Национальные образы мира (Космо-Психо-Логос)

Гачев Г.
Национальные образы мира.
Космо-Психо-Логос.
М., 1995.
480 с.
ОТ АВТОРА
Все хорошее в жизни я испытал: любовь, приро
ду, культуру, свободу творчества... - только вот ми
ра не видел, а сильно манило. Но кто ездил-то у
нас? Товарищи ответственные, а я - человек само
чинный и вольнодумец ("неуправляемый", как сказал
директор одного моего института). И во удовлетворе
ние этой потребности видеть свет и разные страны,
представить иные типы жизни и мысли - принялся
я исследовать и описывать НАЦИОНАЛЬНЫЕ ОБРА
ЗЫ МИРА. Это мой способ путешествовать: умом и
воображением. На год, другой я погружаюсь в ту
или иную страну: окружив себя книгами о ее приро
де, истории, религии, кухне; язык, литературу и нау
ку ее изучаю, музыку слушаю, живопись, кино, те
атр глазею - в итоге этого проникновения выраба
тывается некая картина сего мира, и я пишу очеред
ной национальный портрет.
Занимался я этим делом с увлечением уж почти 30
лет - на свой страх и риск, заранее отрекшись от
печати (тема-то запретна была: не подкармливаю ли на
ционализм?), в полной зато свободе мысли, воображе
ния и слова, и полное свое удовольствие в процессе
работы над сим трудом поимел. И вот целое собрание
сочинений на эту тему накопилось: томов шестнадцать.
Описаны следующие образы мира (перечисляю в хро
нологической последовательности написания): русский,
болгарский, киргизский, эллинским, индийский, герман
ский, итальянский, французский, английский, амери
канский, эстонский, еврейский, китайский, грузинский,
литовский, польский, казахский, азербайджанский,
Космос ислама...
В последние годы вдруг национальная проблема
вспыхнула - и мои интеллектуальные головоломки на
эти темы понадобились людям: даже во избежание фи
зических головоломок полезны быть могут. Вышла первоя
книга "Национальные образы мира" (Советский пи
сатель, 1988) - и мгновенно исчезла. И когда-то мне
удастся издать всю эту многотомную серию?.. Вот по
чему имеет смысл предложить книгу, где объяснить
свой метод, представить разные аспекты проблемы и
дать сжатое описание некоторых национальных моде
лей миропонимания, своего рода "дайджесты". Таково
назначение настоящей книги. Она именно - калейдо
скоп, "Ноев ковчег", где от каждого мира помалу и
от каждой темы и метилы дано вкусить.
Мое главное понятие: Космо-Психа-Логос, что зна
чит: тип местной природы, характер человека и нацио
нальный ум находятся во взаимном соответствии и до
полнительности. Труд и Культура в ходе истории воспол
няют то, что не дано стране от природы. КОСМОСОФИЯ
- так бы я обозначил свой подход. Ею исследует
ся мудрость Природы: те идеи и цели, на которые она
наводит свой народ. Ибо народ-горец имеет иные ориен
тиры, чем народ-мореход или степняк-кочевник. Горы,
море, степь, лес предрасполагают к особого род? по
строениям в мировоззрении и даже в логике.
Как посреднический между Материей и Духом "ме
таязык" я принимаю древний натурфилософский язык
ЧЕТЫРЕХ СТИХИЙ: "земля", "вода", "воз-дух",
"огонь". Он (этот язык), казалось бы, преодоленный
научным развитием, обретает ныне новое звучание в
связи с проблемой экологии, с необходимостью счи
таться с природой и понимать ее как смысл и язык,
читать ее текст и завет нам. Национальные картины
мира, что я пытаюсь реконструировать, не могут обой
тись без образного мышления, которым я широко поль
зуюсь наряду с рационалистическим.

Естественно, что такой преоборот Бытия и сдвиг
понятий не мог совершаться в нашем оказененном язы
ке, в том числе и научном, с его требованием "одно
значности" и проч. Привычно линейный ум тут будет
на каждом шагу спотыкаться, испытывать сопромат
странного сочетания слов, неологизма, инверсии; драз
нить будет смешение высокого с низким, стилистиче
ская "какофония". "Ту же мысль да не так бы мол
вить!" - захочет таковой пай-мальчик, отличничек пра
вильного мышления, меня откорректировать. Да в томто
и суть, что НЕ ТА же то будет мысль, если иначе
молвить! Как сказать = как увидеть. Освежать видение
мира и понятия нельзя, не свежуя язык.
И еще я - жанровый преступник и нарушаю гра
ницы разделения труда: в одном часто ходе мысли ас
социирую образ поэта и понятие физики и т.п. Как-то
в годы "застоя" на семинаре у Ел. Ник. Турбина на
филфаке МГУ докладывал я его студентам про "Космос
Достоевского" и посетовал:
- Раньше меня не печатали за идеи, что находили
крамольными, а теперь за форму, жанр и стиль: "не
научно!" - говорят.
- А это одно и то же и одни и те же люди! -
объяснил мне мудрый Турбин. - Только раньше они
за чистоту идеологии, а нынче за строгость научной
формы, стилистами-эстетами обернулись, адептами чи
стого вкуса... Но лишь бы - не пущать!..
Под какой же эгидой нынешние "перестроечники"
запреты расставлять станут? - вот в чем вопрос сего
дня и его злобы...
В последние годы я получил возможность съездить
в некоторые из стран, чьи национальные образы мира
описывал. Конечно, я получил массу впечатлений и уз
нал множество новых фактов, однако основные кон
цепции, что были выработаны дедукцией воображения
в Эросе угадывания, подтвердились.
Национальный калейдоскопа - это, конечно, забав
но, весело. Однако сверхзадачей в исследовании мно
жества образов мира, вариантов миропонимания явля
ется докопаться до Единого (в роскошестве и щедрости
его многообразий), почуять, взвидеть Абсолют.
22 ноября 1989
*Таковым предполагалось название этой книги, когда писа
лось предисловие. - 27.Х.94.
Час^ь пе^ал
Национальные образы мира
Для бодрствующих существует единый и
всеобщий Космос (из спящих же каждый
отвращается в свой собственный).
Гераклит (фр. 95)
Сначала - несколько тезисов (в жанре "Ц^У НА ВЫ").
1, Проблема касается Целого. Оно постижимо лишь
совместными усилиями рассудочного и образного мышления,
и потому работа здесь идет "мыслеобразами".
2. Исследование одушевлено пафосом интернационализма
и равноправия: в оркестре мировой культуры
каждая национальная целостность дорога всем другим
и своим уникальным тембром, и гармонией со всеми.
3. Каждый народ видит Единое устроение Бытия
(интернациональное) в особой проекции, которую я называнию
"национальным образом мира". Это - вариант
инварианта (единой мировой цивилизации, единого исторического
процесса).

4. Всякая национальная целостность есть КосмоПсихо-Логос,
то есть единство национальной природы,
склада психики и мышления.
5. Природа каждой страны есть текст, исполнена
смыслов, сокрытых в Матери-и. Народ = супруг Природины
(Природы + Родины). В ходе труда за время
Истории он разгадывает зов и завет Природы и создает
Культуру, которая есть чадородие их семейной жизни.
6. Природа и Культура находятся в диалоге: и в
тождестве, и в дополнительности: Общество и История
призваны восполнить то, чего не даровано стране от
природы^. С этой точки зрения национальное - и позади
и впереди и Пушкин более разветвленно и совершенно
русский, чем князь Игорь.
^Одни и те же слова (космос, природа, история, культура...)
выступают то как имена нарицательные, то как собственные (в
роли символа, олицетворения, как субъекты) и потому пишутся
то со строчной, то с прописной буквы. - 21.03.94.
7. Национальное (как и этнос, и язык) подвержено
социальным, классовым дифференциям, растяжениям и
расколам ("две культуры в каждой национальной культуре"),
но это - проблема второго этапа и высшего
пилотажа; сперва же нужно выяснить, чтб может стать
раскалываемо.
8. Национальный образ мира сказывается в пантеонах,
космогониях, просвечивает в наборе основных
архетипов-символов в искусстве. Ближайший к нам
путь - анализ национальной образности литературы и
рассмотрение чрез нее всей толщи культуры, включая
и естествознание - как тексты научной литературы.
О национальных "особенностях", о национальном
"своеобразии" давно и много мыслилось во человечестве.
Для первобытных народов "люди" - это их племя,
остальные же племена - это "нелюди", "природа". Человек,
с одной стороны, отличает себя от природы, животных,
а с другой - от себе подобных. У других -
"все не как у людей". Для эллинов остальные народы -
"варвары". "Немец" = "немой", "не мы" тут слышится.
"Мы" - всегда ближайшая мерка и эталон "человека"
вообще.
С развитием народонаселения Земли и учащением
контактов начинается работа сравнивания. В ее ходе
вытесывается как образ других народов, так и свой
собственный. Национальное самосознание неотделимо
от работы познания других народов. Своя мерка умаляется,
видится уже не как всеобщая, а особенная,
подобно тому как герой Горького, попав на "дно",
убеждается: "все - люди, все - человеки". Познание
учит терпимости, расширяет кругозор.
Особенно остро задача национального понимания
встала в XX веке. Тут парадокс: с одной стороны, народы
мира максимально сближаются по образу жизни,
быту, производству, культуре, а с другой - обостряется
национальная чувствительность. Странно? Но уж
по истории развития национальных чувств видно, что
дело не в резкости различий, а в частоте контактов:
будь одни о трех ногах, а другие - как лунно-машинные
марсиане, если они ни разу не встречались, то и
не знают о других и о своих особенностях. Но даже
близнецы в семье - как резко различные индивидуальности
чувствуются.
Так что единый диалектический процесс ассимиляции-диссимиляции
народов и национальных культур
идет и в наше время.

Задача познания национальных особенностей трояко
важна: и практически, для взаимопонимания народов
при контактах: для самопознания народа: что есть "я"
в отличие от "другого"; наконец, теоретически: что есть
"мы", человек вообще, по истине и существу, и что
ему подлинно нужно, то есть через варианты - познать
Инвариант. Он не дан нам в прямом опыте, а
даны конкретные народы, так что добираться до него
приходится косвенным путем.
И человечество - целостность, и народ - целостность.
Каждый видит всю Вселенную, материальные и
духовные в ней явления, но в особом аспекте, повороте.
Возникает спектр национальных пониманий мира
и представлений о "человеке вообще". Логика, философия
исходят из точки О и дедуцируют части Единого
Целого, "атрибуты" "субстанции". Но эта точка О нам
не дана. Она невольно сдвигается и сливается у каждого
народа со своим центром. Уразумение этого факта
и было для меня исходным - я наткнулся на проблему
национальных логик: что даже великая немецкая классическая
философия, претендующая на универсальность
мирообъяснения, локальна и носит отпечаток германского
образа мира. И стал я искать определителей
его.
Итак, начал я с утонченнейших духовных явлений:
стал сравнивать философские и художественные системы,
национальные стили в поэзии - и ничего достоверно
уловить не мог: чувствуется некий "русский
дух", "немецкий дух" - пахнет, а уловить ясные отличия,
тем более выразить в словах и терминах - не
удается.
И тут стало ясно, что нельзя понять национальные
отличия в линейном ряду: сравнивая поэзию - с поэзией,
язык - с языком. Наблюдения отличий добываются,
но каждый раз встает вопрос: "ну и что из того?",
"а смысл-то каков тут?". И вот когда о смысле
наблюденного встает вопрос, то уж никуда не деться,
один путь: на выход к целостности национальной Вселенной.
Ибо от нее свечение в каждой детали: в позе,
в жесте при "да" или "нет", в космогонической гипотезе,
в музыке, в изображении времен года в поэзии...
Как же схватить национальную целостность?
Когда в науке исследуются национальные особенности
чего-то одного - например, славянского романтизма
в литературе, - всегда совершается выход к
не-литературе: привлекаются обычаи старины, психики,
картины природы: горы, леса, степи... - отсюда черпают
материал для "особенностей". Но такие частичные
соображения раздражают случайностью утверждений,
необязательностью. Ум ищет, домогается до первоисточника.
Ион-в национальной целостности, которую
составляют: природа, этнос, язык, история, быт и
т.д. Ее надо понять как особую систему взаимоотношений
элементов. Элементы бывают разные, а если
сходные с другими народами, то все равно выступают
в особых сочетаниях.
Целое - это по крайней мере объем. А логика -
это линейность последовательного движения, блюдет
строгость уровней и плоскостей анализа, требует сопоставлять
однородное с однородным. И вот ее инструментарий,
оказывается, проскакивает через целостность,
не зачерпывая ее. И в ходе многих попыток
прорисовалось: нарушение рядности - как принцип познания
целостности, объема; что логика типа "в огороде
бузина, а в Киеве дядька" тут лучше работает. Надо
выскакивать из монотонии как можно к более отдаленным
друг от друга проявлениям национальной жизни
- тогда дыхание целостности сильнее проявляется
и улавливается.

