Жанр: История
История ментальностей, историческая антропология сборник стат
...сборника Томпсон рассматривает
английское общество XVIII в. в социокультурном аспекте,
обращая особое внимание на противостояние и вместе с
тем взаимосвязанность культуры образованных людей :i народной
культуры.
Все жаловались на беспорядки, но никто не видел и них угрозы
существующему общественному устройству. Рабочий желал
освободиться от непосредственных ежедневных унижений и был
готов к действиям, но "дальние контуры власти" и его собственное
положение в этой жизни представлялись ему столь же незыблемыми,
как земля и небо. Структуры власти и даже формы эксплуатации
казались ему естественными, что не исключало, конечно,
скрытого недовольства. Томпсон определяет этт как "менталитет
подчинения".
Унижения, которые испытывал трудящийся, не исходили непосредственно
от господ. Когда взвинчивались цены, народная
ярость направлялась не на землевладельцев, а на торговцев и
мельников. Джентри представлялся благодетелем. Присвоение
труда бедняков осуществлялось через арендаторов, через торговцев.
Самого хозяина рабочие видели редко. Управляющий освобождал
его от прямого общения с арендаторами, кучер - от случайных
встреч на дороге. Простых людей он видел только тогда, когда
они искали его покровительства и помощи. В этих случаях
выход джентри был поистине театральным. Пудреный парик,
пышная одежда, обдуманные патрицианские жесты и высокомерие
в облике и речи все было направлено на то, чтобы вызвать
почтение у плебса. Ритуал охоты, театральный стил), судебных
заседаний, поздний приход и ранний уход из церкви и особые
скамьи в ней - все это был "театр", предназначенный для поддержания
своего влияния. Участие в более долгих церемониях
свадьбах, крестинах, праздниках совершеннолетия, сопровождавшееся
пожертвованиями, похороны с раздачей милое' I"IHH нее
это тоже "театр" патернализма. Тема "театра" элиты ;:ак составной
части хорошо разработанной техники господства и "антитептра"
бедноты, предназначенного, с одной стороны, для защиты от
давления культуры джентри, а с другой - для сохранения взаимосвязи
с ней - одна из важнейших в статьях Томпсона.
Первоначальный смысл патернализма, предполагавший сердечное
участие господ в делах бедняков, непринужденность отношений
и прямые контакты, был очень далек от "театра" британских
"патрициев". Но простые люди воспринимали его всерьез.
Шоу были столь впечатляющими, что даже историки попадались
на удочку и рассуждали о патерналистской ответственности английской
аристократии, на которой якобы зижделась гся система
отношений в XVIII в. В действительности, считает Томпсон, почти
все представители аристократии, джентри и клира выполнение
своих патерналистских обязанностей перекладывали на подчиненных,
которые их не выполняли. Сами же они лишь демонстрировали
свою щедрость: зажаренный бык на празднике, призы
на спортивных состязаниях, щедрые подаяния, посещения
бедных, высказывания против перекупщиков. Все это были жесты,
не заслуживающие того, чтобы считать их 11рояв.'1"нпям11 ответственности.
Лишь одну общественную функцию джентри считали
собственной - отправление правосудия и поддержание порядка
во время кризисных ситуаций. Здесь они признавали, что
это их обязанность, но ведь за ней скрывалась забота с своей собственности
и своем положении в округе.
Был н "театр" властей. Предел их терпения регулярно и торжественно
демонстрировался публичными казнями и Лондоне,
разлагающимися трупами на виселицах вдоль улиц. Разработанный
в деталях ритуал публичной казни выполнял важ ную функцию
устрашающего примера, предназначенного для осуществления
контроля над обществом.
Однако, действенное патернплистское господство требу'.;т ш'
только светской, но и духовной власти, и здесь было самое слабое
место системы. Церковь в Англии XVTTI в. утрачивала силу и
влияние как альтернативная духовная к.""п"ть. Практически она
ею уже не являлась: многие пасторы были мировыми судьями и
служили тому же закону, что и джентри. Епископов ч ICTO назначали
по политическим соображениям, а молодые родственники
джентри становились пасторами и сохраняли жизненный стиль
своей прежней среды.
