
' l.l' "iii!l .1 Kcilliv м11с (III -..и-гс // IJ.'^ liciix ili.' iiiciiioirc. Si"b l.i till' lie l'l^.llC ^'чш \\il II: l"i
ii.itniii. ^'.. I^Sd
^ Существенные соображения можно, правда, паитн и кн.: Hliii'li М 1.с^
roi\ lll:^^ll]la^^l]gc^^. P.. l^.).'-^: Kini^u'i- 1. 1л caraciciv ^aci'c (lc la rovalitc 41 Fi'aiec // 'Пк' racial
Кш^Ьф. l^culL'n. 1^57: ^{f't!\('r ./ France the hulv land. llie chuscn De^nic and tl'e iiio^t ehi'Mian
Kill^ // Аспоп and coii\)elh)n in eai'l\ iiiodcril Ниго^с. Pi'ineclon. l^b^
' Simon P. Le niyllie roy.il. Lille, 1987.
' Uniiiil 1. ()i1ci[ : "i^^^:^\ A' MiiilelL^ (le i)iniM)irila[1s les iile^ iii\au.\ en liaiiee // Aiiiiale^
I-. S.('. \^"^h.'\^..l^l^k\llllK.\ \i\ele nil' Chapel Hills. IWt: \tll^ll^.^ .l/'l'lieii^aleeiiiuiiali^ii
tile bieneli nniiiaiel^-, s\ iiih^lie stiate^v alul nolineal (1()е111пе//'Лп11а1е^1^,.^(',. I ^Sd. \ ^
" Нчипчт .\ lx's eelcniDiiie.s roval llanl,alse^ eillie peiliiiiiaiiee iliinliqii^ el eiiiiipeleiiee
lilurgmiie// Aiiiiales b.SX'. 14^1. N h. P. 125(1
"' Gcuncp A. van. Les rites de passage. Bruxelles, 1909.
" NelKon J. Politics and ritual in early medieval Еигсре. Loiidoii,
1986.
^ Hflicrnun A. The couinieiiioration of Jeaniie d'Evreux's roroiiatioii in
tile Ordo ad Coiisecraiidum at the University of Jllinois /' Proceodings of
tlie Illinois Medieval Association. 1990. Vol. 7.
'" Jackson R. Op.cit.
^ Bonne J.(". Tlie manuscript of the Ordo of 1250 and its illuniiiiat.ioiis
// Coronations: medieval and early iiiodern monarc.llie ritual. Berkeley, Los
Angeles, 1990: Lc ('off } A coronation program for the ,:ge of Saint
Louis, ibidem.
'" Le (ioff J. Reims, ville du sacrc. P. 121.
"' Хотя Годфруа {(iiHliliiiY^ 1^ eereiiioiiial Iraii^ai^ P., 1619) именует его
"ordo de Louis VIII", современные исследователи склоняются к дате
1250 г.. как наибо.чее вероятной. О датировке Ordo 1250 см : Lc (/off -1.
A coronation program...
'' Bonne J.C. Op.cit. P. 70.
Е.Н.Мтиинкино
15. Э. Коэн. ПЕРЕКРЕСТКИ ПРАВОСУДИЯ. Закон и КУЛЬТУРА в
ПОЗДНЕСРЕДНЕВЕКОВОЙ ФРАНЦИИ.
E.KOHEN. THE CROSSROADS OF JUSTICE. LAW AND CULTURE IN
LATE MEDIEVAL FRANCE. LEIDEN, NEW YORK, KOLN,
1993. 208 P. БИБЛ.: P. 209
Книга исследовательницы из Израиля Эстер Ко.чн посвящена
изучению связи, существующей между законодательством, правовой
практикой и их социокультурной почвой. В отличие от собствкнно
правоведов, автор ставит своей задачей рассмот зеть не изменения
закона как такового, а его бытование в историческом и
географическом, социальном и культурном контекст; х, как составной
части культуры. Закон и культура, по мнению Ко^н, и
любом обществе постоянно влияют Друг на друга и непостигаемы
вне этого взаимоотношения.
Автор стремится изу^чить их соотношение в момент перехода
от устной традиции правосудия к письменной, справедливо полагая,
что это позволит ярче высветить их реальную диалектику,
увидеть явление в его трансформации. Коэн избрала предметом
своего исследования правовую практику Северной Франции XIIIXVI
вв., где в эти столетия протекал, в той или иной форме, процесс
записи обычного права (т.н. кутюм).
Анализ записи обычного права Коэн сочетает с изучением
внешней, формально-ритуальной стороны судебной практики,
несшей на себе огромную смысловую нагрузку и определявшейся
и уровнем правосознания, и общим культурным контекстом. Такая
постановка проблемы определила выбор источников это кутюмы
разных областей, записи судебных решений, постановления
парижского парламента, правовые трактаты, с ол.ной стороны,
хроники, агиографическая литература, жесты, фарсы, поговорки
- с другой. Она же определила и структуру работы: первая
ее часть посвящена собственно закону, а вторая отдана исследованию
ритуала и его значения в контексте судебной процедуры.