Танец вальс и система Коперника однажды ослепительно
просветили мне друг друга - как конгениальные
образования в культуре Нового времени: двойное
вращение особи (Земли, "плоти единой") - вокруг
своей оси (= "я") и в поле-зале социума вокруг его
центра (Солнца) - наиболее адекватно соответствовало
мироощущению "доброго старого" Нового времени Европы
от Ренессанса до XIX века включительно. И недаром
в XX веке с появлением теории относительности
и вальс отошел в старомодность, уступив место квантово-волновым,
фазовым биениям современных танцев.
Наш принцип: всё - во всём! Каждая деталь национальной
целостности соотнесена с другой, далекой, и
они объясняют друг друга. Потому здесь, в познании
целостности, не могут действовать запреты сравнивать
разноуровневые вещи, как это принято в строго тектоническом
структурализме. Именно перескок с этажа
на этаж (как электрона с орбиты на орбиту) и дает
силовое поле Целого испытать-измерить. Все же перебрать
нельзя, потому и приходится прыгать с отсека
на кусок. Никогда строгой логике не удавалось зачерпнуть
национальные отличия, дать их строгое описание
(именно потому, что она не в силах работать с разнородным
и разнорядным материалом), а вот анекдот -
пожалуйста, берет курьез, а из него Целое просвечивает.
Образ, способный связывать разнородное, оказывается
адекватной гносеологической формой для познания
национальной целостности. Но тогда исследователь
сам в первую голову должен снять с себя строго логические
заклятия и запреты - и позволить себе самому
прибегать к образному мышлению.
Но тогда он теряет логическую обязательность,
формальную принудительность выводов своих и положений.
Да - но зато выигрывает в содержании. Он показывает,
а не доказывает, и убеждает не "де-юре", а
"де-факто": тем, что как можно в более разнородных
элементах национальной целостности обнаруживает
связь и взаимное лицезрение. Тем больше полнота и
резче глубина изображения, чем смелее проложенные
там просеки и борозды.
И главный элемент, и фокус, и инструмент такой
работы - это мгновенный перенос (= мета-фора) от
субтильно-духовных явлений к грубо материальным вещам,
минуя опосредствующие звенья, в которых велит
увязнуть логика. Хлоп бабочку духа - сачком климата!
Приведение к Природе. Материализм.
Например, чтобы понять Эрос и Психею, любовные
сюжеты в русской литературе, к русскому Космосу
надобен привод: "Здесь, где так вяло свод небесный
// На землю тощую глядит..." - вертикальный Эрос
между Небом и Землей тут ослаблен, зато усилены
горизонтальные напряжения (простор, пути-дороги, разлуки).
Целостность России слагается в ходе исторического
диалога (или полилога) действующих в ней сил:
Мать-сыра земля (таков тут тип матерински-женского
начала) имеет на арене своего тела, протяженного во
Времени и Пространстве, поединок двух главных сил,
ее любящих: Народ-СВЕТЕР (Свет + Ветер - мой неологизм),
шальной, удалой возлюбленный, привольный
дух Востока; и Кесарь - Государство, строй, порядок,
форма - принцип Запада. Меж ними и распялена душа
(Психея) русской женщины. Онегин и Гремин - при
Татьяне, Обломов и Штольц - при Ольге, Вронский
и Каренин - при Анне и т.д. Но более полный вариант
являет, так сказать, "комплекс Марии" из "Гавриилиады":
чтобы в трех ипостасях выступало мужское начало:
"лукавый", "архангел" и "Бог", то есть демонское,
человеческое и ангельское. Таковы при Настасье Филипповне:
Рогожин, Ганя Иволгин и князь Мышкин. Да
еще кесарево начало - Тоцкий (высокий сановник).

При Грушеньке: демонски-хтонический, инфернальный
Федор Павлович, человечный Митя, ангельский Алеша -
главные. А на втором плане - как в музыке "втора"
и тень - несколько пародийно-комические: байронический
поляк первой любви (передразнивается демонское
начало им), порядочный купец Самсонов, содержащий
ее ныне (кесарево, "в законе"), и мелкая умненькая
человечинка всякая, вроде рассудочного Ракитина
(передразнивающего Разум Ивана). В русской литературе
восхитительно расцвела поэзия НЕОСУЩЕСТВЛЕННОЙ
ЛЮБВИ: "в разлуке есть высокое значенье",
- разводя влюбленных в разные точки российского
пространства-времени, она препоясывает космос
России путями-дорогами любовных тяготений и создает
животворящее силовое поле русской Психеи,
русской душевности. Отсюда и провоцирующее: притягательно-отталкивающее
держание русской женщины
в любви... Тут жертвоприношение не только русскому
Космосу, но Всецелости русского бытия, включая и
будущее, и Культуру.
Что самое стабильное в национальной целостности?
Этнос? Язык? Психика? Обычаи?.. Все подвержено изменениям.
Главное же, что постоянно питает и расширенно
воспроизводит национальную целостность, - это
природа, где совершается история данного народа. Она -
Прародина ему. На-род ей и сын и супруг (как УранНебо
для Геи-Земли). Народ и страна при-сущи друг
другу, составляют "плоть едину", меж ними взаимно
однозначное соответствие. Природа - это не "географическая
среда". Это - Матерь(я). Было и есть такое
направление "географизм" - в описании народов и их
свойств. Этот подход плосок, потому что сами элементы
природы трактуются в нем плоско - в рядности
науки географии, и объяснение получалось механично.
Но если Природу понимать так, как ее толкуют народ,
и фольклор, и поэзия, тогда она - Великая Матерь (я)
и, как мать-кормилица и заботница, излучает душу -
Психею, ее явления сочатся смыслом. Природе - это заповеди,
скрижали и письмена самого Бытия, в которые
надо вникнуть и расшифровать данному народу. Природа
источает волю быть -и на то идет история народа.
Так мы выходим на решающий узел проблем:
соотношение в национальном - природы, народа, истории,
культуры. И начнем тут лучше с примера.
В повести Чингиза Айтматова "Прощай, Гульсары!"
герой вспоминает, как "раскулачили" юрту и предложили
взамен брезентовую палатку... "Но что это за
жилье? Ни встать, ни сесть, ни огня развести. Летом
невозможная жарища, зимой собаку не удержишь от
холода. Ни тебе вещи расставить, ни кухню устроить,
ни убрать покрасивей. А гости появятся - не знаешь,
куда их приткнуть.
- Нет-нет! - отказывалась Джайдар. - Как хочешь,
а в палатку я жить не пойду. Палатка для бессемейных
разве, и то на время, а мы с семьей, у нас
дети. Купать их надо, воспитывать, нет, не пойду".
Тут полный дан анализ юрты как явления Культуры
- и в хозяйственно-экономическом ("а потом оказалось,
что отгонное животноводство немыслимо без
юрт"), и в семейно-бытовом (как очаг), и в нравственном
аспектах (детей воспитывать). "Как он мог не видеть в
юрте удивительное изобретение своего народа, где каждая
мельчайшая деталь была точно выверена вековым
опытом поколений?" Брезентовая ж палатка - элемент
другой культуры, не на этот космос рассчитанный.
Ведь что есть Культура? Это - совершенство в
своем роде. Янки при дворе короля Артура бескультурен,
как и Ахиллес в эпоху пороха и свинца: здесь
оба они попадают в чужой род-огород, и каждый из
них, который есть совершенство в своем роде, в своем
отечестве пророк, - в чужом оказывается нелепостью.

Жизнь долгой работой естественного отбора создает
высокую культуру животных и растений, идеально
прилаженных к данному космосу: саксаул = аксакал
пустыни, карликовая береза = мастер Севера и т.п. Но
подобно и люди-племена, поселившиеся на тех или
иных пупырях или вмятинах Земли, средь лесов или
среди снегов, в ходе труда-производства из здешних
материалов развивают совершенную по данному месту
породу культуры.
Культура есть прилаженность - человека, народа,
всего натворенного ими, выплетенного из себя за срок
жизни и историю - к тому варианту природы, который
ему дан (к которому он придан, человек и народ, как
соответствующая ему порода существ) на любовно-супружескую
жизнь и на взаимопроникновение в производстве,
которое тоже род Эроса (недаром в "производственных"
романах 30-х годов сцены трудового подвига
структурно аналогичны кульминациям страсти в
классическом любовном романе). И как жена - не
перчатка, не скинешь, так и природа - народу: нельзя
ее произвольно сменить без потери народом своей субстанциальной
сути. Труд есть возделывание своей природы.
Техника производства, орудия труда - это и
инструментарий любви, объятий Народом Природины
своей. Народ - сверху, как и небо. В нем - духовность.
В мифологиях Небо - Отец, Народ - Сын,
Природа - Мать. Вещи и произведения культуры в
этом контексте все читаются.
К. Маркс усматривал в вещах материализованную
психологию народа: "Мы видим, что история промышленности
и сложившееся предметное бытие промышленности
являются раскрытой книгой человеческих
сущностных сил, чувственно представшей перед нами
человеческой психологией"^, в том числе и национальной,
добавим.
А история - что есть? Уход или приход к национальной
сути? Если по горизонтали-плоскости смотреть,
то - уход: возникает единая мировая цивилизация. Ее
эпицентр - в сердце человечества, в заводе всемирной
истории: оттуда распространяются волны и импульсы
на периферию разных культур = семей народов с природами.
Прилетает вертолет, звучит транзистор в киргизском
аиле Куркуреу, на плато Аксае - и это уже
руки другого супруга протягиваются обнимать и ласкать
Природину, данную в жены именно данному народу,
киргизскому. Миграции народов, обмен вещей и идей,
разрушение экологической среды обитания.
Если ж на историю по вертикали смотреть, то она
- приход народа к тождеству с природой своей. За
1Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 42. - С. 123.
время истории народ всю землю свою вылюбливает,
внедряется шахтами в недра ее, постигает и низ, и
небо: особый календарь свой по звездам составляет;
приноравливается к Природе и в одежде, и в вещах
быта, и в красках живописи, в песнях; телодвижениями
в танце очерчивает структуру национального пространства-времени...
История - в утробе национального
Космоса, меж небом и землей, силами народа
совершается.
Так получает свое разрешение антиномия национального
и исторического. История - реализация потенций
национального Космоса в браке с Социумом
народа, в порождении-творчестве материальной и духовной
Культуры. Значит, предметы быта тоже сочатсяНациональный мир растет сразу с разных концов:
и из земли и из неба, из прошлого (происхождения)
и спереди - из цели-призвания, что чуется в мечте,
идеалах, в зове-тяге вперед. Так что нами ищется энтелехия
("целевая причина" - термин Аристотеля), или
идея-призвание каждой национальной целостности.

