Жанр: История
Национальные образы мира (Космо-Психо-Логос)
...пособно
ни защищаться, ни помочь себе... А то, что по
мере приобретения знаний пишется в душе того, кто
учился, оно способно защитить самое себя, умеет говорить
с кем следует, умеет и промолчать... Такие
занятия, по-моему, станут еще лучше, если овладеть
искусством собеседования: встретив подходящую душу,
такой человек со знанием дела насаждает и сеет
в ней речи, полезные и самому сеятелю, ибо они не
бесплодны, в них есть семя, которое родит новые речи
в душах других людей..."^
А особенно боялся я духа всякой фиксации - в
форме протокола ли, магнитофона ли, так как это могло
окостенить мысль, лишить беседу непринужденности.
И жанр сократических бесед был бы убит. А им
мы дорожили более всего. Так прошли три беседы. На
следующий день после третьей, проснувшись, я понял,
что хоть для отдачи отчета самому себе - чт6 я понял,
насколько со вчера стал умнее, - стоило б восстановить
ход беседы. И я записал, что припомнил.
Подумал я было о том, чтобы и каждому участнику
после беседы записывать, что он говорил, и так вместе
сложить книгу. Но тут опасность была в том, что каждый
стал бы радеть не об общем мышлении, а чтоб
самому больше и умнее сказать, и явилась бы натянутость.
Так что решил я ничего не менять в беседах и
записывать постфактум - сам для себя: может, когда
кому и пригодится. Такое записывание и Сократ одобрял:
"...Ради развлечения он засеет сады письменности
и станет писать: ведь он, когда пишет, накапливает
запас воспоминаний для себя самого на то время, когда
'Платон. Избранные диалоги. - М.: Художественная
литература, 1965. - С. 248-251.
наступит возраст забвения, да и для всякого, кто пойдет
по тем же следам: к тому же он сможет полюбоваться
их нежными ростками"^.
Так я и записывал: лихорадочно быстро, что успевал
припомнить, опуская подробности, заботясь о географии
самого мышления в ходе беседы - русло и извивы
его реки на карту нанесть. И поскольку писал я и
припоминал я, мой голос в записи занял непомерно
большое место, заглушая голоса собеседников: не хватило
мне и времени, и художественной памяти, чтоб
любовно восстановить речи участников в их характерах
и характерности. Так что получился в итоге суховатый
пересказ, где беседа чуть ли не целиком переплавилась
в монолог.
Открыв эти записи сейчас, почти через два года после
бесед, я понял, что даже в таком суховатом монологическом
пересказе беседы эти общелюбопытны. Оттого
и рискую предлагать их на общий глаз, ум и суд.
Читателю стоило б быть снисходительным к некоторым
заносам мысли, гипотезам, фантазиям, ибо в возможности
прибегать к ним - прелесть живого умозрения:
мысли и слова надо воспринимать отчасти как
голоса персонажей в художественном произведении,
видя в них образ мысли, а не однозначный тезис автора.
Так же не придирчивым стоило бы быть читателю
и к некоторым возможным неточностям в моей передаче
фактов из быта разных народов, которые упоминали
участники бесед.
Не записана здесь последняя беседа "О национальном
Эросе".
Присовокупляю к беседам несколько своих рассуждений,
исполненных в таком же жанре - толкования
национальных предметов, обычаев.
Большинство участников наших бесед принадлежало
к представителям восточных народов, и потому разговор
чаще всего шел о вариантах восточных видений мира.
Участники ж наших бесед - вот они:
Мурат Ауэзов - казах, Ораз Дурдыев - туркмен,
Борис Гургулиа - абхаз, Константин Цвинария - абхаз,
Джура Бако-заде - таджик, Альгис Бучис - ли^П
л а т о н. Избранные диалоги. - М.: Художественная
литература, 1965. -С. 251.
товец, Белецкий - молдаванин, Михаил Чиремпей -
буковинец.
Это постоянные. Иногда приходили: Болатхан Тайжанов
- казах, девушка-калмычка, латыш-эстетик и
иные.
