Жанр: История
Национальные образы мира (Космо-Психо-Логос)
...ета, небытие
- значит, словно путешествие на тот свет со^Хожение
за три моря Афанасия Никитина. М. - Л.: Изд-во
АН СССР, 1958. - С. 23. При ссылках далее указывается лишь
страница.
вершил, в тридевятое царство, в тридесятое государство.
Сказочный обертон добавляется.
Хожение за три моря - да ко огню - вот путь
Никитина, ибо все ближе подступает к пеклу. Сначала
в "Баке, где огнь горить неугасимы" (с. 13) - снизу,
из нутра земли черное солнце выбивает огненным гейзером
нефти. А потом "в Гурмызе есть варное (от варить.
- Г.Г.) солнце, человека съжжеть" (с. 13). "И
тут есть Индейскаа страна, и люди ходять нагы все"
(с. 13).
Се - Космос открытого бытия как открытого моря.
В России ТЕЛО не имеет отношения к бытию, упрятано
от него в незначительность, зато возрастает значение
ЛИЦА - как единственного перешейка между человеком
и бытием. Южанин же обласкан и привечен солнцем
как он есть: и с голенями, с бедрами, с ягодицами
и грудями - это тоже как истинное чтить и развивать
должен. И тут развита культура членов тела: гимнастика
и атлетика в Элладе, танец в Индии, асаны созерцания
в хатха-йоге и позы соития в каме. Потому и
искусство там - не портрет и плоскостная живопись,
но скульптура, а "я" человека должно именоваться не
по лицу ("ЛИЧность"), но скорее - по фигуре: тело -
Целое.
"А ества же их плоха, и один съ-дним ни пиеть,
ни яст, ни с женою... а у всякого по горньцу... А ядять
иные, покрываются платом, чтобы никто не видел его"
(с. 19). Это чудно русаку, но для индусов общая трапеза
- это свальный грех. Рот - влагалище, еда -
животная операция. Лицо не отделено от тела и есть
продолжение живота, зада и чресел. Есть надо поодиночке
- как и справлять естественные надобности... И
хлебать из одной миски или из сковороды (как это за
столом в русской крестьянской семье) - то же, что
всем сразу в один горшок отливать или испражняться.
А в европейской общей трапезе еще и застольную
беседу ведут ("Пир" Платона, Симпозион!) умную -
о Боге, душе, идеях все теми же срамными губами,
загрязняют звук, дыхание-дух, слово, нечистыми устами
его произнося. Содом какой-то - в этой тотальности
и смешении всего и вся!
Итак, при открытости тела Бытию в Индии - удивительна
замкнутость людей, их отвернутость друг от
друга, что проявляется в одиночной еде, одиночных же
плясках (нет хоровых, парных и массовых, где все,
обнявшись за плечи иль пояса, пляшут), в одиночном
йогическом созерцании, а не в общей литургии в церкви.
В этих актах человек соединяется не с человеком
- и так, лишь через посредство общества, с Бытием;
но прямо, сразу, каждый принадлежит Бытию и
непосредственно с ним совокупляется. Значит, открытость
Бытию именно требует закрытости человеку, людям,
отделенности мужа от жены, касты от касты. Любовь
к дальним (понимание других существ: обезьян,
коров и т.д.) требует равнодушия к ближним - брату
моему по человечеству. И не так тут страдают от смертей
родных, как в христианских странах, где жизнь
понимается однократной. Младенец умер? Ну что ж:
значит, от прежнего рождения ему столько осталось
дожить до совершенства. Припомним тут Достоевскую
слезинку младенца, из-за которой вся будущая гармония
в тартарары летит.
Напротив, в северном Космосе России Бытие холодом
отталкивает людей от себя, заставляет их теплее
прижаться друг к другу под крышу дома и возле очага
("теплота любовей, дружб и семей" - Маяковский),
сплотиться в общину, в мир - и к Бытию относиться
через людскую солидарность.
"А ножа не держать, а лъжици не знають" (с. 19).
Инструменты - посредники и презервативы - вторгаются
в интимное дело соединения тела с Целым.