"Магическая" власть церкви и ее ритуалов над простолюдинами
еще существовала, но очень ослабела. Прежде, когда священники
находили возможность совмещения религиозных постулатов
с языческими или еретическими суевериями прихожан, они
соединяли народные праздники с церковными обрядами и тем самым
в какой-то степени их христианизировали. Это укрепляло
авторитет церкви. В XVI и XVII вв. пуритане принялись ломать
оковы идолопоклонства и суеверий, но тут же заменили их оковами
суровой дисциплины, которую простолюдины не принимали.
В результате в XVIII в. пуританизм стал ослабевать-.
Прежде всего церковь утратила власть над праздниками, а тем
самым над значительной частью плебейской культуры. В ритуальном
церковном календаре праздники концентрировались в месяцы
от Рождества до Пасхи. Этим двум главным церковным
праздникам прихожане еще отдавали дань. Но поскольку в жизни
простонародья многочисленные праздники и праздничные дела
переплетались с трудом, как переплетались в сельскохозяйственном
труде "работа" и "жизнь", народный календарь праздниKJB
совпадат с аграрным, и церковь, не участвовавшая во всем
этом, утрачивала связь с "эмоциональным календарем' бедняков.
Происходила секуляризация календаря, а вместе с ней секуляризация
стиля и функций праздников. Пуританские священники
жаловались, что праздники освящения храма оскверняют плясками,
травлей животных и всевозможными видами распутства.
Они пытались изгнать народный танец из церкви, а лавки мелочных
торговцев убрать с церковного двора. Но ничего не получалось.
Происходило заметное разделение культуры образованных людей
и плебейской культуры. Это выявлялось не только во время
уличных процессий, когда пели народные песни или несли соломенные
куклы, но и в более серьезных вещах. Вот, нагример, ритуал
"продажи женщин", распространенный в Англии среди простонародья
в XVIII и XIX вв. Муж сообщает жене о своем намерении
продать ее с аукциона на рынке. В назначенный день на
П1СЮ или на талию ей набрасывают веревку и ведут на место продажи.
Рядом идет аукционист, обычно ее муж. Происходят торги,
проданную женщину передают покупателю. Тут же, на рынке,
пили за здоровье молодых, и за выпивку обычно платил бывший
муж.
В статье "Этнология, антропология и социальная история"
Томпсон излагает результаты своего анализа трехсот случаев этого
экзотического ритуала. Он извлек сведения о нем из газетных
заметок и сочинений этнологов. Но это, говорит исследователь,
были сторонние наблюдатели, смотревшие на происходящее
"сверху" и по формальным атрибутам толковавшие его как "продажу
женщин". Все были потрясены тем, что такие варварские
акты происходят в цивилизованной Англии. Но если изучить документы
более вдумчиво и посмотреть на дело "снизу", выясняется
иной аспект происходившего. Этот ритуал был формой развода,
поскольку других форм народу не предлагалось. Почти в каждом
из известных историку случаев брак был фактически уже разорван,
и "продажа" представляла собой лишь открытое объявление
о случившемся. Покупатель знал об этом или даже был любовником
женщины. Разыгрываемый публично спектакль часто
был предназначен для того, чтобы скрыть позор мужа, теряющего
супругу.
Итак, на первый взгляд, варварство, женщина с варевкой на
шее на скотном рынке. Но анализ реальных отношений меняет
картину. Ритуал регулирует заранее согласованный обмен партнерами,
и это свидетельствует, с одной стороны, о признании
большей сексуальной свободы, с другой - о народной легитимации
развода, о самостоятельности народной культуры в решении
столь важного жизненного вопроса. Отвечая на вопрос священника,
собиравшего материал относительно продажи женщин, один
респондент воскликнул: "Боже мой. Ваша честь! Да можете спросить
любого, был ли этот брак хорошим, разумным и христианским,
и всякий Вам скажет, что не был". Уже в словах "Боже
мой. Ваша честь..." звучит покровительственный оттенок. И далее:
всякич человек знает, что правильно, а что нет, кроме, конечно,
священника, сквайра или его образованных дегей; ./побои
.чнает лучше, чем знает сам священник, что значит "христианский".
Так проявляется скептическое отношение простолюдинов
к церковным установлениям и уверенность в собственной правоте
(с. 278).