Правовые теории, восприятие закона разными слоями и группами
средневекового общества и воплощение того и другого в ритуалах
судебной практики и публичных наказаний - вот те "перекрестки"
ученой и народной культуры, идеологии и практики,
которые составляют ткань бытия закона в Средние века и. соответственно,
ткань книги Коэн.
Обращаясь в главе первой к собственно закону, Коэн прежде
всего отмечает многообразие форм и функций" законодательных
систем вообще и средневековых в особенности. (Автор полагает,
что этот факт не до конца осознпн в правовом контексге, однако,
хотелось бы напомнить исторпко-правовед^еские работы конца
прошлого - начала нашего столетия, обозначившие :)ту особенность
средневекового права как его "разорванность" - прим. реф.)
В правовой ученой культуре Западной Сиропы она выдгляет
две основные традиции - иудаистскую, впитанную с христианством,
и римскую, утверждавшую приоритет писаного закона. Наряду
с ними чрезвычайно долго сохранялось обычное право (иод
"обычным правом автор понимает, видимо, устное облчное право:
термин "обычное право" в переводе соответствует термину
"custoiiiary law" в оригинале - прим. реф.). Создание варварских
правд, соединивших германское обычное право и письменную
правовую традицию, ^з уничтожило устного обычного нрава, и
средневековое общество по большей части пользовалось именно им.
Письменная (фиксация обычного права начинается в XIII в.
(на первом этапе она осуществлялась местными судьями и администраторами
на основе собственного опыта судебных решений).
Запись обычаев не сняла, а скорее закрепила правовы? различия,
присущие разным областям страны, которые составили локальные
подсистемы, связанные воедино королевским законодательством.
Впрочем, как отмечает Коэн далее, средневековое право, особенно
в своей практической части, никогда не составллло единой
системы, дробясь на особые установления для разных социальных
групп и территориальных единиц. Существование разных
уровней светского правосудия соответствовало разным уровням
иерархической структуры общества и не создавало особых сложностей,
так как был выработан механизм их соподчинения. Подругому
взаимодействовали светская и церковная системы правосудия,
ибо, пишет Коэн, церковная юрисдикция представляла собой
"независимую соперничающую систему, основанную на иных
источниках и подкрепленную иными силами"(с.16). Тем не менее,
полагает Коэн, взаимодействие светской и церковной, королевской
и сеньориальной, местной и центральной юрисдикции,
не всегда мирное, обогащало их и способствовало развитию всех
этих систем.
Областные записи устного обычного права Х111-Х1"' вв. представляли
собой промежуточную стадию между устной версией и
письменной законодательной традицией. Впрочем, определение
"писаный обычай", по мнению Коэн, противоречиво в самой своей
сути. Хотя обычай понимался как институт неизменяемый и
древний, все же была осознана необходимость его загнои - фиксации
с целью сохранения. Стремление создателей эт-ix записей
зафиксировать "древние" обычаи, действительно включавшие реликты
древних верований, сохранившихся в ритуализованной
практике, сочеталось с упоминанием (и записью) недагно возникших
"в народе" обычаев и, более того, с четким осознанием изменения
древнего обычая в результате "порчи нравов" пли деятельности
судей и появления новых обычаев, выраставших из прецедента.
Сама запись нисколько не повышала в сознании ее создателя
ценности или действенности обычая, проистекавией из его
древности и его всеобщности. Точно так же создание письменного
обычного права не уравнивало его с римским правом или королевскими
законодательными актами.
Итак, в писаное право были включены элементь обычного
права, и традиция устного права получила первостепенное значение
в судебной процедуре.
В то же время сама запись вынудила юристов обратиться к поиску
способов выражения абстрактных понятий и категорий, таких,
как закон, правосудие, право. Это повлекло за собой обращение
к римской традиции и привело к проникновению во французские
кутюмы терминологии, типичной для Кодексы Юстиниана
или Институций. Римской же традиции обязаны французские
юристы и организацией материалов кутюм; образцом становились
Дигесты или Кодекс. В остальном влияние римского права было
незначительным, и парижский парламент подтверждал, что в областях
обычного права римское право не имеет силы.
Фиксация обычного права привела к постепенному дистанцированию
юридической теории от судебной практики. На первом
этапе различия между ними были минимальными, ибо тексты
кутюм были "записью" почти в буквальном смысле слова. Однако,
в XV" в. легализация их королевской властью, создание компиляций
в масштабе страны усилили этот процесс, параллельно
которо
...Закладка в соц.сетях