Они - как священники-пресвитеры или как представители
в парламенте, заместители - оттеснители меня
от Единого, самозваные передатчики-перехватчики. Это
все - установления Социума и Труда, его априорные
модели (как и в логике структуры силлогизма) влезают
в каждый контакт с Бытием и берут свою в нем десятину,
обрезание крайней плоти творят. Так что сначала
от Бытия поест априори Общество и Труд - в
лице своих инструментов: стандартных челюстей = ножей,
готовых зубов = вилок, искусственных губ = ложек,
а потом уже живой человек - в чувственном
опыте... Отчуждение...
Обратил внимание Афанасий и на четкое идеологическое
различие правой и левой рук и сторон в Индии:
"ядят все рукою правою, а левою не приимется ни за
что" (с, 19). Странно это русаку показалось, ибо в
России - какая разница: "правая, левая где сторона?
Улица, улица, ты, брат, пьяна!" И Черноногая у Гоголя
не знает, "где право, где лево". И много в России
левшей - работяг-мастеров. При братстве-соборности
и "мы" в круге церкви стороны не имеют значения.
Но ведь правое и левое, по пифагорейским парам,
соответствуют мужскому и женскому началам Бытия.
Их неразличение в России соответствует мешанине
мужского и женского тут, где мужик часто - баба, а
баба - "коня на скаку остановит". И вообще отсутствие
четких форм и различений: "человек - ни рыба
ни мясо", "Ни в городе Богдан, ни в селе Селифан".
Неопределенность функций - и в коллективизме производства
при советской власти: "Все сообща" - значит,
никто в отдельности не знает своего дела и ответственности
не несет. Все - спутано, и заплетаются
ноги и руки: "руко-водители" лезут между моими руками
и делом всяким...
В Индии ж поразительно четкое разделение функций
и образов жизни людей разных каст: не путаются
и не вмешиваются со своими принципами в чуткие. Даже
такой, казалось бы, по европейским и русским понятиям,
безусловно, положительный подвиг: когда
брахман вступает в битву и сражается, как витязь, поражая
противников, - осуждается в "Махабхарате":
"Как лесной пожар пожирает кучи сухой травы и соломы,
так истребляли стрелы Ашваттхамана" вражеских
воинов, В ярости вскричал тогда Юдхиштхира
(царь Пандавов), обращаясь к сыну Дроны: "О тигр
среди витязей (казалось бы, комплимент воину! Но в
том-то и дело, что брахману не пристало быть воином,
хотя и разлучшим, и для него этот эпитет - оскорбление.
- Г.Г.)... Покаяние и чтение Священного писания
- таковы обязанности брахмана. Только кшатрию
приличествует сгибать лук в битве. Ты - брахман только
по названию. О недостойнейший из брахманов, ты
увидишь, как я сломлю твою мощь и нанесу поражение
Кауравам"^. А в нашей системе ценностей, когда политрук-комиссар
рубит шашкою отменно - это слава
ему.
И обратный случай в "Бхагавадгите" - философской
части "Махабхараты", когда полководец Арджуна
вдруг задумался перед битвою, увидев в противоположном
стане своих родных, и другов детства, и свой^Махабхарата.
Литературное изложение... - М., 1968.
С. 136.
ственников, и наставников, кого он вот должен убивать,
- тогда бог Кришна во облике возничего разъяснил
ему дхарму кшатрия: ты воин - и должен сражаться
храбро и убивать; и не твое дело конечные
цели и причины - это в руках Абсолюта: может, Дроне
пора и лестно будет от рук ученика своего взойти
на Небо?
В европейской же традиции кшатрий-брахман -
просвещенный царь, философ на троне - идеал Государя,
начиная с Платона до идеолога-президента. И вся
история здесь тяготеет к слиянию духовной и светской
власти: католицизм, папство вмешивается в политику
государей, а в России вообще царь с Петра объявлен
главою синода. Еще более сращенность духовной идеологии
партии и государственной власти проявилась в
разных видах социализма в XX веке. Во всяком случае,
тут непрерывно вмешиваются в прерогативы одна другой
и нетерпимы к обособленному существованию Богова
и Кесарева, хотя Христос, возросший на Востоке
(хоть и Ближнем, но чутком к идеям дальней Индии),
это разделение предписал...
