Жанр: История
История ментальностей, историческая антропология сборник стат
...м
п ФРГ на немецком яныкс п.чвестным историком Днтером Гро.
(плодившим его оостоятельным предисловием. По c.'lonilM Д Гро. I["'.MV[I.
кис читатели на страницах этого сборника впервые но.чнакочн.-ик-]. ( работами
JTOI'O выдающегося анг.чнИского нсследоватс.чя
- В HaiLicii литературе о Томпсоне можно нанти лишь крагкне упоминания.
О статье "Моральная экономия" английскоп толщ,] в Х\'1П столегнн",
онублнкованнон в 1971 г. в "Past and Preseill" н дискуссии, ра.чиорнувшеися
вокруг нее. писала Л-А.Модр.'п" (Проб.'li'Miii бргганскон нс197
тории. М. ,1984). Подробнее о книге "Становление пнг.пийск^го рабочего
класса", о месте Томпсона в британской историографии говорится в
работе В.В.Согрина, Г.И .Зверевой и Л.Н.Рспинои "Современь ая историография
Великобритании" (М.,1991). Его научные позиции авторы рассматривают
в рамках марксистского направления. В книг^ американского
историка Г.Иггерса "Историческая наука в XX веке" (lggerx G.
Geschichtswissenschaft ini 20. .Jahrhundert. Gottingeii, 1993) Томпсон тоже
трактуется кок представитель современной марксистской историографии.
Однако, раздел, где речь идет о Томпсоне, называется: "Марксистская
историография на пути от исторического материализма к критической
антропологии". Пожалуй, это наиболее точно характеризует позицию
и путь в науке Э.П.Томпсона.
'' Существует мнение, что применяемое Томпсоном выражение "the
moral economy" на русский язык следует переводить словари "моральная
.жономика", поскольку речь идет о системе хозяйства^ тому же,
слово "экономия" может быть понято двояко). Я же считаю, что следует
употребить выражение "моральная экономия", ибо речь 1дет прежде
всего о некой "теории" (ср. "политическая экономия"), о системе пред
cinlia.'lCHUU бедноты относительно социальных и моральнь^ норм, связанных
с патерналпстской моделью зерновой торговли.
^ Статья Э.П. Томпсона "Rough music: ie charivari arglaiK" была
впервые опубликована в 1972 г. в "Annales", 27, II.
" CM.: Le Goff J. An Moyeil age: temps de l'cglise et tenps (In iiiarchanci
// Aniiales 15 (1960): idem. Le temps dll travail (lair la crise (In
XIVe siccle; du temps medieval an temps modern // Le inc yen Age 69
(1963)
*' Ричард Бакстер - английский теолог, один из идеолог" пуританизма.
С.В.Оболс некая
18. КУЛЬТУРА ПРОСТЫХ ЛЮДЕЙ. НАРОДНАЯ ЖИЗНЬ В БАВАРИИ 1$
XVI-XIX ВВ. СбОРНИК СТАТЕЙ ПОД РЕД. Р. ВАН
ДЮЛЬМЕНА.
KVLTVR DER EINFACHEN LEUTE. BAYERISCHES VOLKSLEBEN VON
16. BIS 19. JAHRHUNDERT. HRSf,. VON R. VAN OILMEN.
MVNCHEN, 1983. 265 S. БИБЛ.: S. 259-261
Реферируемая книга - сборник ("гатей молодых немецких ученых,
обратившихся к изучению истории повседневности. Это направление
возникло в германской исторической науке в конце
70-х гг. Его приверженцы идут путем, обозначенным трудами
английского исследор...теля Эдварда Палмера Томпсона и французского
этнолога и социолога Пьера Бурдье.
Что касается французской "новой исторической науки", то после
второй мировой войны, в пору расцвета и триумфа "Анналоп"
наиболее влиятельные тогда немецкие историки Герхард Риттер,
Т.Шидер, Д.Гро заявляли о полном неприятии ее теоретических
принципов и исследовательских методик. С тех пор многое, конечно,
изменилось. В 70-х гг. крупнейшие представители нового
течения в германской историографии -"историко-критической
социальной науки" - X.-У. Велер, Ю.Кокка и др. высказались в
пользу "анналистов". Анналистские тенденции все больше проникали
в германскую историографию'. В 80-е гг. сближение происходило
в рамках "истории повседневности", причем немецкие
представители этого направления проявляют не свойственный анналистам
интерес к XIX и XX вв. Их интересует так называемый
"особый iiy'lb" (Sondei-weg) Германии. Если он определяется особым
состоянием сознания, то очень важным представляется изучение
немецкой ментальности, начиная с конца XVIII в. Как
формировались у немцев коллективные политические представления
и в чем причины массового успеха национал-социализма в
Германии; какие изменения произошли в общественною сознании
немцев после второй мировой войны? Поскольку изучение коллективных
феноменов требует привлечения репрезентативных серийных
источников, возникают серьезные трудности. Что касается
истории XX в., немецкие историки пытаются преодолеть их с
помощью методов "устной истории".