Ритуал "rough music", английский вариант шаривари, существовавший
в Англии до конца XIX в., который Томпсон подробно
описывает и aнaлизиpуeт'', мог быть в иных случаях устрашающим
и в высшей степени грубым. Он тоже свидетельствует о существовании
самостоятельной народной культуры, передающейся
в устной традиции. Это был, по выражению Томпсона, "социально-консервативный"
ритуал, защищавший обычай, опиравшийся
на существующий консенсус и апеллирующий не к разуму, а к
предрассудкам. К тому же "rough music" легитимировала агрессивность
молодежи, а юношество, говорит Томпсон, нс всегда является
протагонистом разума и сторонником перемен. Это была
реакция протеста против одной из самых болезненных форм отчуждения
в бюрократических обществах - отчуждения права. Г()
сударство отбирает у общества функцию управления и передаег
ее чиновникам. Тем, кто лишается этого привычного важного
права, нетрудно прийти к заключению, что с ними поступают несправедливо.
Ритуал "rough music" свидетельствовал о том, что
право отчуждено еще ie полностью; он также обнаруживал, что
принадлежность права народу, его неотчужденность вовсе не делает
его более толерантным; оно соответствует ценностной системе
народа.
Томпсон считает, что долгое существование в Англии самостоятельной,
живой плебейской культуры объяснялось слабостью
духовного авторитета церкви. Эта культура защищала плебс от
вмешательства джентри и духовенства. Поскольку простолюдин
не ориентируется на будущее, не видит в нем никакой прочности
и не планирует никакой карьеры, хватается за любую возможность
выживания, не заботясь о последствиях, это придает плебейской
культуре известное "легкомыслие". Во время бунтов это
проявлялось и в поведении толпы, действующей посгешно, сознавая,
что триумф будет недолгим.
Вместе с тем простолюдины понимали свою связь с джентри, и
джентри, приверженные традиционализму, относились к плебейской
культуре, по крайней мере в середине XVIII в., более или
менее доброжелательно. Господа опасались применять силу во
время бунтов и соблюдали осторожность, изыскивая меры, которые
не слишком отдалили бы бедноту. Та часть бедняков, которая
порой все еще объединялась под лозунгом "цер-:овь и король",
чувствовала, что, принимая милости богатых и -1ДЯ с ними
на компромисс, можно добиться ощутимых выгод. В известном
смысле господа и массы нуждались друг в друге, каждая сторона
разыгрывала свой "театр", определяя тем самым поведение другой
стороны.
В статье "Английское общество XVIII в. Классовая борьба в
отсутствие класса?", еще раз объясняя отношения между плебсом
и джентри, их отталкивание и их взаимосвязанность, Томпсон
прибегает к метафоре, вводя в исследование понятие общественного
"силового поля". Он напоминает школьный опыт на уроке
физики. Электрический поток магнетизирует железные опилки,
рассыпанные на плоской поверхности. Они начинают двигаться,
стремясь к двум противоположным полюсам, а те, что остались в
середине, располагаются так, словно их тянет либо к одному, либо
к другому полюсу. Так создается силовое поле. В английском
обществе XVIII в. на одном полюсе - массы, на другом - аристократия
и джентри. Между ними группы лиц академических профессий
и купцы. Магнитные линии влекут этих последних к господствующим
слоям, но иногда они прячутся за спиной народа,
участвуя в его акциях. Так намечается классовый конфликт, между
тем как классов еще нет.
Плебейская культура в Англии XVIII в. не была ни революционной,
ни предреволюционной, но она не была и "куль турой почтения".
Томпсон характеризует ее как "консерватизно-мятежную".
Мятеж совершается именем традиции и в защиту традиции.
Это акты сопротивления направленные против экономических
новаций или рационализирующих хозяйство методов. Плебс
воспринимает все это как новые формы эксплуатации, как отчуждение
прежних прав и разрушение привычных норм груда и отдыха.
Историк предлагает читателю проследить с точки зрения
плебейской культуры некоторые черты проявлений протеста в
Англии XVIII в.
Прежде всего, им свойственна анонимность. В сельской местности,
где всякое открытое сопротивление хозяевам тотчас может
повлечь за собой возмездие - отнимут жилище, работу, откажут
в аренде - производилось множество анонимных действий - анонимное
письмо с угрозой, убийство животного, кирпич, брошенный
в окно, ворота, снятые с петель, спуск воды в рыбном пруду
и т.д. Тот, кто днем усердно стягивал шапку с головы перед
сквайром, - демонстрация почтения диктовалась ОТЧАСТИ собственными
интересами, отчасти страхом или притворстг.ом и была
частью "театра бедноты" - ночью мог отравить его собаку или
пустить змею к фазанам.
Другая черта плебейской культуры, определявшая некоторые
действия во время бунта, тоже имеет отношение к "театру бедиоть'".