А в России - постоянно "смешение ремесел", о
чем еще Чацкий... У нас пироги печет сапожник, а
сапоги тачает пирожник, по басне Крылова. И сейчас
никак не могут разделить в аппарате власти партийные
и хозяйственные ^ функции у руководителей. Неразбериха
от этого. Но вся беда - от простора и богатства:
"Страна наша богата, порядку только нет" - такими
словами, в передаче поэта (Алексея Толстого), призвали
русские варягов княжити.
В Индии ж, где на пропорционально малой территории
страшно избыточная Жизнь и изобилие разнообразных
существ обитает, - только жесткое разделение
уровней, и варн, и каст, и сфер, и объектов, и
правил питания и позволяет всем существовать, не мешая
друг другу. Это дано в законах дхарм и карм. И
"лучше дурно исполненная своя дхарма, нежели хорошо
выполненная чужая", - набатно повторяется в
"Бхагавадгите". Также и "ащрамы" - полосы жизни
человека распределены четко: "брахмачарья", "домохозяин"
и его "артха", затем "санньясин" - отшельник;
исполнив житейский долг: народив детей и создав дом
^Писано в 1968 г. 23.Ш.93 г.
и хозяйство и поучаствовав в жизни общества, - человек
может все оставить и удалиться в леса на духовную
жизнь, и теперь вся память отрезана, и он -
иное существо. Нет, не нужно тождество личности,
единство "я": на одном своем веку человек - разносущностен.
И потому так важен ритуал: соблюдение внешних,
казалось бы, предписаний, не задумываясь даже о его
идейном смысле. "Смысл обряда - в его исполнении",
- как заявил у нас один священник интеллигенту-богоискателю,
полюбившему идеи христианства, но
не понимающему, зачем церковь и обряды...
Итак, в Индии правая рука совершает одни операции,
обслуживает свет и верх тела, а левая - низ,
нечистоты, грязь. И смешать их - все одно что кал в
рот внести... Потому и идея "неприкасаемости" там так
важна.
Взгляд Никитина чутко реагирует на особенности
одежды и пищи у "индеян". И это понятно: обычай
одежды есть отношение национального Космоса и человека
тут извне друг друга; обычай же пищи - проникновение
Космоса вовнутрь человека и их там химическое
соединение. Потому и то и другое: как одеваться
и что есть - подлежит религиозным установлениям,
ибо регулирует взаимные отношения меж человеком
и Бытием, их "ре-лигио" = "вос-соединение",
"А ядят брынец (рис. - Г.Г.), да кичири с маслом,
да травы розныя ядят" (с. 19). Значит - травоядные
существа. Мясо можно есть лишь "неприкасаемым", и
то не забитое животное, но падаль, так что эти касты
играют роль грифов, шакалов = чрев-очистителей, могильщиков,
трупы пожирающих, Телй неприкасаемого
есть готовый гроб, подстерегающий себе труп животного.
"А ясти же садятся, ини омывають рукы да и ногы,
да и рот пополаскывають" (с. 19). В России ж это
необязательно, ибо сам Космос - преимущественно
неорганический, Бытие, а не Жизнь и Природа: снег,
мороз губит жизнь, живую смертоносную гниль, микробов,
дезинфицирует пространство в течение полугода.
В Индии ж, где все Бытие - Жизнь, При-рода,
кишит микро- и макроорганизмами и где благосклонная
природа кругом предлагает готовую пищу и тепло, так
что не уходит много сил на жилье и добычу пищи в
труде, - зато столько же сил, сколько у северянина
327
уходит на возжизние себя (дом, тепло, дрова, огонь,
очаг - еда: охота, рыбная ловля, земледелие...), т.е. на
загрязнение Бытия Жизнию, - уходит в Индии на
ОЧИЩЕНИЕ себя, на оборону от избыточно наваливающейся
Жизни, которая и себя предлагает мне в пожирание,
но одновременно и меня пожирает (червячки
остатков пищи съедают зубы, микробы - кожу, внутренности).