И все же работ по истории повседневности, которые ведут исследователей
к изучению истории ментальностей, и Германии
сравнительно немного. Реферируемый сборник принадлежит к их
числу. Его составитель, профессор университета в Саарбрюкене
Рихард ван Дюльмен, автор ряда работ по истории Реформации,
придает особое значение изучению культуры низших слоев общества.
Авторы статей, представленных в сборнике, исследуя феномены
и структуры культуры низших слоев и групп населения Баварии
в XVI-XIX вв., стремятся реконструировать традиционный
мир той эпохи. Они определяют этот мир как "до-иидустриальный",
"до-современный", "до-буржуазный", существующий рядом
с "современным", "буржуазным,.
С XVI в. начинает расти "дисциплинированность" простых
людей, воспринимающих новые ценностные ориентации и нормы,
вводимые церковью и государством. Но, как полагают молодые
исследователи, народная культура не умерла, а приспособилась
к социальным изменениям. Еще и в Новое время в повседневной
жизни простые люди руководствовались собственными
ценностными ориентациями и прежде всего собственным "кодексом
чести". Для сельского жителя главную роль продолжали играть
не имущественное положение и не отношения со светскими
и церковными властями (хотя и это нельзя сбрасывать со счетов),
а прежде всего понятие чести отдельного лица или группы, выведенное
из неписаных законов деревенского сообщество, и постоянная
забота о ее защите.
Авторы статей имеют общий взгляд на природу и функции ритуалов
в народной культуре Раннего Нового времени. То, что в
эпоху Просвещения людям образованным казалось либо диким и
безнравственным суеверием, либо курьезом, было чрезвычайно
важным для общества с собственными строгими нормами, ориентированными
на выживание каждого его члена. Только индустриализация
и бюрократизация разрушили вместе с прежними социальными
отношениями и прежний мир обычаев и ритуалов.
Для реферата избраны те статьи сборника, в которых с наибольшей
наглядностью выявляются ментальные установки простолюдинов
баварской деревни XVI-XIX вв. и с наибольшей убедительностью
звучит главный тезис книги - о существовании в
Новое время автономной народной культуры, отстаивавшей свою
независимость еще в конце XIX в.
Х.Хайдрих. Нарушение границ. Дом и народная культура в
Раннее Новое время
Темп диссертации Хайдриха "Устройство жилищ;-. Семья и
сельская культура в XVIII и начале XIX в.". В данной статье поставлена
проблема: насколько в Раннее Новое время г снятие неприкосновенности
жилища, закрепленное в юридических документах,
соответствовало тому, что происходило к повседневной
жизни баварских крестьян.
Исследуя дом и его границы в социокультурном асп акте, автор
стремится высветить некоторые нормы поведения Е народной
культуре Раннего Нового времени. Его источники - хранящиеся
в Мюнхенском архиве протоколы заседаний окружных судов
XVI-XVII вв. и акты обследования жилых домов в городах и деревнях
того времени.
В деревне дом выступает как некоторая граница м(жду внешним
миром и частной жизнью крестьянина. Это единственное место,
где он находит защиту и чувствует возможность жить по-своему,
насколько ему позволяют обычаи коллективною народной
культуры. В течение дня вся жизнь крестьянина протекает открыто,
на улице. Труд, приготовление пищи, праздник - все на
виду у всех. Для того, чтобы укрыться от посторонних, предназначен
дом.
Автор статьи подчеркивает, что в судебниках XVI в. дому придается
огромное значение. В законе содержится опрелеление понятия
дома и его границ; зафиксирована разветвленная система
правил применения закона о неприкосновенности жшища. Но в
протоколах судебных разбирательств отмечаются и постоянные
нарушения этих законов и правил: следовательно, в повседневной
жизни, в сфере господства народной культуры понимание независимости
домашней жизни было все же не слишком глубоким.
Жители деревень в зависимости от ситуации то признавали, то
нарушали неприкосновенность жилища; ее приходилось постоянно
подтверждать и защищать.