Занимаясь Грузией, Космосом гор, я был поражен
обычаем, о котором рассказывает Акакий Церетели.
Обычай "отдавать детей на воспитание в семью крестьянки-кормилицы
[не просто на грудь: это и русские
баре делали. - Г.Г.] издавна повелся в Грузии: царские
дети и дети владетельных князей воспитывались в
семьях эриставов", эриставы - в семьях дворян и т.д.
Возникали молочно-побратимские узы...
Тут мне видится некий закон обратной связи. Гора
(князь) добровольно идет вниз на поклон в долину,
склоняется на смирение-отождествление-породнение
с ней, с низами общества, с народом простым - тем,
что самое свое дорогое, наследника, доверяет долине,
народу, женщине-кормилице, Матери-Земле - на наполнение
соками и смыслами вещими. И потом, когда
воздымается вверх княжич и становится властителем,
он уже никогда не будет жесток к народу, ибо там
его молочные братья и сестры, побратимы, и узы эти
сильнее даже родственных в Грузии. И грузин-простолюдин
от этого же обычая так гордо смотрит аристократом,
высокое самочувствие имеет, и нет в нем униженного
чинопочитания и челобития ("Ведь я - червяк
в сравненьи с Ним! ... Лицом таким!") и той изумительно
тонкой шкалы заискивающих улыбок и поклонов,
многократно превышающей 14-классную этажность табели
о рангах, которую отмечал Гоголь в психике чиновничества.
В равнинном же космосе, например в России,
действует естественная тяга к поравнению и сглаживанию
разного и отличного. И для того, чтобы возникло
здесь творчество культуры, истории пришлось
искусственно создавать разность потенциалов, сословные
перегородки, барьеры. Тут история воздвигала каскады,
на равнине космоса строила горы социальные,
духовные: чтобы возникла напряженность магнитно-силового
поля в духе, надобно было вызвать искусственный
динамизм страстей, яростей, что утепляет космос
матери-сырой земли... "Уровни энергетических состояний"
(термин физика-атомщика Ферми) пришлось на
Руси искусственно воздвигать... В Грузии ж совсем
иное: самой природой, естественными условиями хребтов
все партикуляризовано в ее космосе. И противовесное
природе движение истории должно было быть
направлено на склеивание сословий в общей жизни.
И тут важный закон всеобщей истории обнаруживается:
вектор Социума (тип граждански-общественного
устройства), его строительства и склада, не просто
гармоничен и в резонансе с национальной Природиной,
но направлен и дополнительно к ней: противоположно
к складу местной Природы образуется,
Самое трудное - понять логику мышления другого
народа, национальный Логос. Некий ключ к сему мне
подкинула болгарская народная притча "Уделы разных
народов". "Когда делил Господь участи людям, первыми
пришли к нему турки. По своей воле Бог дал им ГОСПОДСТВО
("агалък"). Прослышали болгары, что Господь
одаряет народы. "Так чего же хотите в дар?" -
спросил их Господь. "Хотим господства", - ответили
болгары. "Господство я дал туркам, пожелайте что-нибудь
другое!" - сказал им Господь. "Ах, что же ты
НАДЕЛАЛ, Господи?" ("Каква РАБОТА си направил?")
"Благословение мое на вас, болгары, - сказал Господь, -
я своих слов назад не беру. А как раз вам я и дам в
дар РАБОТУ. Ступайте и будьте здоровы". Прослышали
евреи: "Господства хотим". - "Господство взяли другие".
- "Как же ты проСЧИТался, Господи!" - "Так
пускай СЧЕТЫ будут вашими". Прослышали французы
- и те запросили господства. "Господство взяли другие".
- "Ну же и ИСКУСНИК ты, Господи!" - "Так
пусть тогда ИСКУССТВО будет за вами". Пришли цыгане
и так посетовали, узнав, что господство отдано
другим: "Эх, что за БЕДНЯГИ мы! ЧУЖИМ, что ли,
нам пробавляться?" "Так будьте БЕДНЯКАМИ и ищите
ЧУЖОЕ!" - сказал Господь".

Эта притча обнажает механизм выхода коллективного
бессознательного в сознание. Все народы хотят
одного: власти, богатства, - но, получив отказ, выражают
досаду разными словами, в которых невольно
проговаривается сама суть данного народа: что у него
на душе - проникает в ум. Эту подсказку сразу схватывает
Владыка в сфере Логоса и возвращает собственное
волеизъявление данного народа ему уже как свой
дар. (О, тут еще один историко-культурный сюжет -
Предопределение и Свобода воли - просвечивает!) И
каждый получает именно свое - не то, чего бы он
хотел по зависти: чтобы быть "как все" ("интернациональное"),
- но ту ценность, что ему присуща специфично:
себе в у-часть получает ту часть Бытия, которой
он - заведующий (уже не завидующий).
Значит, обиняк, оговорка, косвенное - оказывается
для нас прямее путь, чем сшибка Логоса с Логосом; и
начал я упражнять некое боковое зрение: вслушиваться
не в сказ, а в под-сказ. Это помогло мне снять и чары
немецкой классической философии. Помню, как, грызя
ее - Канта и Фихте, Шеллинга и Гегеля - и чувствуя,
как скрежещет все мое существо, когда я эту систему
и язык мышления, как протез на живые зубы, всаживаю
в себя, и боль, и уныние, и неверие в свою способность
разумения стали охватывать, - вскипел мой
ум, и в нем бунт и мятежное сомнение зародились. А
так ли уж обязательно по таким колеям-рельсам уму
ходить? Так ли уж всеобща и универсально-обязательна
эта претендующая быть таковою логика и систематика?
Не лежит ли на ней отпечаток именно германского
склада ума, языка и типа мышления, так что мне,
выросшему в России, совсем не обязательно по таким
же орбитам двигаться, чтобы миропонимать?.. А так ли
уж чист Чистый Разум?.. И в качестве гипотезы возникло
предположение, что у каждого народа, культурной
целостности, есть свой склад мышления, который
и предопределяет картину мира, что здесь строится, и
сообразуясь с которою и развивается история, и ведет
себя человек, и слагает мысли в ряд, который для него
доказателен, а для другого народа - нет.
Но как обнаружить-проникнуть в эти особенности?
Когда ринулся в лоб и принялся сравнивать логику с
логикой: систему Канта - с построениями Платона, Юма
- с Дидро, Декарта - с Ньютоном, Вундта - с Джемсом...
- ничего не вышло, никакой убедительности, ибо
все вроде однотипной формальной логикой работают,
доказывают свои положения и строят систему: отличия
ж могут быть объясняемы разностью и исторических
эпох, и индивидуальных миросозерцаний и т.п. Тогда
я стал выискивать образы и интуиции, наглядные примеры,
к каким прибегают философы, поясняя свои логические
построения. Этот путь уже кое-что дал. Расслышал
я, что две "субстанции" в философии Декарта,
которые у нас переводят как "протяжение" и "мышление",
по-французски - от одного корня tendre (=
"тянуть"): extension (== "вытяжение") и entendement
(= "втяжение") - так просто, как выдох и вдох, - и
вот где интуитивная основа их единства! Дом выступает
как модель мира у Канта (он закладывает фундамент
и строит здание Разума - постоянны эти образы у
него), Шар-Сферос - у эллинов (Платон, Плотин, Архимед...),
Путь-Дорога, Даль - у русских мыслителей,
Крест декартовых координат, Корабль и ковчег - у
англосаксов (Бэкон, "Моби Дик"...) - все эти архетипы
многое сказуют... Значит, есть некий образный априоризм,
что залегает под рассудочным и понуждает в
своем силовом поле опилки рассудочных выкладок так
или иначе располагать. Но это силовое поле - уже
сверх или под логикой: оно истекает из всего бытия
данного народа, включая и особый склад природы (материю,
вещество), быт, язык и историю (культуру) и
этнос и характер (психику). Так я вышел к понятию:
КОСМО-ПСИХО-ЛОГОС как единства тела (местной
природы), души (национального характера) и духа (языка,
логики). Следовательно, чтобы проступила особая
логика, надо целостность бытия одного народа сравнивать
с аналогичной целостностью другого. На этом фоне
и национальные логики, как верхушки сих айсбергов,
отличимы и понятны станут.

И вот начались мои интеллектуальные путешествия
(моя кругосветка), что вылилось за четверть века работы
в серию художественно-научных сравнительных описаний
духа разных народов в связи с природой, историей
и культурой. Да, это мой способ путешествовать: умом и
воображением. На несколько лет я погружаюсь в изучение
той или иной страны (Германии, Индии, Эллады,
Италии, Франции, Англии, Америки, Болгарии, Киргизии,
Эстонии, Грузии и проч. и всегда - России), проникаюсь
всеми ее особенностями: от кухни, игр и языка до
картин мира у писателей и ученых, до национальных вариантов
религиозного чувства, просвечиваю одно другим
и обнаруживаю соответствия элементов из разных уровней
внутри каждого образа мира^ При этом размываются
рубрики и не в привычных своих рядах рассматривается
поэзия с поэзией, механика с механикой, а все глядится
во все: нисходящие дифтонги итальянского языка
- в теорию свободного падения Галилея; круги Данте
аукаются в уровнях Ферми: немецкое блюдо "шницель"
(от schnitzen - резать, кромсать) откликается в представлении
германских ученых о дискретности вещества
(квант Планка) и т.п.
Предпосылка всего исследования такова: всем очевидно,
что в ходе истории, и особенно в XX веке,
сблизились и унифицировались все народы по быту (у
всех телевизоры и авто...) и мышлению (интернационализм
и математизация наук), и тем не менее в ядре
своем каждый народ остается самим собой до тех пор,
пока сохраняются особенный климат, времена года,
пейзаж, пища, этнический тип, язык и проч., ибо они
непрерывно питают и воспроизводят национальные
склады бытия и мышления. Соответственно и о Едином
материальной Вселенной (Космос) или Духа (Логос) у
каждого народа складывается свой образ. Инвариант
бытия видится каждым в своем варианте, в особой про^
См, мои книги: Ускоренное развитие литературы (На материале
болгарской литературы первой половины XIX века). -
М., 1964; Образ в русской художественной культуре, - М.,
1981; Чингиз Айтматов и мировая литература. - Фрунзе, 1982;
а также статьи: О национальных картинах мира // Народы Азии
и Африки. - 1967. - №1; О русском и болгарском образах
пространства и движения // Поэтика и стилистика русской литературы.
-Л., 1971; Космос Достоевского // Проблемы поэтики
и истории литературы (сборник к 75-летию М.М. Бахтина).
- Саранск, 1973: Гроздь и Гранат. Грузия и Армения (О
национальной символике в кино) // Литературная Грузия, -
1979. - №7 и др.
екции, как единое небо сквозь атмосферу, определяемую
разнообразием поверхности Земли. Эпиграфом ко
всей работе взято изречение Гераклита: "Для бодрствующих
существует единый и всеобщий космос (из
спящих же каждый отвращается в свой собственный)"
(фр. 95), - так что национальные образы мира - это
как бы сны народов о Едином. Зачем же заниматься
снами? А чтобы не принимать их за действительность,
отдавать себе отчет в ограниченности и локальности
наших даже самых общих представлений. В то же время
через сопоставление и взаимную критику разных
"снов" есть надежда и до образа истинной реальности
докопаться... Так что национальная особенность - это
и подмога, и помеха, плодородящая почва для творчества
и миропонимания, и сбивающий "шум", как в эфире...
Наши опыты - в ряду тех построений, что делали
Монтескье, Гердер, Гегель, А. и В. Гумбольдты, Шпенглер,
Тойнби; у нас - Н.Я, Данилевский и Л.Н. Гумилев
(см. также работы Д.С. Лихачева, В.В. Иванова, В.Н.
Топорова, С.С. Аверинцева, А.Я. Гуревича и др.). Подход
к национальной логике со стороны языка намечен
в гипотезе Сепира-Уорфа. Но у нас сам язык опущен
в целостность национального бытия, выступает как ее
глагол - Логос, Мысль нашего века узрела резкое
различие между цивилизацией, которая едина и универсальна
и есть механизм, и культурой, которая непременно
натуральна и есть живой организм. И если
в будущем культуры могут быть залиты и снивелированы
цивилизацией, то пока они в высшем цвету, и
наша задача: описать их в том состоянии, когда народы
и культуры, быть может, поют свою лебединую песнь...