В Азии ведь - очаги всех мировых эпидемий:
оспы, гриппа, чумы, холеры, как там - очаги
переселения народов (избыточной людской жизненности)
и мировых религий.
Да, это важнейший для Индии принцип - очищение,
т.е. труд отвержения от себя избытков, прибавочного
продукта... Потому индус столько же времени тратит
на религию и духоочистительные операции, сколько
европеец - на Труд. И если в Европе Время - измеритель
стоимости товара труда, то в Индии работают
над отталкиванием времени, над выработкой анти-Времени,
константы Бытия. И созерцание есть He-время;
медитация и транс = вечность, в нее себя погружение.
Итак, воздержание от труда есть Труд Индии, заповеданный
ей ее Бытием через склад национального
Космоса. Потому высшая каста - брахманы - бедные,
питающиеся подачками и сбором колосьев с убранного
поля: они бедные, но чистейшие, в отличие от вайшьев
и тем более - неприкасаемых, которым можно даже
мясо жрать и кто могут быть богаты, толсты и жирны,
как навозные мухи...
Едят руками, а у инструментальных народов рука
хватает ложку, вилку и нож; и рука тут жмет и моет
руку, тогда как в Индии приветствие - не рукопожатие,
которое слишком интимно, как соитие, - но дистанционное:
прижатие рук ко груди и поклон - опять
отсоединение человека от человека; в Европе же -
социальность, общение, а в России - соборность, мирсход.
Оттого лозунг: "свобода, равенство и братство" -
в Индии не созвучен Космосу, где средь кошения существ
прожить можно, если четко соблюдать герметические
перегородки, свой особый уровень и не зариться
на чужой: тогда мне хватит пищи, ибо ее и даром
не ест существо другого уровня и касты-породы, варны-цвета.
Если же все набросимся делить одно - в
равенстве - и обнимутся тут миллионы в братстве (о
чем мечтают Шиллер - Бетховен: "Ода к Радости" -
т.е. образовать круг людей и взаимопомощь в обороне
от недостаточно жизненного Космоса), - тогда все
передушат и передавят друг друга в отвратительно-неразличенном
месиве тел и глоток - как змеи в яме.
Но это касается и индийского Логоса: в логике тончайше
разработана КЛАССИФИКАЦИЯ понятий, терминов,
уровней; так же и в буддизме - ступени совершенствования:
и что запрещено начинающему, разрешается
на следующей ступени; а архату и бодхисаттве
вообще снимаются все запреты, ибо настолько просветлено
у такого естество-существо, что все, что бы
он ни сделал, - превосходно, свято (даже преступление,
с точки зрения низших уровней), - но не претендует
быть общей нормой и образцом, есть не тип,
а частный случай. А на высшей ступени снимаются все
различения, столь существенные на предыдущих уровнях
существ, и в логике Нагарджуны Сансара - одно
и то же, что Нирвана.
Вот Никитин удивляется, что в Индии "жонкы" "ходят
брюхаты, дети родять на всякый год, а детей у
них много" (с. 13). В женско-брачном отношении в
Индии опять же парадокс: с одной стороны, дхармы
девушки, невесты, жены тончайше разработаны (см,
"Законы Ману"), и ритуал сложнейший выбора невесты,
и требование чистоты строжайшее и до, и в браке.
А с другой стороны, брахман (!) Ватсьяяна пишет "Кама-сутру",
Книгу наслаждения, где систематически изложены
способы прелюбодеяния, приемы отбивания
мужей и жен и как жить гетере: отделываться от обедневшего
любовника, завоевывать богатого; и какие 64
искусства любви должны знать наслаждающиеся. Очевидно,
здесь общий индийский принцип ТЕРПИМОСТИ
К РАЗНОМУ действует. Существо должно строжайше
блюсти присущую его уровню дхарму; но если
оно каким-либо нарушением соскочило со своей стези -
ну что ж, трагедии из этого не строится: значит, попал
ты теперь на уровень других существ, которые ведь
живут же, значит, тоже угодны Бытию, только у них
уже другая дхарма. И брахманка, согрешив замужеством
с человеком низшей касты или став вдовой, уже
может стать изысканной гетерой, которую за честь
принять считают в домах молодых брахманов или во
дворце, и она уже должна не дхарму брахманки, но
законы камы, изыски наслаждения совершенно знать
и осуществлять.