Я с ними говорил об этом предприятии издания^, и
они против оглашения наших бесед не возражают. Правда,
я не смог выверить с ними точность моей передачи
высказываний собеседников, поэтому, если что не так,
заранее прошу у них прощения, и вся вина - на мне, а
им лишь моя признательность за пиры духовные.
Попробую восстановить мое вводное слово на первой
беседе.
"Исходим мы из следующих предпосылок: каждый
народ видит мир особым образом. Зависит это от того
участка мирового бытия, который достался, доверен на
жизнь каждому народу: от особого сочетания первостихий
- земли, воды, воздуха, огня, - которое отлилось
и в составе человека (этническом и духовном),
и в быту, и в слове. История народы меняет, сближает,
перемешивает, однако работает она на добротном, сложившемся
тысячелетиями национальном субстрате, и
все изменения суть именно его изменения. Оттого и
история народов своеобразна, и особы в ней извивы
и сочетания общей миру цивилизации и исконно выросшей
у народа каждого культуры.
Все это, допустим, так. Но как установить особенность
каждого народа в видении мира? Для этого
надо научиться читать книгу бытия каждого народа,
которая написана на его земле: в горах иль равнинах,
в небе - северное сияние иль убивающий, огненный
столб Шивы, - в воздухе, в воде, в вещах быта, в
языке, в музыке и тд. Я недаром просил вас к первому
занятию почитать Гиппократа, книгу его "О воздухах,
водах и местностях", на которую меня надоумил Бахтин
в книге о Рабле. Там как раз прекрасно выводится
характер, нрав народов в зависимости от сочетания
стихий, где он произрастает, как порода растения,
- и, главное, дан прецедент духовно-философского
толкования, казалось бы, только природных явлений.
АН нет: нет просто природы как вещества,
она вся сочится смыслами и переливает их в состав
^Удастся - почти через тридцать лет. - 27.Х.94 г.
человека, истекая уже его мыслями. Помните у Тютчева:
Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик -
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык...
Но не это трудность - подозревать смысл в существах
природы, в вещах обихода. Трудность - научиться
их читать конкретно. Маркс говорил, что в предметах,
созданных трудом человека и окружающих его,
застыла книга человеческой психологии. Так вот: надо
выработать искусство и умение читать эту книгу, и
каждую вещь обихода, и инструменты труда - что они
нам глаголют, какое стихотворение из них шелестит?
Мы и будем заниматься толкованиями - природы, вещей:
уяснять, что они нам говорят.
Для этого восстановим в правах древний жанр умозрения.
Людям-то искусства - художникам, поэтам -
к нему позволено прибегать - мол, какой с них спрос:
воображение, вымысел, фантазия - все это несерьезно
и не претендует на истину! Но вершине истины все
равно, как мы до нее добираемся: по уступам и стенкам
горы научно двигаясь и видя только эту гору, или на
вертолете умозрения взлетая и имея возможность
обозреть контекст этого утеса среди долины ровныя,
иль горы в системе Тянь-Шаня. Так что, да будет нам
почтенен ковер-самолет умозрения и отнесемся к нему
всерьез: то не блажь, но инструмент откровения истины
в ее общих очертаниях, а там уж подведите научный
аппарат опытов, доказательств.
Наш предмет - национальный Космос в древнем
смысле - как строй мира, миропорядок: как каждый народ
из единого мирового бытия, которое выступает в начале
как хаос, творит по-своему особый Космос. В каждом
Космосе складывается и особый Логос - национальное
миропонимание, логика. Это - самое тонкое,
до чего нам добраться и постигнуть. Уловимо оно еле. На
верхних этажах духа: поэзия, литература - запутаешься,
не разберешь, где свое, а где уж заемное - переработанное.
Потому нельзя нам начать прямо рассматривать
национальный Логос, а нужно его пуповину с национальным
Космосом восстановить. Последний нам не сам
по себе интересен (как его описывают науки о природе:
география, биология, антропология), но натурфилософски:
именно в его перерастании в национальный Логос,
национальный склад мышления. Так что наш предмет -
национальный Космо-логос.