Национальный образ мира есть диктат национальной
Природы в Культуре. Только ее вливание в дух, своего
рода космософию, надо суметь прочитать. Для этого
разработана тут своя методика и метаязык. В качестве
такового принимается древний натурфилософский язык
четырех стихий. "Земля", "вода", "воз-дух", "огонь",
понимаемые расширительно и символически, суть слова
этого языка, его "морфология", а его "синтаксис" -
это Эрос ("Любовь-Вражда" Эмпедокла, "притяжение-отталкивание"
Науки). Сам акт наложения древнего
языка четырех стихий через головы двух-трех тысячелетий
на современность, заарканивая и отождествляя
концы и начала духовной истории человечества,
есть фундаментальная метафора (= пере-нос) и образует
метафорическое поле, с которого посредством дедукции
воображения и воображением (иль "имагинативной
дедукции" - означим это дело так для любителей
иностранных терминов: тогда оно пребудет в "научном
законе") снимается богатый урожай образов и
ассоциаций. Очень емким оказался этот метаязык: на
него переводима и поэзия, и естествознание (4 стихии
= 4 агрегатных состояния вещества, например), и духовные
и бытовые явления, и можно Природу читать
духовно, а духовные явления осмыслять в контексте
Природы, материально. В свете обострения в XX веке
проблемы экологии такая работа имеет особо актуальное
значение - расширяется этика человечества: в ее
диапазон включаются взаимоотношения с природными
существами и стихиями. Да, для развертывающегося во
всем мире движения защитников окружающей среды,
для Green Peace Movement, развиваемое здесь миросозерцание
- вполне родное.
Неожиданные подходы к национальной логике дает
фонетика стихий. Естественные национальные языки
трактуются как голоса местной Природы в человеке.
У звуков языка - прямая связь с пространством естественной
акустики, которая в горах иная, чем в лесах
иль степи. И как тела людей разных рас и народов
адекватны местной природе, как этнос - по космосу,
так и звуки, что образуют плоть языка, в резонансе
находятся со складом национальной Природины. Рот и
есть везде такой резонатор, микрокосм - по Космосу.
В нем нёбо = небо; язык = человек, индивид, единица,
стихия огня: губы = мягкое, женское, влажное, волнообразное,
Двоица, стихия воды: зубы == кость, твердь,
горы, множество, стихия земли; дыхание = воз-дух.
Гласные = координаты пространственно-временного
континуума: "а" = вертикаль, верх-низ, открытое пространство;
"е" = ширь; "и" = даль: "о" = центр; "у" =
глубь, внутреннее. Согласные заполняют чистый космос
разнообразием, причем глухие смычные = мужское начало
огнеземли: звонкие и сонорные носовые = женское,
вода; фрикативные = воз-дух и т.д. Выясняя
удельный вес всех этих элементов в фонетике языка
(есть еще и передне-, задне-, верхне- и нижне-язычные
звуки), удается в лаборатории рта прочитать иерархию
ценностей в данном пространственно-временном континууме,
чтб здесь важнее: верх/низ, даль/ширь, перед/зад,
зенит/надир, мужское/женское и т.п.
Во рту совершается таинство перетекания Космоса
в Логос, материи в дух: язык еще веществен (звуки),
но уже и спиритуален (смыслы). В фонетике каждого
языка имеем портативный Космос в миниатюре: именно
- переносимый, так что можно и не ездить в
чужую страну ("ума искать и ездить так далеко!"), чтоб
постичь ее менталитет, а вслушиваться в язык... Вот,
например, берусь я выяснять польский Космос. Потрясающее
преобладание шипящих - мне подсказ: загашение
стихии огня - влаговоздухом, драма человеческого
факела. Проверяю - Шопеном. Клубление волнующегося
вокруг мелодии, темы - пространства: фигурации,
пассажи, овевания, мелизмы, дух, дышащий в
"аккомпанементе", - это тоже активность посреднических
стихий: ВОДЫ и ВОЗДУХА. Пассажи Шопена,
фактура трепещущая его, рокотание и дрожь - это
аналог шипящим в фонетике. Даже "р" превращается
в Польше в "ж": то - оженствление мужского, ургийно-гордынного
начала огнеземли... Еще и носовые
гласные польского, как и французского, языка соответствуют
роли женщины: дамы и пани там. Ибо носовые
- это влага + воздух = пена (состав Афродиты,
"пенорожденной", хотя там т& еще пена...).

Или возьмем феномен Мирового Древа. Везде вроде
оно есть как модель. Но важны акценты. Например,
во германстве - это Stammbaum - мы переводим:
"родословное древо", но тут "ствол" - "штамм" задает
смысл: сила осевой опоры, голая вертикаль и ее этажи,
откуда сучья: уровни, балки и перекрытия. Само Древо
читается по модели Дома. Stammbaum - что Haus. Да
и само Baum от bauen - "строить", "созидать", так
что "крестьянин", во германском сознании, - это не
земледелец, а тоже "строитель": -ургийность подчеркнута
и в том человеке, что среди -гонии матери-природы
вроде живет.
А в польскости в той же модели Древа ЛИСТВА
важнейша ствола. Вон знаменитая "Липа" Кохановского:
от листвы - и шелест-звук, и пенье птиц, и тень,
и цвет-мед, и прохлада от собираемых листвою веяний
с поля. То же и у Шопена: вертикали аккордов (стволы),
хоральность - в диалоге с волнующимся виением
фигураций, в чем Логос влаго-воздуха волит и глаголет.
Липа округла, романска, как и галльский Дуб (друидов).
А между ними - готическое древо Fichtenbaum - Ель.
И философ в Германии Фихте - Логос Ели, тогда как
во Франции поэт Шенье - от Дуба. В Польше же
Липе такое почтение, что даже месяц целый в году
поименован ею: "липец" (июль).
В России же не одиночное древо, но Лес будет
моделирующим. Артель и собор дерев. Если липа Кохановского
- это Дерево как Лес: в Дереве - богатство
Леса, - то одиночное дерево, в русском сознании,
- это сиротство, как и личность отдельная -
малозначимость, и потому Кольцов, когда ему надо аналог
Пушкину взвидеть, рисует - "Лес".
Исследуются национальные варианты Пространства
и Времени. Под латинским spatium (откуда английское
space и французское l'espace) лежит интуиция шагания:
глагол spatior - шагать, ср. немецкое spazieren, то есть
пространство мыслится рубленым, дискретным. Немецкое
же Raum (от raumen - очищать) есть "чистое",
"пустое". В картине мира здесь приемлема пустота, тогда
как романский гений преследуем "страхом пустоты"
(horror vacui), и здесь внятны континуум и полнота (такова
космогония по Декарту и Лапласу). В русском же
"проСТРАНство" явно слышится "страна" - ширь, бок,
край, родимая сторонка...
Чувствую, начинает несколько озадачиваться читатель
шибко вольными ассоциациями. И верно: ничто,
ни одно утверждение здесь нельзя принимать в полный
и однозначный серьез и каждая мысль здесь - на
правах образа: присваивает себе его "пиитические
вольности" - так что без чувства юмора, без игры
ума и даже некоторого легкомыслия не сдвинешься в
постижении главных сутей: оцепеней будешь. Да вы
что, Платона не читали? А как там морочит-дурачит
всех Сократ - и не поймешь, всерьез или шутит? -
и это при самом глубокопании мыслью!..
Итак, работа идет прямыми отождествлениями элементов
и явлений из разных сфер и уровней внутри
данного Космо-Психо-Логоса, и в этих бесчисленных
ассоциациях и уравнениях всего со всем - главный
азарт и вкус этих исследований. Тут смешение рубрик
и чехарда рядов. Дифференцировка же производится
путем сравнения Космоса с Космосом, когда сходный
феномен: романтизм в литературе, космогоническая гипотеза,
тип жилища и проч. - в его вариациях по
разным странам проявляется. Вся серия непрерывносравнительная:
каждый уже описанный образ мира становится
далее зеркалом и орудием для просвечивания
другого, очередного (при этом и сам еще уточняется),
так что именно как панорама национальных образов
мира этот труд имеет свой полный смысл. Но возможны,
конечно, и относительно самостоятельные выпускипортреты.

Вот, например, набор основных элементов, по которым
французский образ мира отличается от германского,
причем в каждой оппозиции (в духе пифагорейских
пар) французский акцент подчеркнут. Иерархия
четырех стихий: вода, огонь, земля, воз-дух (германский
вариант: огонь, земля, воз-дух, вода), причем
огонь - как свет или жар; мужское или женское;
-ургия (трудом сотворенность) или -гония (рожденность
естеством) всего в бытии; прямая или кривая; вертикаль
или горизонталь; даль или ширь; зенит (высь, полдень)
или надир (глубь, полночь): иерархия времен года -
лето, весна, осень, зима; иерархия чувств - осязание,
вкус, обоняние, зрение, слух (германский вариант:
слух, зрение, осязание, обоняние, вкус); музыка или
живопись; рисунок или цвет; свет и вещество - это
частица или волна; время или пространство; дом или
среда; форма или материя; Труд или Жизнь; происхождение
или назначение: история или эволюция; причина
или цель: лекция или беседа; система или афоризм;
мысль как здание или мысль-пробег (discours): доказательство
или очевидность; рефлексия или авторитет;
опосредствование или достоверность; внутреннее или
связи-отношения; индивид или социум; необходимость
и свобода или судьба (предопределение) и случай; пустота
или полнота: дальнодействие или близкодействие;
интравертность (психики) или экстравертность: внутреннее
или внешнее; объем или поверхность, "тяни"
или "толкай" - как причина движения и т.п. Для французского
Логоса характерна фигура баланса, или симметрия
(а не антиномия),..
Конечно, все эти и другие параметры (в частности,
важно еще соотношение животной и растительной символики,
и какой именно...) наличествуют во всех национальных
образах мира. Но при том, что везде все есть,
есть оно - в разных пропорциях и акцентах. Это и
надо выявлять.
Все исследование написано в научно-лично-художественном
жанре, методом привлеченного мышления.
Наблюдая за собой, я давно заметил, что те ходы, которые
проделывает на уровне абстракции моя теоретическая
мысль, связаны с ситуациями и переживаниями
моей текущей личной жизни. Так что, "у кого что болит,
тот о том и говорит" - и даже на наисублимированнейшем
уровне логико-научных конструкций. Следовательно,
имеет смысл сделать рефлексию на это и
привлечь свое отвлеченное мышление, так сказать, к
ответственности перед собой как человеком живущим.
Это не только для честности мысли полезно, но и для
ее глубины, ибо такая, отчетная мысль проницает вещи,
которых не зрит мысль безотчетная. Как в экспериментальной
науке надо учитывать прибор, его устройство
и возможные помехи, так и в теоретическом мышлении,
где "прибором" является вот этот живой человек
с особой траекторией жизни и складом души и
характером, - субъект должен быть внесен и учтено
его присутствие в объекте исследования. Тогда одновременно
совершаются: познание предмета и Сократово
познание самого себя. Возникает жанр жизнемысли,
мышления-исповеди, просто как честно экспериментального
репортажа. А то в науке хорошим тоном считается
безличное мышление-поучение других: пишут
так, чтобы втолковать другим то, что ясно им самим;
я же принялся писать как бы внутрь: пытаясь понятьвоживить
по-своему то, что дано в виде готового отвлеченно-безличного
знания, информации, и фиксирую
эти опыты уразумения своего. Мой текст - "всебятина".
Описания национальных образов мира включены
в дневник жизни, и эти пласты перекрещиваются в
повествовании. Вот, например, как я понял, отчего Англия
- страна техники:

"Вчера, когда надвигаться стало время тамаса (сумерек),
душа начала испытывать стеснение, муку, тоску,
бесприютность и "что делать буду я? " (как возопил смятенно
Странник Бэньяна в переводе Пушкина), - чем
же я спасся? А тем, что принялся домашние дела делать,
мастерить - и так перемог опасную полосу: меж 6 и 8
вечера... И вот утром сегодня, это воспомня, как я вчера
справился с тамасом: "Ба! - воскликнул. - Да ведь это ж
тебе явилась модель Англии: почему в ее космосе преимущественного
тамаса (тьмы, тумана), где фог и смог,
так развилась техника". Ну да, именно мелкое рукоделие
спасительно отводит душу от безнадеги созерцания
и задачи разрешения мировых отвлеченных проблем: это
в Элладе, в ее свете чистом на море лазурном естественна
теория = созерцание идей. Здесь же не идеи (= виды!),
а хмари, тени, призраки, кошмары, туманности -
вот что только увидишь, если положишь ум на зрение
как на ставку ва-банк. Нет, здесь, в невидали-то окружной,
божественно задвигаться рукам под лампой ума =
своего солнца на столе = торшере головы.
Ум отвернут от небосвета и повернут на выделку:
как что делается, понять... Ну да: вот абстракция, к
которой призвана Англия: отвлечение от открытого пространства
океана и неба, и, следовательно, техника
есть именно абстрактное мышление Англии... Потому
смог Ньютон напасть именно на абстракцию Всемирного
тяготения, что небо sub specie terrae рассматривать
стал... И недаром англоамериканец Франклин определил
человека как существо (животное), изготовляющее орудия
труда..." (11.Х11.70).
Таким образом, в век разделения труда и узкой
специализации наша мысль - о Целом, стремление -
жить как целостный человек, а жанр - тоже целостный:
научно-художественно-личный. Конечно, взявшись
за такую большую задачу с малыми силами краткосрочного
человека и ограниченным запасом знаний, жизненных
опытов и внешних впечатлений, и погрешаешь
иногда против фактов: отсутствие прямых сведений пытаешься
восполнить на путях воображения и домыслов
и, бывает, попадаешь впросак. Но я и не претендую
дать абсолютно точные характеристики национальных
образов мира (да это и невозможно), но живописать
как бы свои образы об образах - и такой опыт, безусловно,
поучителен, как в своих удачах, так и в провалах.
А как чтение это в любом случае интересно.
Азарт и пафос тут в Эросе угадывания: не зная многого,
не видя, но по некоторым известным деталям проникнуть
в суть и реконструировать, как палеонтолог
по одной челюстной кости весь скелет, - такая задача
увлекает. В этой работе как бы платоново припоминаешь
из себя и Индию, и Италию, и Америку... Наше
видение - научно-художественное, с той особенностью,
что материалом образного мышления служат не
люди и случаи из жизни (как в собственно художественной
литературе), а страны, народы, эпохи, культуры,
идеи, научные теории и проч. - в них художественным
образом вживаешься, они тут - персонажи, и меж
ними разыгрываются разные сюжеты и перипетии. Это -
художественная философия культуры, веселая наука,
Или интеллектуальный детектив - так бы можно обозначить
этот жанр художественного исследования. Тогда
те моменты, что мне обычно инкриминируются: что я
на основании малых фактов делаю большие выводы (а
это является минусом для строго научного исследования),
- могут раскрыться как достоинства. Специалист
- как участковый инспектор: знает все о людях и
делах своего околотка-поселка, но, не имея обзора и
перспективы, не усматривает ту связь, что очевидна
для принципиального дилетанта, странствующего детектива-космографа.

Беседы по философии быта
разных народов.
Уроки чтения национальной
предметности
6.Х.68 г.
Осенью 1966 года среди аспирантов Института мировой
литературы из национальных республик возникла
идея: устроить семинар по национальному пониманию
мира в литературе. Зная, что я уже несколько лет занимался
этим предметом, они предложили мне вести его.
Мы стали собираться в аспирантском общежитии Академии
наук, в комнате у Мурата Ауэзова, располагаясь на
4-5 стульях вокруг стола и на двух кроватях. Я ожидал
от этих бесед проверки некоторых своих идей, поднабраться
материалу и расширить свои представления; они
собирались поднаучиться у "старшего товарища" уму-разуму.
Но получилось нечто совсем иное и гораздо лучшее:
на этих беседах совершалось действо совместного
мышления. Часа два-три мы все напряженно думали,
развивали и разветвляли взятую на вечер проблему, открывая
в ней на ходу неожиданные повороты. Так праздничен
был этот жанр сократических бесед, что мы
очень полюбили наши встречи. Это было как общее сочинение
музыки, импровизация -но не в одиночку, а
квинтетом, октетом: больше восьми нас не бывало - так
что соблюдался античный принцип застольной умной беседы:
чтоб гостей было не менее числа граций (трех) и
не более числа муз (девяти).
Когда такой оказалась уже первая беседа, я понял,
какая это редкость, и хотя возникала у меня мысль
как-то фиксировать разговоры, но я ее отгонял: что
это за привычка все отчуждать в письмена! Ведь отпечатывается
беседа в наших душах - неужто этого
мало? И душа - хуже ли бумаги? Сократ в разговоре
с Федром прекрасно разбирает вопрос: "Годится ли
записывать речи или нет, чем это хорошо и чем -
плохо?" "В этом, Федр, ужасная особенность письменности,
поистине сходной с живописью: ее порождения
стоят как живые, а спроси их - они величественно
молчат. То же самое и с сочинениями. Думаешь, будто
они говорят, как мыслящие существа, а если кто спросит
о чем-нибудь из того, что они говорят, желая
это усвоить, они всегда твердят одно и то же. Всякое
сочинение, однажды записанное, находится в обращении
везде - и у людей понимающих, и, равным образом,
у тех, кому вовсе не пристало читать его, - и
не знает, с кем оно должно говорить, а с кем нет.
Если им пренебрегают или несправедливо ругают его,
оно нуждается в помощи своего отца, а само не способно
ни защищаться, ни помочь себе... А то, что по
мере приобретения знаний пишется в душе того, кто
учился, оно способно защитить самое себя, умеет говорить
с кем следует, умеет и промолчать... Такие
занятия, по-моему, станут еще лучше, если овладеть
искусством собеседования: встретив подходящую душу,
такой человек со знанием дела насаждает и сеет
в ней речи, полезные и самому сеятелю, ибо они не
бесплодны, в них есть семя, которое родит новые речи
в душах других людей..."^
А особенно боялся я духа всякой фиксации - в
форме протокола ли, магнитофона ли, так как это могло
окостенить мысль, лишить беседу непринужденности.
И жанр сократических бесед был бы убит. А им
мы дорожили более всего. Так прошли три беседы. На
следующий день после третьей, проснувшись, я понял,
что хоть для отдачи отчета самому себе - чт6 я понял,
насколько со вчера стал умнее, - стоило б восстановить
ход беседы. И я записал, что припомнил.
Подумал я было о том, чтобы и каждому участнику
после беседы записывать, что он говорил, и так вместе
сложить книгу. Но тут опасность была в том, что каждый
стал бы радеть не об общем мышлении, а чтоб
самому больше и умнее сказать, и явилась бы натянутость.

Так что решил я ничего не менять в беседах и
записывать постфактум - сам для себя: может, когда
кому и пригодится. Такое записывание и Сократ одобрял:
"...Ради развлечения он засеет сады письменности
и станет писать: ведь он, когда пишет, накапливает
запас воспоминаний для себя самого на то время, когда
'Платон. Избранные диалоги. - М.: Художественная
литература, 1965. - С. 248-251.
наступит возраст забвения, да и для всякого, кто пойдет
по тем же следам: к тому же он сможет полюбоваться
их нежными ростками"^.
Так я и записывал: лихорадочно быстро, что успевал
припомнить, опуская подробности, заботясь о географии
самого мышления в ходе беседы - русло и извивы
его реки на карту нанесть. И поскольку писал я и
припоминал я, мой голос в записи занял непомерно
большое место, заглушая голоса собеседников: не хватило
мне и времени, и художественной памяти, чтоб
любовно восстановить речи участников в их характерах
и характерности. Так что получился в итоге суховатый
пересказ, где беседа чуть ли не целиком переплавилась
в монолог.
Открыв эти записи сейчас, почти через два года после
бесед, я понял, что даже в таком суховатом монологическом
пересказе беседы эти общелюбопытны. Оттого
и рискую предлагать их на общий глаз, ум и суд.
Читателю стоило б быть снисходительным к некоторым
заносам мысли, гипотезам, фантазиям, ибо в возможности
прибегать к ним - прелесть живого умозрения:
мысли и слова надо воспринимать отчасти как
голоса персонажей в художественном произведении,
видя в них образ мысли, а не однозначный тезис автора.
Так же не придирчивым стоило бы быть читателю
и к некоторым возможным неточностям в моей передаче
фактов из быта разных народов, которые упоминали
участники бесед.
Не записана здесь последняя беседа "О национальном
Эросе".
Присовокупляю к беседам несколько своих рассуждений,
исполненных в таком же жанре - толкования
национальных предметов, обычаев.
Большинство участников наших бесед принадлежало
к представителям восточных народов, и потому разговор
чаще всего шел о вариантах восточных видений мира.
Участники ж наших бесед - вот они:
Мурат Ауэзов - казах, Ораз Дурдыев - туркмен,
Борис Гургулиа - абхаз, Константин Цвинария - абхаз,
Джура Бако-заде - таджик, Альгис Бучис - ли^П
л а т о н. Избранные диалоги. - М.: Художественная
литература, 1965. -С. 251.
товец, Белецкий - молдаванин, Михаил Чиремпей -
буковинец.
Это постоянные. Иногда приходили: Болатхан Тайжанов
- казах, девушка-калмычка, латыш-эстетик и
иные.
Я с ними говорил об этом предприятии издания^, и
они против оглашения наших бесед не возражают. Правда,
я не смог выверить с ними точность моей передачи
высказываний собеседников, поэтому, если что не так,
заранее прошу у них прощения, и вся вина - на мне, а
им лишь моя признательность за пиры духовные.
Попробую восстановить мое вводное слово на первой
беседе.