Совершенно так же, как господа напоминали о споем верховенстве
стилем одежды или манерой поведения, плебс напоминал
о себе "театром угроз". Публично сжигали соломенную куклу, вешали
на виселицу сапог, снимали с дома крыпт\. выбивали стекла.
В столице непопулярным министрам и популярным политикам
не нужно было изучать свой рейтинг, чтобы понять отношение
толпы. Первым в лицо выкрикивали непристойности, вторых
в случае триумфа несли по улице на руках.
Третья черта народных акций - скорые и прямы" действия
толпы. Если не удавалось добиться успеха сразу, она тут же о'гступала.
Нужно было немедленно сломать :)ту мельницу, запугать
этих торговцев, снять крышу с этого дома - и сделать это
быстро, пока не явились войска.
Господствующие силы и толпа нуждались друг в друге, разыгрывали
друг перед другом свой театр и проявляли взаимную умеренность.
На словах нетерпимые к поведению свободных рабочих.
особенно к их перемещениям, на практике господа проявляли
поразительную терпимость к передвижению волнующейся
толпы. Простолюдины сознавали, что господа, обосновывающие
свои претензии на власть не законом, а древним обычаем, вовсе
не стремятся отменить все плебейские обычаи и права. Это всегда
составляло фон символических выражений гегемонии или протеста.
Необузданность толпы была той ценой, которую аристократия
и джентри платили за то, чего они хотели в политике: не допустить
ограничения своего влияния и усиления кзролевской
власти. Конечно, они платили эту цену без всякой охоты. Слабость
государства не позволяла надеяться на скорую и решительную
помощь войск, появлявшихся всегда неохотно и с опозданием.
В стране еще не существовало единого господствующего класса,
готового взять под контроль жизнь страны. По мнению Томпсона,
XVIII-й век в Англии - это век классовой борьбы в отсутствие
класса.
К числу азбучных истин относится ныне то, что между 1300 и
1650 гг. в Европе коренным образом изменилось отношение к
времени. Начиная этими словами свою статью "Время, трудовая
дисциплина и промышленный капитализм", Томпсон почти тотчас
же ссылается на две статьи Ж,. Ле Гоффа, опубликованные в
1960 и 1963 гг." Заметим, однако, что реферируемая статья, во
многом напоминающая статью Ле Гоффа "О "церков-юм времени"
и "времени купцов"", построена исключительно ъя материале
английских источников, и проблему своей работ:з1 Томпсон
сформулировал так: почему в эпоху промышленного переворота в
Англии происходит переход от "природного", конкретного времени
к абстрактному, определяющему всю жизнь человека, и какова
роль этой перемены в формировании новой дисциплдны труда.
У примитивных народов время измеряется трудовыми процессами
и домашними работами. Пастух выгоняет скот н.) пастбище
и перемещает его, следя за временем по солнцу. На Мадагаскаре
время измеряют продолжительностью варки риса (около получаса)
или жарения кузнечика (одно мгновение). В Чили в 16-1" г.
землетрясение длилось столько времени, сколько требовалось для
того, чтобы дважды прочесть "Верую", а время варки яйца измерялось
громко прочитанным "Ave Maria". Но ведь ча-ы уже существовали.
Такое равнодушие к измерению времени ". помощью
часового механизма возможно только в общинах мелких крестьян,
или, например, рыбаков, где все зависит от ежедневных трудовых
заданий, от возникающих рабочих ситуаций и их связи с
природными ритмами. Для аграрных обществ способ исчисления
времени, ориентированный на трудовые занятия, наиболее эффективен.
Он сохраняет значение и для деревенского производства
и домашней промышленности. Здесь менее всего зиметно разделение
между "работой" и "жизнью", и такая ориентация во
времени понятнее, чем работа по часам. Все изменяется с появлением
наемного труда. Решающей становится цена времени, выраженная
в деньгах.
Не вполне ясно, насколько к началу промышленного перевороти
было распространено точное измерение времени го часовым
механизмам. Церковные и другие часы в общественгых местах
городов и торговых сел существовали уже в XIV в. К концу
XVI в. многие общины в Англии имели церковные часы. Но еще
в XVII в. во многих местах утром и вечером раздавался отмерявший
время звон церковного колокола и вообще знаком времени
служили звуки.
В XVII-XVIII вв. изготавливали все больше различных часов.