Однако, нарушение границы дома, которое сегодня кажется
проявлением беспорядка, не лишено было своей логики. Дом
это сфера чести; честь дома - не магическое свойство и не правовое
качество, она имеет общественный характер и завысит от авторитета
хозяина, отвечающего перед соседями за соблюдение определенных
правил поведения теми, кто живет в его доме. Такова,
подчеркивает автор, была общепризнанная роль мужчины.
Если честь дома затронута, хотя бы в результате унижения хозяина
собственной женой, общество обязано вмешаться.
Автор приводит документ, относящийся к 1700 г. В нем описывается
коллективный спектакль, который разыгрывали перед
домом, где муж допустил, чтобы его побила жена. Около трехсот
добровольцев из разных деревень, в шутовских нарядах, вооруженных
деревянными саблями, являются к дому. У них колесо,
на котором укреплены две деревянные фигуры - жен .цииа " колотушкой
в руках и мужчина. Колесо поворачивают, и женщина
наносит удар мужчине. Разыгрывают суд с речью прокурора и
выступлениями свидетелей. Обвиняемому трижды предлагают поладить
с судом с помощью отступного в виде четыре;; мер вина
(мера - от 140 до 160 .'штров). Ести тот не соглашается, начинается
"экзекуция": с дома сбрасывают черепицу, снимают три
верхние перекладины, могут выбросить из печи котел для подогрева
воды - символ "сердца дома". Это ритуал "лишения чести".
Все это было одновременно и развлечением, и подтверждением
власти деревенского коллектива и не означало отчуждения от него
обвиняемого. Ему демонстрируют такую возможнос'"ь, но дают
шанс остаться в коллективе. Это совместная работа по утпержению
правил чести, причем в ней участвует и жертва. Обвиняемый
может доказать способность и стремление к интеграции и
вновь укрепить свое положение. Но, замечает Хайдрих, конкретная
граница, которая обозначена домом, в этом случа" не более,
чем фикция, II общество ее легко нарушает.
Механизм взаимодействия компонентов "игры чест i" честь,
дом, коллектив, автор показывает на таком примере В деревне
живодер, человек презираемой профессии, имел монопольное
право на труп павшего животного. Если кто-либо из жителей сам
закапывал мертвую скотину, это ставило его на одну доску с живодером.
Тот являлся к дому нарушителя правил и вонзал свой
нож в дверную раму. Хозяину грозило бесчестие, он ддже не мог
сам выдернуть нож - прикосновение к орудию живодера тоже
бесчестило, и это означило бы принять вызов, а вызов только тогда
заслуживает быть принятым, когда он брошен разным в играх
чести. Если хозяин дома выдергивал нож, он как 5ы признавал
перед всеми, что выполнил бесчестную работу. Живодер,
впрочем, вовсе не стремился к конфронтации, своим поступком
он публично предлагал компромисс тому, кто нанес ему ущерб, и
вполне удовлетворялся материальной компенсацией.
Роль самого дома в народной культуре Хайдрих вь ясняет путем
"проникновения" внутрь крестьянского жилища г помощью
архивного документа об осмотре дома одного умершею крестьянина.
Рассказывая об организации жилого пространства, об интерьере,
автор подчеркивает, что в устройстве дома тоже отразилось
отношение ко всякого рода границам. Нет точного разграничения
помещений по назначению. В скудном интерьере нет предметов,
которые позволили бы судить об их принадлежности определенному
лицу. К тому же, при всех имущественных различиях
между жителями деревни, интерьер везде почти одинаков. Входя
в чужой дом, крестьянин точно знал, как надо себя вести, не возникало
затрудняющей начало общения неловкости, которую мог
почувствовать бюргер, входя в дом, отличающийся o'i его собственного,
где разница в интерьере ощущалась как нек^я граница
между беседующими.
В деревне и сам дом, и его внутреннее убранство не 5ыли предназначены
для социального представительства; индиг.идуальные
инновации в обществе, чья жизнь определялась коллективной
культурой, были почти немыслимы: крестьянин XVI-XVII вв. не
имел желания придать своему жилищу индивидуальные черты, это
могло быть истолковано как попытка отделения от коллектива.
Характерно, пишет автор статьи, что в крестьянскою доме как
бы присутствует природа. Инструменты, утварь, домашние животные
включают ее в домашнюю жизнь, и вся деятельность людей
в доме связана с аграрным контекстом. В любом помещении
дома есть что-то связанное с работой на природе. Это господство
природного (фактора было одним из тех моментов, что отчасти
уравнивали тогда социальные различия.