Нам надо начать работу с рассмотрения и толкования
нижних этажей национальных Космо-логосов: природа,
быт, дом, одежда, пища - как из них источаются,
как бы сами собой наружу просятся определенные
миросозерцательные мысли - каждому у своего
народа уловить их, прочитать и нам доложить. А мы
будем сопоставлять, и в итоге прояснятся каждому и
всем его народа особенности - как реализованные
возможности и вариант бытия мира как целого.
Еще и потому нам следует работать на низовом, так
сказать, этнографическом, уровне, что этот язык вещей
всем очевиден и понятен, тогда как займись мы сразу
поэзией - тут надо язык знать, историю, произведения,
что другим непонятно, неизвестно, и время уйдет
на осведомительство и просветительство, а не на мышление.
Так когда-нибудь и до верхних, собственно духовных
этажей национального Космо-логоса доберемся.
На первую беседу предлагаю: "Низ национального
Космоса". Это - земля, поверхность, ее склад, воды,
реки, леса или степи, горы и к какому направлению
умов такой склад бытия предрасполагает".
Была эта беседа. Потом еще одна: в ней, в частности,
о национальных болезнях говорилось - как о типичных
для данного Космоса аномалиях, то есть что в
нем особенно ложь (нездоровье в плане Логоса уже -
ложь, а в плане морали - зло), и это по-своему оттеняло
нормальный Космос, его невоспаленный строй,
истинное в нем бытие.
Беседа третья
ДОМ
20.1.67 г.
Собеседники - шестеро: Ауэзов Мурат - казах,
Костя - абхаз, Борис - абхаз, Джура - таджик,
Белецкий - молдаванин и я.
Пока ждали - может, еще кто придет, Мурат заговорил:
- А вот цвета: в русском мире, очевидно, красный
- главный положительный: "красная девица",
"красное солнышко", красный = красивый. А у нас в
Казахстане - белый: белый человек, белое лицо -
хороший человек.
- И у нас в Абхазии - белый.
- А в Китае в театре маска белого цвета - отрицательный
персонаж.
Я. А я думал, что России присущ белый цвет, и
проглядел, что "красный" - нарицательное слово для
"красивый". Но что здесь раньше: "красивый" или
"красный"? Если "красивый" - то и при слове "красный"
бесцветная хорошесть имеется в виду: ведь красный
- цвет крови и огня, а нутро в России стыдливо
спрятано^.
...Видно, больше никого не будет, а подойдут -
включатся...
Рассудим сегодня о доме - так наметили. Дом -
макет мироздания, национальный Космос в миниатюре.
Здесь земля (пол), небо (крыша), страны света
(стены) и т.д. Как мир (природа) - храм, дом Бога,
так дом - храм человека; человек творит дом, как
Бог мир - по своему образу и подобию. Как в нашем
теле заключена душа и просвечивает сквозь тело,
так дом - тело на нас; человек во плоти - как
душа в доме.
Устройство жилища, с одной стороны, есть отпечаток,
отражение Космоса: дом строится как схема того,
что человек видит вокруг, так что по дому можно изучать
воззрение народа на мир - как он его понимает.
А с другой стороны, дом не готовым берется, а строится
и есть выражение нутра человека, невидимого устройства
его души, проекция сокровенного микрокосмоса.
Значит, дом - обоюдопосредник, как бинокль:
оборотим его на грандиозный мир вокруг - и он предстанет
в уменьшении, доступным и обозримым для нас.
Обратим его внутрь - оно, невидимое "я", выступит
в проявлении (как на светочувствительной пластинке)
и увеличении.
Итак, рассудим о доме, обращая внимание на вещество
(из чего: камень, дерево и т.д.) и форму.
Ну, начнем с горцев. Давайте.
^ Кстати, о цветах: еще на первой беседе туркмен Ораз говорил,
что в туркменском языке - одно слово для обозначения
синего и зеленого.