В Европе же и в России, где существование и законы
маловариантны ("закон исключенного третьего"!),
если что не так: девица обесчещена, жена во блуде
пащенка прижила - то позор, стыд, ярость, месть и
трагедия для дома и детей незаконных. В Индии ж не
только "третье" не исключается, но "девятнадцатое" и
"шестьдесят седьмое" - и нет тоталитаризма двоичности
в рассуждениях. Недаром и количества там признаков
- свободные: 4, 8, 5, 16 и т.д.
На индийские религии и храмы Никитин смотрит
через призму ислама: этот ближе к христианству, ибо -
единобожие, а индийцы для него - язычники, веруют
в идола Бута (от "Будда"), помещая его в "бутхане"
(буквально "дом идола", по-персидски). Имеется в виду
не Будда и буддизм, которые ко времени Никитина
вытеснены из Индии индуизмом, а, вероятнее всего,
Шива и другие боги. Русский купец полюбопытствовал
совершить паломничество в Парват. "А съезждаются
все нагы, только на гузне плат; а жонкы все нагы,
толко на гузне фота... да на шиях жемчюг, много яхонтов,
да на руках обручи да перстьни златы" (с. 19),
Вот дивно: голы, а в драгоценных каменьях; бедные
индусы и ныне нищенствуют, а украшения носят. Что
бы это значило: груди и "сором" не считают нужным
прикрывать, а шею, руки покрывают камнем, золотом?
Это все - красота, блестит, огнится, огонь притягивает
и изрыгает; и это в индийском Космосе огне-воды (а
жемчуг, бусинка, бисер, изумруд - то все "огне-вода":
металл плавится от огня в каплю) есть не роскошь, а
необходимость - сии амулеты-огнеотводы на себя навешивать
- так же, как в русском Космосе холодного
"белого света" и "матери-сырой земли", средь "родимых
сторонок", человек одеждой имитирует пласты,
слои, стороны пространства: перед, зад, верх, низ -
щиты-плоскости на себе развешивает от ветров, дождей,
снегов: кафтан, юбка, сарафан, передник; драгоценности
же, подвески - излишества. Тут то же
соотношение, что и в пище: пряности в Индии - хлеб
насущный, необходимость, тогда как на Руси они -
приправа, факультативны.
Россия - ровень-гладень, где ветер гуляет и Покров
плоский наметнут. А в распирающем жизненной
капельностью и животной формностью Космосе Индии
плоскость словно не имеет права на существование:
она или пузырится выпуклостями, или источается. Так,
в храмах Индии нет плоских стен (которые как раз
производят могуче-монументальное впечатление, лапидарные,
в церквах Северной Руси - Покрова на Нерли,
например), а все изрезаны, источены муравьиной
резьбой по камню, в чем индусы действовали как бы
по природно-насекомому инстинкту, который червям не
велит допустить существование ровной поверхности
где бы то ни было, а велит источить ее, сделать вогнуто-бугристой.
Соответственны типу пространства и животные. Никитин,
торговец конями, недовольно замечает: "Во Индейской
же земли кони ся у них не родят, в их земли
родятся волы да буйволы, на тех же ездять и товар
иное возять, все делають" (с. 14). Ну да: конь - вихрьветер.
Он - равнина, поверхность, даль, путь и скорость,
быстрота, выигрыш времени - т.е. идеи, чуждые
индийскому мировоззрению. Зато здесь органичны медлительные
волы и коровы - объемы и формы, в которых
земля пучится вверх и в бока, что и присуще
космосу Индии.