В этом деле рано возникло разделение труда, облегчавшее и удешевлявшее
массовое производство. Но в середине XVIII в. иметь
часы все еще было, по-видимому, привилегией сельского дворянина,
мастера, торговца, зажиточного крестьянина. Однако, к
концу XVIII в. это уже не предмет роскоши. В хижинах некоторых
сельскохозяйственных рабочих были дешевые деревянные
часы. Даже рабочий мог один-два раза в жизни, неожиданно получив
деньги, приобрести часы. Карманные часы были сберегательной
кассой маленького человека: в трудные времена их можно
было продать или заложить. В конце XIX в. двойная золотая
цепочка часов была непременной принадлежностью удачливого
профсоюзного лидера; шеф фирмы за 50 лет труда дазил своему
рабочему гравированные золотые часы.
Пока производство протекало на дому и в маленьких мастерских,
потребность в его синхронизации оставалась незначительной,
ориентировались на задание. Рабочий сам определял, сколько
часов в день ему нужно работать. Одновременно он мог заниматься
и чем-то иным. Оловянщики из Корнуолла нанимались
ловлей сардин, рабочие свинцовых рудников на севере возделывали
небольшие пашни. Высочайшая интенсивность труда сменялась
праздностью. Подобные ритмы и сегодня свойственны лицам
свободных профессий. Может быть, размышляет Томпсон, это и
есть естественный трудовой ритм человека?
1
^Ш
В условиях домашнего производства и мелких предприятий
понедельники были нерабочими днями. Этот порядок, идущий от
старого обычая мастеров по понедельникам собирать готовую работу
и раздавать новую, сохранялся в Англии в течение всего
XIX в. В опубликованном в 1903 г. сообщении одного "старого
горшечника" рассказывалось о том, что в середине XIX в. горшечники
все еще соблюдали "нерабочий понедельник", хотя уже
заключались годичные договоры и размер недельной заработной
платы зависел от выработки. Впрочем, для женщин и детей понедельник
был рабочим днем, хотя и более коротким, ^ем обычно
(дети готовили материал для квалифицированных горшечников).
Мужчины по понедельникам и вторникам пропивали заработанное
на прошедшей неделе; со среды по пятницу все работали по
15-16 часов. Автор заметок объяснял такой порядок отсутствием
механизации.
В первые десятилетия XIX в. труд не был регулярным еще и
из-за праздничных дней и ярмарок. Хотя еще в XVII ь. воскресенье
заменило отмечавшиеся раньше дни святых, народ упорно
придерживался прежних традиционных праздников.
Впервые о дисциплине рабочего времени говорится в относящемся
к 1700 г. своде правил железоделательного завода Кроули:
"Чтобы разоблачить леность и гнусность, наградить добрых и
усердных, устанавливается расписание и объявляется, что от
5 часов утра и до 8 вечера, или от 7 утра и до 10 вечера - это
15 часов. Из них вычитается 1,5 часа на завтрак, обед и т.д. Итого
получается 13,5 часов аккуратной работы. Не будет учитываться
время, проведенное в пивных или кафе; игры, сон, курение,
чтение газет, споры - все, что не касается работы" (с.50).
Надсмотрщику и привратнику предписывалось представлять контрольную
карту, на которой с точностью до минуты обозначается
время прихода и ухода рабочих. Так уже на пороге XVIII в. мы
вступаем на почву промышленного капитализма с его дисциплиной,
с контрольной картой, надсмотрщиками, доносчиками и наказаниями.
Некоторые мастера старались лишить рабочих возможности
следить за временем. По свидетельству одного современника, работавшего
на фабрике некоего мистера Брэда, летом там работали,
пока не стемнеет. Часы имели только мастер и его сын. У одного
рабочего были часы, но их у него отобрали и отдали на хранение
мастеру. Другой рабочий сообщал, что у них на фабрике
мастера утром и вечером передвигали стрелки на часах. Часто хозяева
старались сократить время обеденного перерыва, возвещая
его не вовремя. Однако, пишет Томпсон, постепенно рабочие научились
воспринимать время так, как его понимали работодатели,
Л-"^
-b-i.e^
^ЙЙ1,-1
и усвоили формулу "время - деньги". Первому поколению фабричных
рабочих вдалбливали в головы, что значит время; второе
поколение боролось за сокращение рабочего дня: третье аа оплату
сверхурочных часов.