"Исходим мы из следующих предпосылок: каждый
народ видит мир особым образом. Зависит это от того
участка мирового бытия, который достался, доверен на
жизнь каждому народу: от особого сочетания первостихий
- земли, воды, воздуха, огня, - которое отлилось
и в составе человека (этническом и духовном),
и в быту, и в слове. История народы меняет, сближает,
перемешивает, однако работает она на добротном, сложившемся
тысячелетиями национальном субстрате, и
все изменения суть именно его изменения. Оттого и
история народов своеобразна, и особы в ней извивы
и сочетания общей миру цивилизации и исконно выросшей
у народа каждого культуры.
Все это, допустим, так. Но как установить особенность
каждого народа в видении мира? Для этого
надо научиться читать книгу бытия каждого народа,
которая написана на его земле: в горах иль равнинах,
в небе - северное сияние иль убивающий, огненный
столб Шивы, - в воздухе, в воде, в вещах быта, в
языке, в музыке и тд. Я недаром просил вас к первому
занятию почитать Гиппократа, книгу его "О воздухах,
водах и местностях", на которую меня надоумил Бахтин
в книге о Рабле. Там как раз прекрасно выводится
характер, нрав народов в зависимости от сочетания
стихий, где он произрастает, как порода растения,
- и, главное, дан прецедент духовно-философского
толкования, казалось бы, только природных явлений.
АН нет: нет просто природы как вещества,
она вся сочится смыслами и переливает их в состав
^Удастся - почти через тридцать лет. - 27.Х.94 г.
человека, истекая уже его мыслями. Помните у Тютчева:
Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик -
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык...
Но не это трудность - подозревать смысл в существах
природы, в вещах обихода. Трудность - научиться
их читать конкретно. Маркс говорил, что в предметах,
созданных трудом человека и окружающих его,
застыла книга человеческой психологии. Так вот: надо
выработать искусство и умение читать эту книгу, и
каждую вещь обихода, и инструменты труда - что они
нам глаголют, какое стихотворение из них шелестит?
Мы и будем заниматься толкованиями - природы, вещей:
уяснять, что они нам говорят.
Для этого восстановим в правах древний жанр умозрения.
Людям-то искусства - художникам, поэтам -
к нему позволено прибегать - мол, какой с них спрос:
воображение, вымысел, фантазия - все это несерьезно
и не претендует на истину! Но вершине истины все
равно, как мы до нее добираемся: по уступам и стенкам
горы научно двигаясь и видя только эту гору, или на
вертолете умозрения взлетая и имея возможность
обозреть контекст этого утеса среди долины ровныя,
иль горы в системе Тянь-Шаня. Так что, да будет нам
почтенен ковер-самолет умозрения и отнесемся к нему
всерьез: то не блажь, но инструмент откровения истины
в ее общих очертаниях, а там уж подведите научный
аппарат опытов, доказательств.
Наш предмет - национальный Космос в древнем
смысле - как строй мира, миропорядок: как каждый народ
из единого мирового бытия, которое выступает в начале
как хаос, творит по-своему особый Космос. В каждом
Космосе складывается и особый Логос - национальное
миропонимание, логика. Это - самое тонкое,
до чего нам добраться и постигнуть. Уловимо оно еле. На
верхних этажах духа: поэзия, литература - запутаешься,
не разберешь, где свое, а где уж заемное - переработанное.

Потому нельзя нам начать прямо рассматривать
национальный Логос, а нужно его пуповину с национальным
Космосом восстановить. Последний нам не сам
по себе интересен (как его описывают науки о природе:
география, биология, антропология), но натурфилософски:
именно в его перерастании в национальный Логос,
национальный склад мышления. Так что наш предмет -
национальный Космо-логос.
Нам надо начать работу с рассмотрения и толкования
нижних этажей национальных Космо-логосов: природа,
быт, дом, одежда, пища - как из них источаются,
как бы сами собой наружу просятся определенные
миросозерцательные мысли - каждому у своего
народа уловить их, прочитать и нам доложить. А мы
будем сопоставлять, и в итоге прояснятся каждому и
всем его народа особенности - как реализованные
возможности и вариант бытия мира как целого.
Еще и потому нам следует работать на низовом, так
сказать, этнографическом, уровне, что этот язык вещей
всем очевиден и понятен, тогда как займись мы сразу
поэзией - тут надо язык знать, историю, произведения,
что другим непонятно, неизвестно, и время уйдет
на осведомительство и просветительство, а не на мышление.
Так когда-нибудь и до верхних, собственно духовных
этажей национального Космо-логоса доберемся.
На первую беседу предлагаю: "Низ национального
Космоса". Это - земля, поверхность, ее склад, воды,
реки, леса или степи, горы и к какому направлению
умов такой склад бытия предрасполагает".
Была эта беседа. Потом еще одна: в ней, в частности,
о национальных болезнях говорилось - как о типичных
для данного Космоса аномалиях, то есть что в
нем особенно ложь (нездоровье в плане Логоса уже -
ложь, а в плане морали - зло), и это по-своему оттеняло
нормальный Космос, его невоспаленный строй,
истинное в нем бытие.
Беседа третья
ДОМ
20.1.67 г.
Собеседники - шестеро: Ауэзов Мурат - казах,
Костя - абхаз, Борис - абхаз, Джура - таджик,
Белецкий - молдаванин и я.
Пока ждали - может, еще кто придет, Мурат заговорил:
- А вот цвета: в русском мире, очевидно, красный
- главный положительный: "красная девица",
"красное солнышко", красный = красивый. А у нас в
Казахстане - белый: белый человек, белое лицо -
хороший человек.
- И у нас в Абхазии - белый.
- А в Китае в театре маска белого цвета - отрицательный
персонаж.
Я. А я думал, что России присущ белый цвет, и
проглядел, что "красный" - нарицательное слово для
"красивый". Но что здесь раньше: "красивый" или
"красный"? Если "красивый" - то и при слове "красный"
бесцветная хорошесть имеется в виду: ведь красный
- цвет крови и огня, а нутро в России стыдливо
спрятано^.
...Видно, больше никого не будет, а подойдут -
включатся...

Рассудим сегодня о доме - так наметили. Дом -
макет мироздания, национальный Космос в миниатюре.
Здесь земля (пол), небо (крыша), страны света
(стены) и т.д. Как мир (природа) - храм, дом Бога,
так дом - храм человека; человек творит дом, как
Бог мир - по своему образу и подобию. Как в нашем
теле заключена душа и просвечивает сквозь тело,
так дом - тело на нас; человек во плоти - как
душа в доме.
Устройство жилища, с одной стороны, есть отпечаток,
отражение Космоса: дом строится как схема того,
что человек видит вокруг, так что по дому можно изучать
воззрение народа на мир - как он его понимает.
А с другой стороны, дом не готовым берется, а строится
и есть выражение нутра человека, невидимого устройства
его души, проекция сокровенного микрокосмоса.
Значит, дом - обоюдопосредник, как бинокль:
оборотим его на грандиозный мир вокруг - и он предстанет
в уменьшении, доступным и обозримым для нас.
Обратим его внутрь - оно, невидимое "я", выступит
в проявлении (как на светочувствительной пластинке)
и увеличении.
Итак, рассудим о доме, обращая внимание на вещество
(из чего: камень, дерево и т.д.) и форму.
Ну, начнем с горцев. Давайте.
^ Кстати, о цветах: еще на первой беседе туркмен Ораз говорил,
что в туркменском языке - одно слово для обозначения
синего и зеленого.
Костя (абхаз) описывает: Конус, плетенный из рододендронов
- теплый ведь климат, - чтоб продувался
дом. На зиму обмазывается глиной. Пол земляной.
Очаг в центре, дым - в отверстие вверху, в центре...
- А как же в дождь?
- А над отверстием поднята крышечка, так что тяга
под ней - в стороны.
Я. А! это как ноздри. Ведь нос - тоже двускатная
крыша, конек над нашей тягой, оберегает ее от залива.
Вообще, дом - это голова. Ведь голова в нас -
стяжение, макет всего тела: а дом уже тело выражает,
как оно обобщено и абстрагировано в устройстве головы.
Недаром в "Руслане и Людмиле" Голова - как
дом, а русская изба и есть голова под шлемом.
В доме вход - рот. Двери - губы: где раскрыты,
где сжаты. Окна - глаза.
Костя (абхаз). Окон у нас нет, но сквозь щели в
плетеных стенах видно.
Я. Это как поры в теле: через них свет-огонь проходит,
но еще не сконцентрировался в глазе-солнце.
Точнее, там, где нет окон - здесь и в юрте, - рот
и глаз совпадают. Это как доглазые животные - кишечно-полостные
с одним универсальным, синкретическим
отверстием. Или как младенец родившийся - сосет,
а еще не видит. То, что пол - земляной, тоже о
втельности земляной говорит.
Вообще тенденция жилища какова? Первое жилье -
пещера (пещерные люди), то есть рот, зев земли, ее
полураскрытая утроба. Пещерные люди - в пазухе
земли, как детеныш кенгуру в сумке. Это еще утробный
период человечества и по жилью. Когда человек
рождается, он выходит голым на Божий свет, на открытое
пространство. То же самое и собственно человеческая
история, и жизнь начинается с того момента,
когда человек рискнул выйти на открытое ристалище.
И тут же узрел, что он наг и гол. Ведь новорожденное
животное сразу одето шкурой и может ходить. А человек
гол и кожей нежен, и как ему надо добавлять
к себе шкуру - одежду, так и второй слой шкуры -
дом строить, и именно строить. Как первая одежда -
фиговый листок, так первый дом - плоскость (накидка)
крыши (из листьев ли, камня на подпорках, шкуры
ли растянутой). Хотя здесь уже различия наступают -
от чего больше оберегаться: от верха (дождя и солнца)
или бока (ветров). Юрта оберегает больше с боков, а

39

вверху - отверстие, А в Африке главное - покров,
уберечься от палящего солнца, а бока открыты, стен
почти нет.
Общая тенденция жилища - вознесение, вавилонский
столп - как нынешний городской дом, где человек
не на земле, а на голове человека стоит. Притом
есть соответствие между позой человека и устройством
дома. У избы пол поднят над землей, стоит на
камнях, есть и подпол - и недаром здесь человек не
на полу, а на скамье или на стуле сидит. А юрта соответствует
сидячей позе кочевников - верхом прямо
на земле. Всякая одноэтажность - село от слова
"сесть" (на землю). Город начинается с двухэтажности:
с отрывом от земли человека-Антея, и возникает мир
искусственных ценностей, цивилизации, к чему и огород
городить затеяли.
Борис (абхаз). Это верно про пещеры. Но и у нас
в Грузии были пещерные города -и не в первобытности,
а и в Х веке, когда расцвет цивилизации и уже
христианство. Это, верно, от врагов в горе рыли пещеры,
связанные переходами: там и церкви.
Я. Да, но здесь важно направление труда: если
человек равнины строит стены, одевает веществом
пустоты, то жителю гор надо добыть пустоту, полость,
а земля и так уже человеческой вертикалью
поднята. Если там город вверх городится над землей,
то здесь город - в утробе земли.
- В Индии тоже пещерные города - "Пещера тысячи
будд"...
- А еще на равнине от врагов добавляется ров
перед стенами.
- Ну да - усиливается вертикаль: вверху - через
воздвижение земли, внизу - через опускание пустоты.
Вообще такой пещерный город напоминает муравейник,
а город воздвигаемый - улей.
Борис (абхаз). Самые древние жилища у нас -
дольмены: большой камень - на двух других.
Я. Это пещера, но уже воспроизведенная, повторенная
- построенный рот.
Ауэзов. Вот я хотел...
Я. Ну да, давайте перейдем к другим типам жилища
- богаче будет сравнение, а потом опять к
горскому жилью вернемся.
Ауэзов. Юрта круглая...
Я. А изба четырехугольная, и "не красна изба углами,
а красна пирогами", и есть в ней "красный угол":
кстати, почему святилище в углу, а не в центре или
на фасаде? Раз святилище, значит - "Свет невечерний"
- не нуждается в окнах, как ум - светоч под
тьмой черепа - не нуждается в глазах.
Но это - в сторону. Итак, юрта - круглая, и кочевник
- круглоголов, а северянин, славянин - с более
квадратной, угольной головой.
Ауэзов. Юрта круглая, видимо, от равномерной открытости
пространства во все стороны и необходимости
быть готовым к нападению с любой стороны. Строится
так. Нижний ряд перекрещивающихся жердей
идет вертикально, как стены, следующий ряд образует
скос, и вверху еще скос.
Я. Ага! В России в избе две грани: стены-щеки и
череп-крыша. Здесь три грани: ближе к шару не только
по сторонам, но и вверху.