Вывод Никитина: "А на Руськую землю товара нет"
(с. 16)- взаимонепересекаемы космосы, и непереходимы,
и непереводимы. А Монтескье это объяснит;
"При чрезмерной разнице в климате потребность в обмене
продуктами совсем уничтожается" (О духе законов,
кн. 21, гл. IV).
Русский - житель степи и леса - плоскости и
растительных вертикалей. Крестьянство (христианство)
растительной символикой думает. В Индии же преобладает
животная символика. Люди там бреются: "У бутханы
бреются старыя жонкы и девки, а бреють на
собе все волосы и бороды, и головы" (с. 18). Бреясь,
человек снимает растительность свою и подчеркивает
свою животность: отрекается от веры растительного
царства (к которому он причастен стволом своей вертикали)
и поступает на поклон к Жизни (= Животу,
по-славянски), упражняя изгиб, хищно-кошачью гибкость,
изворотливость и угодливость. Ясно, что бритый -
лучший царедворец и слуга "чего изволите?", чем бородатый-растительный,
который прям и кряжист, как
дуб. Потому столь катастрофально было то заголение,
что проделал с русскими людьми Петр Первый, одев
их в чулки с подвязками, камзолы и обрив. Проделав
такое, ясно, что цивилизацию и города тут же городить
потребно стало: такого ж на мороз не пустишь, а надо
ему Питербурх построить и в приемную на ожидание
милостей посадить: а на ветру и морозе в лесу да степи
такому делать нечего. Там как раз волоса нужны, чтоб
мороз да ветер запутать, обвести вокруг носа да пальца.
Так что Петр, заголив и обрив нацию, сжег попятные
корабли и обрек ее на "только вперед!" - в цивилизацию
как теплый дом-город каменный (Петр -
камень, по-гречески); и с Петра каменные дома в России
стали строить, отрекаясь от дерева и леса,
Так что бороду воистину "предорогая и презолотая" -
ценность во Космосе лесов да морозов. И напротив,
верные служаки бюрократо-государевы - по фамилии:
Безбородов, Безбородько (Пугачева Безбородов брал,
а с ним Белобородов-старообрядец, верно, был). Потому
в клетках государственного аппарата способнее бритым
и лысым по ступеням гибко вверх прыгать. И революцию
делали волосатые, а управляют и плоды едят
- бритые.
Итак, в России человек ощущает более интимное
сродство, родню по Космосу видит в растении: лесе,
дереве, траве - и с этим сравнения в русской литературе
о жизни и смерти человека: "И дни мои, как
злак сечет" (Державин), "Мгновенной жатвой поколенья"
(Пушкин), "Человек живет, что трава растет"
(Горький, "На дне"). Здесь без зазрения совести едят
мясо животных, ибо они - более дальняя родня, и
существование здесь протекает не как жизнь (живот),
но как растение, прозябание. В Индии же, где человек
видит ближайшую родню в животных, - употребляют
травы (чему Никитин дивится) и народ - вегетарианец.
Я долго домогался выяснить: ну а аскет, отшельник,
санньясин, который уже близок к озарению, - ему
нельзя даже воды неосторожно испить, ибо червячка
проглотить может, нельзя шевельнуться, ибо паучка
раздавить может, - так уж он-то не чувствует ли ответственности
перед деревом, травой, цветком - как
тоже ведь жизнью? Нет: индийский круговорот существования
и путь кармы не распространяется на растения,
и нет запрета их поедать, и в лозу иль розу
никто в ином рождении не воплощается, тогда как в
змею, птицу, муху - пожалуйста. Жизнь здесь не есть
растение, тогда как русский мыслитель это соединит
и напишет "Жизнь Растения" (Тимирязев). В России и
в Европе множество преданий, как по смерти влюбленных
из их могилы растут два деревца и сплетаются
ветвями. А в Индии как - есть ли, часто ли такое?