Изменения наступили в XVII в., когда в деревне стали строить,
по примеру городов, двухэтажные дома, что наглядно свидетельствовало
о более высоком, чем у других, социальном положении
хозяина. Первенствующее значение совместно переживаемого
природного опыта, отражавшееся в культуре жиллща, стало
исчезать. В XVIII и XIX вв. индивидуальность интерьера усиливается
и постепенно распространяется на весь дом.
Б.Мюллср-Виртманн. Драки. Насилие и честь в деревне
Автор статьи получил степень магистра за работу "Деревенская
жизнь в зеркале протоколов окружного суда". Главный его
источник - протоколы суда округа Штарнберг с конца XVII в.
по 1863 г., ежегодные отчеты суда и его переписка с правительственными
органами Баварии. Анализируя многочисленные столкновения
жителей деревни, кончавшиеся драками, автоэ выясняет
типичные случаи и формы конфликтов в деревне, объясняет механизмы
возникновения конфликтов и пути их разрешения.
Обравнивая судебные протоколы XVI и XVII вв., он прослеживает
изменения в поведении деревенских жителей и в ПОЕОДСНИИ судей,
рассматривает роль в конфликтах таких структур, как соседское
или семейное сообщество или же трактир.
"Кодекс чести", "игры чести" как важнейшая часчь ментальности
деревенского жителя XVII-XVIII вв. состапляк:т, по мнению
автора, источник и сущность всех конфликтов, о которых
идет речь в его исследовании. В деревне, где общение было особенно
тесным, постоянно ощущалась угроза чести и необходимость
ее поддерживать и защищать. Если кого-либо из жителей
деревни обозвали вором, мошенником или шлюхой, существовали
две возможности восстановить поруганную честь - обратиться
в суд и добиться формального снятия оскорбления или самому
стать судьей и отомстить немедленно. Чаще всего дело решалось
вторым способом, в пылу спора мысль об обращении в суд не возникала.
Если же противники все-таки оказывались пезед судьей,
то чаще всего они стояли перед ним уже в полном согласии. Ссора
улаживалась так же быстро, как и возникала.
Каково было типичное содержание и смысл консул иктов? Автор
анализирует один из них. Девушка жалуется в суд на своего
отца. Находясь в трактире, он ее оскорбил и ударил. Приступ его
гнева, по словам дочери, был вызван тем, что ее мачаха, сидевшая
тут же, припомнила, что падчерица не раз называла своего
отца мошенником и вором. Глава семейства на суде говорил, что
дочь оскорбляет и мачеху, и его самого. Девушка на суде упомянула,
что отец до сих пор не передал ей и брату завещание и напомнила,
что он обещал ей приданое. Однако, подчеркивает автор
статьи, документы показывают, что гораздо больше, чем упреками
насчет завещания и приданого, отец был зад('т оскорбительными
словами дочери. В фокус его сознания попало прежде
всего то. что затрагивало его честь. И у дочери на первом плане
явно защита собственной чести, а не забота о материальной стороне
дела.
Большинство деревенских конфликтов обнаруживает примерно
один и тот же механизм. Выясняется различие i; мнениях,
возникает спор, брошено обвинение (или в состоянии аффекта,
или хладнокровно, с провокационной целью), на которое оскорбленный
противник, ощущающий, что задета его честь, отвечает
рукоприкладством. Не соглашаясь с мнением Н.Элиаса, что в
Раннее Новое время господствующей формой коммуникации были
вербальные средства, автор статьи утверждает, чтэ в XVI в.
насилие было обычной составной частью жизни и воспринималось
столь же естественно, как изменение погоды, болезнь или
смерть, ("пор почти никогда не останавливался на вербальной стадии
и его продолжение в драке не казалось чем-то неординарным.
Когда пострадавший являлся в суд и требовал справедливости,
речь шла прежде всего о восстановлении поруганной чести:
главным пунктом обвинения всегда было словесное оскорбление,
насильственные физические действия неизменно оставались на
втором плане.
Применение насилия предопределялось характером деревенской
жизни. Крестьянину приходилось постоянно напрягать
мышцы, его повседневные дела предрасполагали тело к насилию,
насилие было как бы формой труда. Осуществление насилия и
его претерпевание входили в число неотрефлектпрованньтх способов
поведения. Били скотину, чтобы застанпть ее повернуться,
били женщину, чтобы указать ей ее место, били соседа, сказавшего
неверное слово, незнакомца, попавшегося на пути. Акт насилия
- не случайный результат приступа ярости, а закономерный
продукт существования мира, нашпигованного потенциальными
конфликтами, выработавшего правила поведения, разрешающие
насильственные действия. Вспыхивавшая в драке ярость
воспринималась как должное, и сама драка не становилась помехой
в дальнейших отношениях. Повседневный опыт указывал и
на собственную предрасположенность к неконтролируемым способам
поведения, поэтому забыть поведение соседа было' нетрудно.