Костя (абхаз) описывает: Конус, плетенный из рододендронов
- теплый ведь климат, - чтоб продувался
дом. На зиму обмазывается глиной. Пол земляной.
Очаг в центре, дым - в отверстие вверху, в центре...
- А как же в дождь?
- А над отверстием поднята крышечка, так что тяга
под ней - в стороны.
Я. А! это как ноздри. Ведь нос - тоже двускатная
крыша, конек над нашей тягой, оберегает ее от залива.
Вообще, дом - это голова. Ведь голова в нас -
стяжение, макет всего тела: а дом уже тело выражает,
как оно обобщено и абстрагировано в устройстве головы.
Недаром в "Руслане и Людмиле" Голова - как
дом, а русская изба и есть голова под шлемом.
В доме вход - рот. Двери - губы: где раскрыты,
где сжаты. Окна - глаза.
Костя (абхаз). Окон у нас нет, но сквозь щели в
плетеных стенах видно.
Я. Это как поры в теле: через них свет-огонь проходит,
но еще не сконцентрировался в глазе-солнце.
Точнее, там, где нет окон - здесь и в юрте, - рот
и глаз совпадают. Это как доглазые животные - кишечно-полостные
с одним универсальным, синкретическим
отверстием. Или как младенец родившийся - сосет,
а еще не видит. То, что пол - земляной, тоже о
втельности земляной говорит.
Вообще тенденция жилища какова? Первое жилье -
пещера (пещерные люди), то есть рот, зев земли, ее
полураскрытая утроба. Пещерные люди - в пазухе
земли, как детеныш кенгуру в сумке. Это еще утробный
период человечества и по жилью. Когда человек
рождается, он выходит голым на Божий свет, на открытое
пространство. То же самое и собственно человеческая
история, и жизнь начинается с того момента,
когда человек рискнул выйти на открытое ристалище.
И тут же узрел, что он наг и гол. Ведь новорожденное
животное сразу одето шкурой и может ходить. А человек
гол и кожей нежен, и как ему надо добавлять
к себе шкуру - одежду, так и второй слой шкуры -
дом строить, и именно строить. Как первая одежда -
фиговый листок, так первый дом - плоскость (накидка)
крыши (из листьев ли, камня на подпорках, шкуры
ли растянутой). Хотя здесь уже различия наступают -
от чего больше оберегаться: от верха (дождя и солнца)
или бока (ветров). Юрта оберегает больше с боков, а
39
вверху - отверстие, А в Африке главное - покров,
уберечься от палящего солнца, а бока открыты, стен
почти нет.
Общая тенденция жилища - вознесение, вавилонский
столп - как нынешний городской дом, где человек
не на земле, а на голове человека стоит. Притом
есть соответствие между позой человека и устройством
дома. У избы пол поднят над землей, стоит на
камнях, есть и подпол - и недаром здесь человек не
на полу, а на скамье или на стуле сидит. А юрта соответствует
сидячей позе кочевников - верхом прямо
на земле. Всякая одноэтажность - село от слова
"сесть" (на землю). Город начинается с двухэтажности:
с отрывом от земли человека-Антея, и возникает мир
искусственных ценностей, цивилизации, к чему и огород
городить затеяли.
Борис (абхаз). Это верно про пещеры. Но и у нас
в Грузии были пещерные города -и не в первобытности,
а и в Х веке, когда расцвет цивилизации и уже
христианство. Это, верно, от врагов в горе рыли пещеры,
связанные переходами: там и церкви.
Я. Да, но здесь важно направление труда: если
человек равнины строит стены, одевает веществом
пустоты, то жителю гор надо добыть пустоту, полость,
а земля и так уже человеческой вертикалью
поднята. Если там город вверх городится над землей,
то здесь город - в утробе земли.
- В Индии тоже пещерные города - "Пещера тысячи
будд"...
- А еще на равнине от врагов добавляется ров
перед стенами.
- Ну да - усиливается вертикаль: вверху - через
воздвижение земли, внизу - через опускание пустоты.
Вообще такой пещерный город напоминает муравейник,
а город воздвигаемый - улей.