Ауэзов (рисует). Юрта покрывается кошмой: войлок
из животного.
Я. Значит, кочевник в юрте - как в шкуре животного,
как в его сумке, за пазухой у своего стада,
Ауэзов. Окон нет. Один вход с пологом.
- Что бы это значило, что окон нет?
Ауэзов. Это, верно, от степи: там ландшафт не дифференцирован,
зато каждый звук разносится далеко,
так что из юрты ориентируются по слуху. Если кто
скачет - и по содроганию земли слышно.
Я. Значит, связаны друг с другом сидячая восточная
поза и безоконность - усиливается восприятие колебаний
земли (прямо туловищем) и воздуха - как у
слепых и даже как глухие слышат телом.
Ауэзов. Даже обычай такой: за пятьдесят шагов от
юрты спешиться, а то стук копыт становится невыносимым
для слуха.
- Вообще, кому слух, а кому зрение нужны? Птицам
зрение - на что им слух: они в открытом пространстве,
где свет и воздух; а слух нужен кому?..
- Да тем, кто в лесах или в густой, мелко дифференцированной
местности.
- Ну да, где воздух заполнен воздвигшейся разнообразной
землей - чтобы в ее дебрях не затеряться.
Костя (абхаз). Притча у нас есть: плыли лебедьзоркий
и бобер-слепой, но с острым слухом - по
извилистой реке. Лебедь за поворотом не увидел охотника
и был убит, а бобер заранее услышал его и нырнул
под воду.
Ауэзов. Так вот, в юрте при нападении врага все
члены семьи имеют в бою четко определенные функции:
и дети, и старики.
Вообще интересна тактика кочевников в бою. Когда
они нападают на строй оседлого врага, они налетают
волнами: пускают стрелы, а сами тут же врассыпную,
в стороны.
Я. Лучами-радиусами, как шар юрты.
Ауэзов. Вслед вторая волна налетает и тоже рассыпается:
заходят с тыла. Я удивился, когда котел
под Сталинградом назвали новшеством военной стратегии.
Кочевники именно так, в котлы, и брали противников.
Я. А! Теперь понятно, почему татаро-монголы били
русских и всех оседлых в открытом поле. Земледельцы
малоподвижны, угловаты (ср. углы избы и всесторонность
юрты); когда лицом к лицу - сильны, но кочевники
ускользают, вьются вьюном, надо на все стороны
поворачиваться - и тут у земледельцев, привыкших к
четким различениям переда-зада и сторон в пространстве,
голова идет кругом, они теряют ориентировку -
как в игре, когда, завязав глаза, раскручивают человека
и он должен восстановить направление. Значит, то, что
земледельцы глазаты (у них окна), а кочевники - слухаты,
проявляется при кругообращении: глаз привык и
приучает человека к сторонам света, дает одностороннюю
ориентацию - только спереди, а слух - круговую
оборону развивает. Земледельцы - прямосторонни.
Значит, кругообращение, повороты головы для слуха
ничего не значат: в любой момент при остановке
слух находит направление в пространстве, а глаз теряется:
ему сначала надо восстановить, где раньше, вначале,
был зад и перед, что к чему. А пока земледельцы
сообразят, кочевники, спутывая их ориентацию, нападая
спереди, и сзади, и с боков, быстро бьют неповоротливых
и неуклюжих земледельцев, прежде чем те
успевают очухаться. И характерно, что на Куликовом
поле русские победили Мамая, применив именно татаро-монгольскую
тактику: заманив на себя и ударив из
засады в бок им, а те, татары, уже от долгого оседания
на Руси, земледельчески окостенели и утратили свою
кочевую суть времен Чингисхана и Батыя.

При такой круговой ориентировке в пространстве и
тактике боя, очевидно, для кочевников не имеет нравственного
различия, убит ли спереди или стрела в спину
вошла - то, что так важно для земледельческих народов.
Борис (абхаз). А у нас - позор, если сзади убит.
Верно, это с нашей оседлостью связано.
Костя (абхаз). Черт возьми! Вот до чего дойти можно,
исходя всего лишь из устройства дома.
Я. Но в бою какую цель преследуют: занять место
или людей истребить?
Ауэзов. Конечно, война кочевников направлена на
истребление или полонение живой силы.
Я. Ну да, а земледельцу важно просто оттеснить:
грудью или плечом (как русский народ при нашествиях
на Россию). А для кочевника важно живое тело, а не
земля или растение, - и враг видится как животное,
как тело; а его дома, город, земля, посев - это все
не имеет значения. Недаром курганы из черепов насыпал
Тимур-кочевник.
Ауэзов. Вот еще важно, что у кочевников нет двора.
Борис (абхаз). А у нас двор большой, и в нем очень
дифференцированное, членораздельное пространство...
Я. Как дом - макет мироздания, так двор - модель
вселенной, пространства.
Борис (абхаз). У нас дом так строится. Два здания:
рабочее (там и едят) и второе - спальня.
Ауэзов. Интересно поселение узбеков: когда кочевники
перешли к оседлости - словно по контрасту, -
совсем огородились от мира. Вы были в Ташкенте в
старом городе? Там на улицу - глухие стены, ни одного
окна.
Джура (таджик). И у нас окна на улицу не выводят,
а лишь во двор: чтобы женщин не видели и они на
чужих не смотрели.
Я. Но это же опять юрта - только навечно поставленная.
Ведь в юрте тоже окон нет, вовне она не направлена,
а все - внутрь себя. Отсюда и глухие дувалы
и всяческое разнообразие во внутренних дворах
у узбеков и таджиков.
Интересно, что русские окна - чтоб глазеть на
улицу, по сторонам, выражают любопытство - как
экстравертность духовного пространства в человеке:
направленность вовне, выход из себя.
Костя (абхаз). И у нас "дом - моя крепость" (так,
кажется англичане говорят?). И могилы, родовые склепы
внутри двора.
Борис (абхаз). Вот недавно у нас один умер; перед
смертью построил дом, а наследников не имел. Так
его, по настоянию родных, в центре дома, под полом
похоронили - и дом ему стал как мавзолей.
Ауэзов. Да, а вот в Китае национальная проблема:
кладбища - на лучших землях; и новая власть решила
снести - так со всего Китая старухи легли на могилы
- и пришлось отменить.
Я. Вообще тип захоронений очень важен. Вот Борис
говорит, что двор строился с расчетом на прием
гостей - на свадьбу или похороны, - и тут же
склепы. Это значит: дом (Космос) построен для прибытка,
прибавления к бытию, к расширению - и к
сужению, к выделению из себя.

Ауэзов. Наши захоронения - курганы. Разбросаны
по степи. На них - каменная баба.
Я. Но как же узнают своих?
Ауэзов. Кочевья - это уходы и возвращения, значит,
те же места проходят. Но вообще, если другие
народы в войнах могут осквернять могилы друг друга,
то у кочевников этого нет: уважают курганы и тех
мест, где враги.
Я. Ну да: может, там и мои предки зарыты - откуда
я знаю? Ведь и мы там некогда кочевали.
Ауэзов. Интересно, что вот это уважение вообще к
могилам, неразличение вражеских и своих - сопряжено
с тем, что особого культа мертвых у кочевников
нет: умирает - и к нему теряется интерес, словно к
нам уже отношения не имеет.
Борис (абхаз). А у нас чтут могилы, и, если кто
хочет прекратить кровную месть, он ложится спать у
могилы предков своего врага - значит, к корню вражды
восходит и ее отменяет. Это замечают - и мирятся.
Костя (абхаз). А другой способ прекращения кровной
мести: поцеловать грудь матери врага - и стать
молочными братьями.
Я. В захоронениях у оседлых народов чтится
именно этот мертвый - мой предок: род, значит,
дифференцирован на личности. У кочевников чтятся
вообще мертвые: нет меж них личностной дифференциации
- значит, и меж живых она неразвита. Но
все же, раз у кочевников нет стойких мест погребения,
память о мертвых должна как-то переноситься с
собой - как и их жилье, юрта и вообще все свое
носят с собой. Может, от умерших остаются какиенибудь
вещи?
Ауэзов. Да, точно, вещи умершего распределяют и
сразу носят.
Я. Значит, память о нем не сосредоточивается на нем
самом - как в погребении, не выделяется в особый
предмет, а распределяется, дробится меж живыми -
как тело Господне при причастии.
Ауэзов. И издавна старики в каждом роду содержат
родословную книжечку, где арабскими буквами заносят
всю последовательность колен, И часто старики
разных родов встречаются и выясняют степени родства.
Так что вот она - переносная память, как и эпос
"Манас", сказительство...
Я. Но это мы все о захоронениях, то есть в землю -
в утробу - возвращениях. А ведь есть и сжигание трупов,
Что это значит?
Молдаванин Белецкий. В Индии прах развеивают
над Гангом или просто в воздухе.
Я. Постойте, да и греки гомеровские - гекатомбы
на кострах - трупы сжигали. Значит: восприемниками
уходящей жизни становятся огонь и воздух,
они особенно насыщаются жизнью. Недаром это мировая
душа - Брахман, атман, прана - жизненная
сила, и у йогов техника дыхания - как род мышления
разработана...
Ну, сегодня прервемся.
В следующий раз продолжим о жилье - о внутренности
теперь: что там значат части дома и вещи. И
одежда - как дом на человеке,

Нам не хватает собеседников - знатока русского
быта и индуса. Еще бы африканца и западноевропейца.
Как бы найти?..
Беседа четвертая
ДОМ
(внутренность)
27.1.67 г.
Ауэзов. Юрта - пола нет: войлок, ковры, одеяла,
подушки - в приданое.

45

Я. Значит, и снизу, и сверху, и с боков кочевник - в
шкуре животного, животным окружен.
Ораз (туркмен). Чувалы подвешивают к жердям тесемками,
чтобы перевозить.
Я. Как шкафы и комоды. Только, если у земледельцев
предметы стоят так, что низ - фундамент,
то здесь - опора сверху. То же и очаг: котел висит
или на тагане - провисает.
Обратим внимание, как дифференцирован низ! Разные
ковры, подушки. У земледельца низ - нейтрален,
пол - не разрисовывается, разнообразие - на стенах,
возвышено. А здесь подушки - как мягкие внутренние
ткани нашего тела: пленки, мышцы; ковры слизью обволакивают.
У земледельца всё более жестко - к телу не ластится,
как кошка, тело содержится в суровости и спартанстве
(стул, стол - поза угловата, как и изба - углы, да
стул); кочевник сидя, свернут комочком - в мягкости
бедер своих ног, ягодиц утопает, а не отрешается жесткой
гранью.
Болатхан (казах). Круг юрты - равноправие: на окружности
нет места более важного, нет иерархии. Отсюда
демократизм кочевой семьи. Но всё же старейший
сидит против входа.
Я. В русской избе тоже стенка против входа - главная,
как и во храме. Лучшее место - красный угол.
Итак, в юрте нет внутрипространственной дифференциации.
Ауэзов. Если женится сын, ставят ему особую юрту,
а не делят внутреннее пространство. Юрту ведь поставить
просто.
Я. Значит, происходит не развитие, не создание более
сложного многоклеточного организма - дома целого,
но умножение одного и того же - как грибы,
то есть не как выведение новой породы животного, а
размножение одной и той же,
У земледельца же - дифференциация внутреннего
помещения отражает утверждение различий и рост личности:
как тело - стенка нашего внутреннего мира от
других, так и стенка, создавая особое помещение в
доме, обеспечивает сгущение и оформление "я", особой
жизни и интересов. А в юрте обособление личности
невозможно.
Ораз (туркмен). У нас до сих пор даже в городах
входят без стука,
Я. Ну да: в другом не предполагается особой
жизни, в которую бы я не мог проникнуть. Значит,
и при переезде в город бывший кочевник переносит
с собой юрту, как внутреннее пространство,
психическое.