Все это было давление извне. Но задолго до того, как ремесленник
смог приобрести карманные часы, Ричард Бак:'тер*' предложил
ему внутренний моральный хронометр. Его сочинение
"Напутствия христианам" содержит немало вариации на тему:
"Береги время". Каждую минуту следует ценить как драгоценный
дар и использовать ее для исполнения долга.
Призывы ценить время звучали не только из ус'" теологов.
Томпсон приводит слова Б.Франклина, с классическои ясностью
выразившего отношение к времени, свойственное человеку Нового
времени: "С тех пор как наше время измеряется единым способом
II золотой слиток дня разделен на часы, прилежные люди
всех профессий умеют использовать каждую минуту для своей
пользы. Но кто беззаботно растрачивает время, тот действительно
швыряется деньгами. Я вспоминаю одну женщину, которая понимала
цену времени. Ее муж был превосходным сапожником,
но он никогда не следил за тем, как бегут минуты. Напрасно пыталась
она внушить ему, что время - деньги... Однажды он сидел
с друзьями в трактире, и кто-то заметил, что пробило одиннадцать.
"Ну II что, - сказал он, - если мы сидим тут все вместе?"
Когда жена через мальчика передала ему, что пробило двенадцать,
он ответил: "Откажи ей, чтобы успокоилась, больше быть
не может!" Когда наступил 1 час, он сказал: "Она должна утешиться,
меньше тоже не может быть" (с.58). Это Франклин вспоминает
о Лондоне, где он после 1720 г. работал печатником. Он,
однако, никогда не следовал примеру своих коллег, огмечавших
нерабочий понедельник. Не удивительно, замечает "Томпсон, что
этот человек, сочинение которого послужило Максу доберу для
иллюстрации капиталистической этики, является уже представителем
нового мира.
Разделение труда, контроль, наказания, отсчет времени с помощью
удара колокола и по часам, денежное стимулирование,
проповеди, упразднение ярмарок и народных увеселений - все
это были меры, которые в конечном счете способствовали выраоотке
ноных рабочих привычек и новой дисциплины виемени. Но
нерегулярные рабочие ритмы сохранились и в XX в. и даже были
пнституционализированы, особенно в Лондоне и в больших гаванях.
Можно ли вообще утверждать, что с переходом к индустриальному
обществу произошло радикальное преобразование социальной
природы человека и его трудовых привычек?
^
В развивающихся странах и сегодня можно наблюдать неспособность
рабочих позитивно реагировать на введение в опредечен
ные рамки дисциплины. В Африке и с('йч.;и' стиль ж^зни таков,
что тяжелый и непрерывный труд в течение всего рабочего дня
невозможен. Развитому индустриальному общестт нрисуще
строгое отношение к времени и четкое разгр.шичение 'работы" и
"жизни". Человек этого общества энергичен, стремитсч к усовершенствованиям.
Дисциплинированность - одна из г.1жнейн]их
характеристик жителя развитой страны. Но это вовсе не значит,
что один стиль жизни лучше другого. Ценности не только приобретаются,
но и теряются.
"Брак по расчету" между пуританизмом и промышленным [капитализмом
не только придал новую ценность категории времени;
формула "время-деньги" прочно вошла в сознание челонска.
Пуританизм как необходимая составная часть трудового :)тоса
способствовал индустриализации и помог вырваться из хозяйственной
системы прошлого, с необходимостью предполагавшей
бедность. Но каково будущее? Ослабляющего человек i давления
бедности больше нет. И что же, будет ли ослабевать пуританское
понимание времени, покинет ли человека внутренняя тревога,
внутренняя необходимость постоянно помнить о том, что следует
рационально использовать время?
Если отношение к времени теряет оттенок чего-то тягостного,
давящего, то, может быть, нужно вновь учиться искусству жить,
утраченному в эпоху промышленного переворота? Учиться заполнять
пустые отрезки своих дней обогащающими и расслабляющими
личными и общественными отношениями? А можег быть стои.
разрушить искусственное разграничение "работы" и "жизни"?
Конечно, возвращение к прежней культуре невозможно. Но
для удовлетворения высокосинхронизированной и автоматизированной
промышленности и заполнения значительно расширяющегося
свободного времени человеку следует соединит" элементы
старой и новой культуры в новом синтезе, ориентированном не
на годовой цикл, но и не на рынок, а на потребности человека.
' АВТО]) рсфоратп 11ол1".!онплся сборником статен Э.П.Тгмнсоиа, п.чд.шно
...Закладка в соц.сетях