Борис (абхаз). Самые древние жилища у нас -
дольмены: большой камень - на двух других.
Я. Это пещера, но уже воспроизведенная, повторенная
- построенный рот.
Ауэзов. Вот я хотел...
Я. Ну да, давайте перейдем к другим типам жилища
- богаче будет сравнение, а потом опять к
горскому жилью вернемся.
Ауэзов. Юрта круглая...
Я. А изба четырехугольная, и "не красна изба углами,
а красна пирогами", и есть в ней "красный угол":
кстати, почему святилище в углу, а не в центре или
на фасаде? Раз святилище, значит - "Свет невечерний"
- не нуждается в окнах, как ум - светоч под
тьмой черепа - не нуждается в глазах.
Но это - в сторону. Итак, юрта - круглая, и кочевник
- круглоголов, а северянин, славянин - с более
квадратной, угольной головой.
Ауэзов. Юрта круглая, видимо, от равномерной открытости
пространства во все стороны и необходимости
быть готовым к нападению с любой стороны. Строится
так. Нижний ряд перекрещивающихся жердей
идет вертикально, как стены, следующий ряд образует
скос, и вверху еще скос.
Я. Ага! В России в избе две грани: стены-щеки и
череп-крыша. Здесь три грани: ближе к шару не только
по сторонам, но и вверху.
Ауэзов (рисует). Юрта покрывается кошмой: войлок
из животного.
Я. Значит, кочевник в юрте - как в шкуре животного,
как в его сумке, за пазухой у своего стада,
Ауэзов. Окон нет. Один вход с пологом.
- Что бы это значило, что окон нет?
Ауэзов. Это, верно, от степи: там ландшафт не дифференцирован,
зато каждый звук разносится далеко,
так что из юрты ориентируются по слуху. Если кто
скачет - и по содроганию земли слышно.
Я. Значит, связаны друг с другом сидячая восточная
поза и безоконность - усиливается восприятие колебаний
земли (прямо туловищем) и воздуха - как у
слепых и даже как глухие слышат телом.
Ауэзов. Даже обычай такой: за пятьдесят шагов от
юрты спешиться, а то стук копыт становится невыносимым
для слуха.
- Вообще, кому слух, а кому зрение нужны? Птицам
зрение - на что им слух: они в открытом пространстве,
где свет и воздух; а слух нужен кому?..
- Да тем, кто в лесах или в густой, мелко дифференцированной
местности.
- Ну да, где воздух заполнен воздвигшейся разнообразной
землей - чтобы в ее дебрях не затеряться.
Костя (абхаз). Притча у нас есть: плыли лебедьзоркий
и бобер-слепой, но с острым слухом - по
извилистой реке. Лебедь за поворотом не увидел охотника
и был убит, а бобер заранее услышал его и нырнул
под воду.
Ауэзов. Так вот, в юрте при нападении врага все
члены семьи имеют в бою четко определенные функции:
и дети, и старики.
Вообще интересна тактика кочевников в бою. Когда
они нападают на строй оседлого врага, они налетают
волнами: пускают стрелы, а сами тут же врассыпную,
в стороны.
Я. Лучами-радиусами, как шар юрты.
Ауэзов. Вслед вторая волна налетает и тоже рассыпается:
заходят с тыла. Я удивился, когда котел
под Сталинградом назвали новшеством военной стратегии.
Кочевники именно так, в котлы, и брали противников.
Я. А! Теперь понятно, почему татаро-монголы били
русских и всех оседлых в открытом поле. Земледельцы
малоподвижны, угловаты (ср. углы избы и всесторонность
юрты); когда лицом к лицу - сильны, но кочевники
ускользают, вьются вьюном, надо на все стороны
поворачиваться - и тут у земледельцев, привыкших к
четким различениям переда-зада и сторон в пространстве,
голова идет кругом, они теряют ориентировку -
как в игре, когда, завязав глаза, раскручивают человека
и он должен восстановить направление. Значит, то, что
земледельцы глазаты (у них окна), а кочевники - слухаты,
проявляется при кругообращении: глаз привык и
приучает человека к сторонам света, дает одностороннюю
ориентацию - только спереди, а слух - круговую
оборону развивает. Земледельцы - прямосторонни.