Ссоры не рассматривались как нечто непреодолимое, о5щая солидарность
сохранялась.
Конфликты затухая.! так же быстро, как и разгорались. Ввиду
их множества и их "обыкновенности" незлопамятство обиженного
было необходш.юй предпосылкой дальнейшей совместной жизни
в деревне. Если бы каждый потерпевший настаивал на формальной
сатисфакции, внутренний порядок, обеспечивавший нормальное
течение жизни, стал бы немыслимым.
В XVIII в., как показывают протоколы Штарнбергского окружного
суда, появляется тенденция к разбору в суде даже мелких
стычек, простых перебранок. Налицо стремление властей навести
порядок и положить конец неконтролируемому поведению
подданных.
Но мотивации действий противников остаются прежними и
опираются на понятие чести. Демонстрация собственной особой
чести воспринимается как провокация, как скрытое покушение
на честь противника. Вот яркий пример. В 1721 г. в трактире
( рактир, K:IK и раньше, - "горячая точка" деревенских конфликтов)
старик, местный житель, и молодой крестьянин-мясник,
из другой деревни, вышли вместе помочиться. Счарик спросил
чужого, кто он и откуда. В ответе чужака старику почудилась
издевка и, вернувшись в помещение, он без церемоний удирил
того в лицо пивной кружкой. Через час мясник подошел к
старику, без единого слова ударил его стулом и выбгл ему :)уб.
Итак, старику оказалось довольно одного лишь подозрения в покушении
на его честь, чтобы перейти к насильственному действию,
и пошатнувшееся ощущение незапятнанной чест]- он вернул
себе ударом пивной кружки, заработав при этом ответный удар
стулом по голове.
Человек считал свою честь затронутой и тогда, когда некое
провокационное высказывание было адресовано всем окружающим.
Автор приводит пример из судебного дела 1721 '. Молодой
человек, в подпитии, ночью вышел из трактира. Как он сам показывал,
радость жизни переполняла его, и поэтому, почувство^"т-дг*
MI
=fe?^"
' v\4
вав, что кто-то здесь настроен против него, он сказал и пространство:
"Если кто-нибудь здесь думает, что он лучше ^еня, то он
такой-то и такой-то"(так в тексте судебного протокола). Один из
присутствовавших почувствовал себя задетым и бросился на заносчивого
парня. Вспыхнула драка, победил жизнерадостный молодой
человек, уверявший перед судом, что драться любят все.
Здесь драка впервые оценивается как развлечение. По видимому,
драку в деревне того времени действительно нельзя оценивать
только как проявление ненависти. Она могла, как показывает
вышеприведенный пример, выражать и перехлестывающее через
край жизнелюбие. Для выражения эмоций в сельской жизни возможности
были очень ограниченные, раскованность отдельного
человека часто вызывала неудовольствие окружающих. В этой
связи драки можно считать общепризнанными и ритуализированными
формами "раскрытия личности". В соседском сообществе
они играли роль вентиля в паровом котле и не угрожали общине
как целому, хотя, конечно, бывали случаи, когда они порождали
долгую вражду между семьями.
Особо автор статьи останавливается на драках, в которых участвовали
женщины. ^Кенщины в деревне, работавшие наравне с
мужчинами, использовали в поведении чисто мужские формы.
Они не останавливались перед насилием точно так же, как и
мужчины.
Итак, главным источником конфликтов в деревне б.э1ло тонкое
ощущение неписаных правил чести, связывавших деревенское сообщество
и определявших отношения между людьми.
Что касается отошений между окружным судом и жителями
деревни, то тут происходит как бы пересечение двух силовых полей:
необузданная сила жизненных проявлений деревенских жителей
с одной стороны и настойчивые попытки обуздать эту силу,
с другой.
Х.Эттснхубср. Шаривари в Баварии. Мж-бахский самосуд
1893 г.