Потому и боги здесь не растительны - по облику
и идее, как Христос = зерно, умирающий и воскресающий
бог земледелия-крестьянства: и весь он - ветвь
и ствол заросший, и притчи его растительно-земледельческие:
о зерне, виноградаре, таланте: и распят на древе,
и увековечен как схема дерева: крест - ствол и
руки - ветви. А если в Индии и родился Будда, кто
получил озарение под мировым древом Бодхи, так не
укоренился здесь, а оттеснен в иные космоса: Тибет,
Китай, Япония - менее животные. В Индии ж его
вытеснили животные боги индуизма, зооморфные по
своим обликам и ипостасям: "Другое человек, а нос
слонов; третье человек, а виденье обезьанино; в четвертые
человек, а образом лютаго зверя, являлся им
все с хвостом" (с. 18),
III. ФРАНЦУЗСКИЙ ОБРАЗ ИНДИИ
Его элементы находим в трактате Монтескье "О духе
законов". Хотя он получал сведения об Индии из
вторых-третьих рук, да ведь и сам географ Страбон -
так же. А то, что нам важно: чему и как удивляются
одни народы в других, - так даже в более прочищенном
виде выступает: освобожденным от эмпирии частных
восприятий (как вон у Никитина - что попалось
на глаза, фиксирует; а не попалось - может, более
важное..,).
Так вот, Монтескье в "О духе законов", труде неспешном
(плод двадцати лет чтения и размышления),
сравнивая обычаи и установления разных народов, много
раз обращается к Индии. Французу из Бытия что
видно? Где размещается его наблюдательный пункт?
Франция - это прежде всего общественная жизнь,
социальное рондо и в нем вращение людей, как частиц
в Декартовых вихрях. Культ быстрого и новенького:
новости, новеллы, моды, "свет", политика, перемены,
история, эволюция, революция, погоня за счастьем,
любовь-тщеславие. Раг-aitre пуще etre: "казаться"
- важнее, чем "быть". В то же время ум-остроумие,
блеск на людях, при дамах - "шерше ля фамм" и "се
ля ви"".
Я дал набор плоских общих мест, но для начала
и они сработают: помогают понять, что Индия для
Франции не просто противоположное, но запредельное
нечто: асоциальность ее, "общительность" людей
не с себе подобными, но с Бытием, недвижность уклада,
отсутствие "я", ненастаивание на нем, нет битвы
за жизнь и погони за счастьем, но независтливое
приятие своей дхармы-участи - все это трудно понятно
Жюльену Сорелю, для коего вся ценность -
признание обществом: что-то значить в Социуме и в
глазах женщины.
И у Монтескье - слегка высокомерная и ироническая
подача Индии ее законов - в его трактате. Ну
да: понятных ему ценностей он там не находит, а собственные
ценности Индии: метафизика, самоудовлетворенность,
духовное растворение, несжигаемость огнем
социальности и истории - ему невдомек. В законы
Духа (Вед и шастр) он не вникает, а общественных
договоров не находит: законодательство в Индии не
юридично, а религиозно.
Какая-то несовместимость тканей - меж Францией
и Индией. Зато роден Китай - с его конфуцианским
восценением общественного человека, регулировкой
его поведения, с развитым законодательством
и исторической наукой. Здесь Общество - посредник
отношений человека с Небом ("Император" =
"сын Неба"), как и во Франции ("король-солнце");
даже руссоизм (аналог даосизму китайскому), культ
"естественного человека" - это вполне социальная
утопия и плод развитости городской жизни. Очень
почтительно Монтескье о китайских обычаях пишет и
их продумывает.
"Избирательное сродство" существует между Индией
и Германией: духовное заглубление, философские
ценности, индогерманское языкознание и культурология...
Но об этом - позже.
В Книге Четырнадцатой Монтескье рассуждает "О
законах в их отношении к свойствам климата" - как
природной СРЕДЫ (важная категория французского
Логоса - milieu) общественного устройства. Меж ними
- прямое перетекание, влияние, lien, liaison - связи
разного рода (в том числе и "опасные"...), но не
стена и пропасть, как для германца, кому тут проблема
трансцензуса и гносеологии предстоит. Природное читается
французом Монтескье как п
...Закладка в соц.сетях