Значит, кругообращение, повороты головы для слуха
ничего не значат: в любой момент при остановке
слух находит направление в пространстве, а глаз теряется:
ему сначала надо восстановить, где раньше, вначале,
был зад и перед, что к чему. А пока земледельцы
сообразят, кочевники, спутывая их ориентацию, нападая
спереди, и сзади, и с боков, быстро бьют неповоротливых
и неуклюжих земледельцев, прежде чем те
успевают очухаться. И характерно, что на Куликовом
поле русские победили Мамая, применив именно татаро-монгольскую
тактику: заманив на себя и ударив из
засады в бок им, а те, татары, уже от долгого оседания
на Руси, земледельчески окостенели и утратили свою
кочевую суть времен Чингисхана и Батыя.
При такой круговой ориентировке в пространстве и
тактике боя, очевидно, для кочевников не имеет нравственного
различия, убит ли спереди или стрела в спину
вошла - то, что так важно для земледельческих народов.
Борис (абхаз). А у нас - позор, если сзади убит.
Верно, это с нашей оседлостью связано.
Костя (абхаз). Черт возьми! Вот до чего дойти можно,
исходя всего лишь из устройства дома.
Я. Но в бою какую цель преследуют: занять место
или людей истребить?
Ауэзов. Конечно, война кочевников направлена на
истребление или полонение живой силы.
Я. Ну да, а земледельцу важно просто оттеснить:
грудью или плечом (как русский народ при нашествиях
на Россию). А для кочевника важно живое тело, а не
земля или растение, - и враг видится как животное,
как тело; а его дома, город, земля, посев - это все
не имеет значения. Недаром курганы из черепов насыпал
Тимур-кочевник.
Ауэзов. Вот еще важно, что у кочевников нет двора.
Борис (абхаз). А у нас двор большой, и в нем очень
дифференцированное, членораздельное пространство...
Я. Как дом - макет мироздания, так двор - модель
вселенной, пространства.
Борис (абхаз). У нас дом так строится. Два здания:
рабочее (там и едят) и второе - спальня.
Ауэзов. Интересно поселение узбеков: когда кочевники
перешли к оседлости - словно по контрасту, -
совсем огородились от мира. Вы были в Ташкенте в
старом городе? Там на улицу - глухие стены, ни одного
окна.
Джура (таджик). И у нас окна на улицу не выводят,
а лишь во двор: чтобы женщин не видели и они на
чужих не смотрели.
Я. Но это же опять юрта - только навечно поставленная.
Ведь в юрте тоже окон нет, вовне она не направлена,
а все - внутрь себя. Отсюда и глухие дувалы
и всяческое разнообразие во внутренних дворах
у узбеков и таджиков.
Интересно, что русские окна - чтоб глазеть на
улицу, по сторонам, выражают любопытство - как
экстравертность духовного пространства в человеке:
направленность вовне, выход из себя.
Костя (абхаз). И у нас "дом - моя крепость" (так,
кажется англичане говорят?). И могилы, родовые склепы
внутри двора.
Борис (абхаз). Вот недавно у нас один умер; перед
смертью построил дом, а наследников не имел. Так
его, по настоянию родных, в центре дома, под полом
похоронили - и дом ему стал как мавзолей.
Ауэзов. Да, а вот в Китае национальная проблема:
кладбища - на лучших землях; и новая власть решила
снести - так со всего Китая старухи легли на могилы
- и пришлось отменить.
Я. Вообще тип захоронений очень важен. Вот Борис
говорит, что двор строился с расчетом на прием
гостей - на свадьбу или похороны, - и тут же
склепы. Это значит: дом (Космос) построен для прибытка,
прибавления к бытию, к расширению - и к
сужению, к выделению из себя.
Ауэзов. Наши захоронения - курганы. Разбросаны
по степи. На них - каменная баба.