Эттенхубер посвятила свое исследование происходившему в
1893 г. в юго-восточной Баварии, в местечке Мпгоах самосуду
шаривари, который она рассматривает как феномен народной
культуры^. Она использовала хранящиеся в баварских архивах
судебные протоколы, в особенности показания устроителей шаривари
и появившиеся в связи с этим печатные материалы. Происходивший
там самосуд - коллективный спектакль, разыгранный
с целью обличения и общественного наказания отдельных лиц.
Как считает автор, тут налицо не только противоречие, но и противоборство
с правовыми нормами, которые вводило государство.
Ритуал шаривари в Баварии в конце XIX в. не был чем-то новым.
В протоколах окружного суда в Мисбахе сохранились, на
пример, материалы об относящемся к 1766 г. собыгии, ко1да
группа молодых людей отправилась ночью к дому, где' жила девица
легкого поведения, и учинила там целый спект:]кль. Хохотали,
свистели, били стекла, ломали забор. Слышались и выстре.
лы. Кроме главной цели - наказания - этот самосуд имел и другую,
скрытую с^ункцню. Его устраивали холостые парни от 17 до
26 лет, для которых это был опыт усвоения социокультурных
правил и их применения на практике. Им как бы довеэялн общественный
контроль 31' поведением готовых к замужестну девушек.
Выраженная в шаривари деятельность деревенской (лощины
затрагивала больше всего семейную, домашнюю жи.п ь, а в ней
главным образом сексуальные отношения. Но с начала XIX в. деревенские
самосуды стали приобретать еще один оттенок. В них
начало явственно проступать противодействие - пусть косвенное
- усиливающейся регламентации со стороны государстпа.
В ночь на 8 октября 1893 г. в Мисбахе, центральном пункте
местной окружной администрации, услышали шум и выстрелы.
Это продолжалось 5 минут и было вступлением к спектаклю.
Один из собравшихся начал громко выкрикивать куллеты, высмеивавшие
и позорившие "обвиняемых" - столяра, священника,
королевского коммерции советника, окружного техника, типографа,
судью, крупного местного землевладельца-барсна, мелочного
торговца, крестьянина - всего десять человек. В конце каждого
куплета читающий обращался к публике с вопзосом: "1st
das wahr?" "Ja, walir ist es!" - скандировали в ответ ("Это правда?"
"Да, это правда"). Власти Мисбаха, получившие анонимное
предупреждение, подготовились и направили к холму, где собрались
участники шаривари, жандармов, вступивших в перестрелку
с "бунтовщиками".
Тщательно разработанная организация, предварите тьные тайные
совещания, заранее намеченные маршруты движ.ения групп
во главе с назначенными руководством командирами - все это,
по мнению Эттенхубер, с одной стороны напоминает крестьянские
восстания, с другой заимствовано в военных структурах и
связано с действием всеобщей воинской повинности. Участники
демонстрировали как будто бы готовность к конфронтации. Однако,
когда узнали, что идут жандармы, большинство разошлось. В
действительности, конфронтации не хотели; это была лишь игра
с властями, которую вели у них на глазах, но так, чтобы те не
захотели и не смогли ее подавить. О том, что это была игра, свидетельствуют
элементы праздничности: устроили фейерверк, гремела
музыка, продавали пиво. "Потеха", любопытствэ, но главное
- ощущение, что участие - дело чести и испытания храбрости
- таковы были мотивации участников.
Мисбахское шаривари отличалось от прежних своими масштабами.
Эти масштабы были обеспечены, между прочим, и тем, что
стихи, которые прежде просто выкрикивались, а затем передавались
из уст в уста, теперь были напечатаны. Это вывело Мисбахский
самосуд за рамки данной местности и за рамки (функции общественного
контроля за нравами в общине. Она теперь была дополнена
протестом против властей и стремлением защитить собственную
культуру. Это вытекает, утверждает автор статьи, из
анализа куплетов, звучавших в Мисбахе. В десяти куплетах содержались
обвинения и насмешки в адрес тринадцать лиц. Все
они мужчины (в XIX в. вообще среди жертв все меньше женщин).
Главные обвинения - нарушение правил сексу; льного поведения:
нарушение супружеской верности, кровосмепение; священника
обвиняли в нарушении целибата. Это традиционные обвинения.
Но, высказывая их, авторы куплетов особенно подчеркивали
существование - вопреки мнимой государственной монополии
на правосудие - собственного, независимого морального
правосудия деревенского сообщества.
Обвинения в нарушении нравственных правил часто служили
средством выражения враждебности, вызванной на деле совсем
иным. Они выражались в самой непристойной форме. Грубость
языка нарочито противопоставлялась уклончивой утонч
...Закладка в соц.сетях