Я. Но как же узнают своих?
Ауэзов. Кочевья - это уходы и возвращения, значит,
те же места проходят. Но вообще, если другие
народы в войнах могут осквернять могилы друг друга,
то у кочевников этого нет: уважают курганы и тех
мест, где враги.
Я. Ну да: может, там и мои предки зарыты - откуда
я знаю? Ведь и мы там некогда кочевали.
Ауэзов. Интересно, что вот это уважение вообще к
могилам, неразличение вражеских и своих - сопряжено
с тем, что особого культа мертвых у кочевников
нет: умирает - и к нему теряется интерес, словно к
нам уже отношения не имеет.
Борис (абхаз). А у нас чтут могилы, и, если кто
хочет прекратить кровную месть, он ложится спать у
могилы предков своего врага - значит, к корню вражды
восходит и ее отменяет. Это замечают - и мирятся.
Костя (абхаз). А другой способ прекращения кровной
мести: поцеловать грудь матери врага - и стать
молочными братьями.
Я. В захоронениях у оседлых народов чтится
именно этот мертвый - мой предок: род, значит,
дифференцирован на личности. У кочевников чтятся
вообще мертвые: нет меж них личностной дифференциации
- значит, и меж живых она неразвита. Но
все же, раз у кочевников нет стойких мест погребения,
память о мертвых должна как-то переноситься с
собой - как и их жилье, юрта и вообще все свое
носят с собой. Может, от умерших остаются какиенибудь
вещи?
Ауэзов. Да, точно, вещи умершего распределяют и
сразу носят.
Я. Значит, память о нем не сосредоточивается на нем
самом - как в погребении, не выделяется в особый
предмет, а распределяется, дробится меж живыми -
как тело Господне при причастии.
Ауэзов. И издавна старики в каждом роду содержат
родословную книжечку, где арабскими буквами заносят
всю последовательность колен, И часто старики
разных родов встречаются и выясняют степени родства.
Так что вот она - переносная память, как и эпос
"Манас", сказительство...
Я. Но это мы все о захоронениях, то есть в землю -
в утробу - возвращениях. А ведь есть и сжигание трупов,
Что это значит?
Молдаванин Белецкий. В Индии прах развеивают
над Гангом или просто в воздухе.
Я. Постойте, да и греки гомеровские - гекатомбы
на кострах - трупы сжигали. Значит: восприемниками
уходящей жизни становятся огонь и воздух,
они особенно насыщаются жизнью. Недаром это мировая
душа - Брахман, атман, прана - жизненная
сила, и у йогов техника дыхания - как род мышления
разработана...
Ну, сегодня прервемся.
В следующий раз продолжим о жилье - о внутренности
теперь: что там значат части дома и вещи. И
одежда - как дом на человеке,
Нам не хватает собеседников - знатока русского
быта и индуса. Еще бы африканца и западноевропейца.
Как бы найти?..
Беседа четвертая
ДОМ
(внутренность)
27.1.67 г.
Ауэзов. Юрта - пола нет: войлок, ковры, одеяла,
подушки - в приданое.
Я. Значит, и снизу, и сверху, и с боков кочевник - в
шкуре животного, животным окружен.
Ораз (туркмен). Чувалы подвешивают к жердям тесемками,
чтобы перевозить.
Я. Как шкафы и комоды. Только, если у земледельцев
предметы стоят так, что низ - фундамент,
то здесь - опора сверху. То же и очаг: котел висит
или на тагане - провисает.
Обратим внимание, как дифференцирован низ! Разные
ковры, подушки. У земледельца низ - нейтрален,
пол - не разрисовывается, разнообразие - на стенах,
возвышено. А здесь подушки - как мягкие внутренние
ткани нашего тела: пленки, мышцы; ковры слизью обволакивают.
У земледельца всё более жестко - к телу не ластится,
как кошка, тело содержится в суровости и спартанстве
(стул, стол - поза угловата, как и изба - углы, да
стул); коч
...Закладка в соц.сетях