Ауэзов. У нас извещают о приближении голосом.
Я. То есть через воздух. А стук - через стенкуземлю.
Там воздух, здесь земля - основное место
жительства и стихия.
Ораз (туркмен). У нас дверь важна - на ней узоры.
Ставится новый дом, а дверь старая - от предков.
Я. Это как щит с гербом. И дверь, верно, - щит
от инородного пространства.
Итак, у юрты монолитное внутреннее пространство
- единое и неделимое. Этим она производит впечатление
монументальности. Она не может расти
внутрь и вверх без предела (как храмы горожан -
и в том их монументальность: внешняя). Юрта есть
целостная идея и имеет внутреннюю форму, изнутри
положенную границу.
Болатхан (казах). Когда входишь в русскую избу -
изолируешься от пространства, в юрте же человек
ощущает себя более соединенным с природой.
Я. Ну, с природой любое жилье связано. Важно
точно выявлять, с какой природой. Ведь в русской избе
стены-то из дерева: лес вовнутрь введен, прямо с лесом
живут.
Болатхан (казах). У нас, значит, с воздухом, с открытым
пространством больше связь.
Алы-ис (литовец). У нас основа всего - земля. Ее
делят. Хутора - предел индивидуализации: живут в
лесу - и не видно, невозможно зайти так, как в любую
юрту кочевого рода. Чтобы дружбу сохранить, надо
отделиться; соседи же - конфликты.
Болатхан (казах). У нас делят не землю, а скот, но
при этом не столько количество важно, а единицей
выступают жеребец или матка с табуном.
Альгис (литовец). Земля - твердая форма, отсюда
меры, и числа, и счет развились у нас.
Я. Значит, кочевники делят плодородящую силу (жеребца,
кобылу) - то есть потенцию, и в их жизни
расчет на время: а земледельцы - вот это место, пространство,
данное, факт, сейчас.
Но вернемся к внутренности дома. Итак, в основе
жилья - костер (люди вокруг него) и покров (над
огнем и людьми). Значит, тип огня, очага - тип жилища.
Огонь! Это как сердце - наш очаг, так и очаг -
сердце жилья.
Альгис (литовец). У нас простейшая - дымная изба.
Болатхан (казах). А у нас выходит дым - вертикально
тяга. И если дождь и ветер, то верхний колпачок
так устанавливали, чтоб тяга была.
Я. Это как парус.
Ауэзов. Ну да, как на яхте нужно мастерство, галсы,
чтобы и против ветра плыть, используя его силу.
Я. Но курная изба возможна, верно, оттого, что
горение дерева не дает такого чада, как горение масла,
жира. Очаг с видом горючего материала связан.
Ораз (туркмен). У нас не сало, у нас саксаул горит.
Ауэзов. А у нас кизяк - навоз животный, и прямо
мешочек под хвост подставляют.
Я. Значит, и огонь из животного добывают: задний
проход "огнем пышет" (как на скаку пламя изо рта у коня).

Ораз (туркмен). Саксаул - очень плотен и жарко
горит, мало его надо - и тепло.
Я. А на севере дров много нужно, и строится печь -
как дом для огня. Русская печь - целое архитектурное
сооружение, храм с отсеками: приступки, окна, лежанка.
Печь - дом в доме.
Вот разница: очаг открытый или закрытый. В юрте
огонь открыт - на виду, как и вся внутренняя
жизнь на глазах у всех. В избе - стыдливость: сердце
(огонь) скрыто, нет такой наивной обнаженности.
Камин - городской очаг: в стене наполовину, а наполовину
открыт. Это - очаг как барельеф (тогда
как голландская печь-очаг = статуя, а русская печьочаг
= собор).
В следующий раз еще поговорим об очаге-огне и
рассмотрим национальную еду. Еда - тоже микрокосмос,
это Космос, что внутрь нас входит; из каких стихий
еда состоит, как здесь земля проходит огонь, воду
и медные трубы; вареная и жареная - разница: жареная
- без воды, соединение огня и земли. И время
важно, и разделенность или смешанность частей пищи.
Мы начали с Космоса; потом рассмотрели дом - как
его уменьшение; человек - как еще большее стяжение;
и вот еда - совсем сгусток национального мироздания.
Когда до семени дойдем, тогда национальному
Эросу предадимся - и восходить начнем: к духу, и
Богу, и слову - к духовной культуре.
Беседа пятая
24.11.67 г.
Национальная еда (беседа первая)
Собеседники: Мурат Ауэзов, Борис Гургулиа, Джура
(таджик), Болатхан (казах) и я.
Мурат поставил чай, заварил, набросал хлеба, баранок,
сахару и банку варенья поставил. Мне пиалу дал.
Начали.
Я. Национальная еда - это та часть внешнего Космоса,
что переходит к нам внутрь и становится частью
микрокосмоса. Еда - это посредник между внутренним
и окружающим мирами. Так что давайте приглядимся,
точнее - придумаемся к тому, что выражает
ее состав.
Рассудим. Что из природы может входить внутрь в
готовом виде - не проходя через огонь?
Плоды, фрукты, овощи, корни, ягоды...
Они на деревьях, стеблях, вознесены над землей,
напитаны водой (дождями и соком ствола) и солнцем.
Значит, самой природой проделано то крещение огнем
и водой, которое должно претерпеть всякое вещество,
чтоб попасть к нам внутрь. У врат эдема нашего -
нутра, словно как бы два херувима стоят: один - с
огнем, другой - с водой.
Плоды, фрукты - сладки, а сладость есть огневодй
(сок Эроса).
И если в земле - морковь, свекла тоже: коли сладко
- красновато, огненно; а менее сладко - сыро,
водяно - репа, капуста. Корнеплоды, в отличие от
фруктов (притом что и те и другие - огневбды), имеют
крен к воде, ибо в женщине - матери-сырой земле
залегают; а фрукты - более огненны, мужские: в воздухе
и солнце над землей вознесены - как фаллосы
торчат (тогда как овощи - влагалищны). Очевидно, и
слова, их обозначающие, разный род в языке имеют.

Все, что корнево, - женского рода: морковь, капуста
(лишь хрен - фалл старый - горек). А фрукты -
лимон, виноград, апельсин, яблоко - der Apfel (нем.
яз.), ie pomme d'or (франц. яз.), помидор - он, баклажан
и т.д.
Вознесенное - мужского рода или среднего (яблоко).
Но в России - мать-сыра земля, как преобладающая
идея, агрессирует и на сферу мужскую и заполняет
фрукты женским родом: ягода, груша, земляника
и т.д.
Так что - по языкам надо проследить, и здесь
выявится национальное соотношение мужского и женского.
Итак, в готовом виде до человека восходит растительная
природа, и человек обнаруживает себя как травоядное
животное.
Ну, а из животного мира есть ли что готовое для
нас?
- ? (Думаем.)
- Ведь человек равно ест растительную пищу и
животную - как свинья, которая и картошку, и курицу,
и ненароком ребеночка или своего поросеночка
сгрызет. Человек - животное и травоядное, и хищное:
и корова, и тигр одновременно. И отсюда ясно, что у
кочевых народов, поглощающих животную пищу, больше
черт хищных животных: вспыльчивость, рывок, мягкая
кошачья походка (даже лицо - прищур косых глаз
и приплюснутый нос), а у северных, русских например,
больше сходства с травоядными, мирными животными:
круглые коровьи глаза, лошадиная голова и терпение,
медлительность.
Болатхан (казах). А молоко! Ведь вот что в готовом
виде из животного мира до нас доходит. Молоко -
мы отбираем питание у животного потомства, и это
русло на себя отводим.
Я. Прекрасно. Но что есть молоко? Это как в яблоке
сладость - огневода: сквозь туловище дерева
пропущенные и переваренные вода дождей и свет солнца,
- так и молоко тоже огневода, эротическая влага,
пропущенная и переваренная за нас в живой топке -
теле животного. И вот еще сходство: молоко как семенная
жидкость, и фрукт - плод: в яблоке, в винограде,
арбузе - семя.
Значит, в готовом виде для нас из природы доносятся
семена всех существ (то есть их идеи - энергии,
кванты). И мы в своем питании как бы перекрываем
плодородящую силу природы, встаем у ее границ и
обрубаем головы гидры-природы, а потом и сознательно
(в земледелии и скотоводстве) оседлываем семяпроизводящую
работу природы.
Да, и орехи и ягоды - тоже семена. И семечки
подсолнуха. И зерна злаков - они же семена.
И из рыбы готова в сыром виде к нашему употреблению
икра - опять семя.
Итак, на идеях природы мы вскормлены, ибо семя
- это потенция формы, энтелехия, но вида не
имеет, а все капли круглы: и икринка, и зерно, и
капля молока.
Или, пожалуй, еще лодочка: семя - это зерно (пирожок),
значит, имеет цель: нос и корму - направлены
лучики, и их уже не все равно как сажать: есть верх
или низ - солнечная и земная стороны.

- Ну, а сырое мясо?
Ведь предки ели. Да и сейчас рыбу мороженую
на севере едят. Или соленую: да и свинину посоли
сырую - вот бекон.
- Ого! Значит, соль играет роль обработки сырья
огнем, значит, она - сгусток огненной энергии: недаром
светла, бела, солнечна, она есть представитель
солнца в земле - "соль земли". (Недаром и корень
один: соль - солнце.)
- Да, еще кровь - вот что из животного готово
в нас идти, и, когда животное режут, иные присасываются
к горлу и кровь пьют.
- Но кровь - тоже вид огневоды, красная, как
плод.
Итак, везде - даже в естественной пище через
горнило стихии огня - должно пройти вещество природы,
прежде чем станет пригодным для вхождения в
нашу нутрь - пищей.
В яблоке, молоке, соли, икре - снизошедший огонь
таится. Естественно поэтому, что, когда сами люди стали
приносить дары основной животворящей силе, представляя
ее как бога, они предавали даруемое огню:
пропускали через огонь и, когда огонь насытится мясом,
например, или клубнем (картошки), то есть бог
возьмет свое, свою долю, огнем обрезанную, тогда уже
может и человек остатки с божьего стола доедать.
Всякая варка, жаренье, печенье (то есть пропускание
через огонь) есть воздание, и это жертвоприношение
мы совершаем в современных газовых и электроплитах.
Ведь после огня масса уменьшается, и "тук" -
лучшее возносится дымом, паром и чадом в ноздри
богов. Сгорает ведь жир - бело-огненное: богу - богово,
огню - огнево возносится, свое он забирает. Но
зато и боги благословляют, одобряют после этого пищу,
и она, хорошо проваренная и прожаренная, идет нам
впрок: усваивается нашим микрокосмосом как одухотворенная,
обожествленная материя: в нее вдохнута огненная
душа-луч - то есть то, что и представляем мы
сами собой.
Болатхан (казах). Значит, огонь - это всеединое,
всеуравнивающее для всех народов.
Вообще, начинается питание у всех народов с материнского
молока, и в этом все одинаковы. А потом
начинается дифференциация в пище, в идее и в характере.
Я. Но в этой дифференциации - через огонь и
выравниваются травоядность и хищность в народах. Если
бы так и ели сырое: травоядные - овощи, фрукты,
ягоды, орехи, а мясоядные - сырое мясо и молоко, -
то это еще не люди, а лишь человекоподобные существа
разных видов. Лишь начав пропускать сырую ткань
плодов и тел через огонь, травоядные народы обретают
необходимую энергию, огненность-мысль (а не только
рыхлую массу и силу), форму, а бывшие хищные мясоядные
обретают умиротворяющую кротость, уравновешенность,
лишаются ярости и неистовства (что пробуждает
запах сырой крови) и получают мягкость, рассудительность,
сове(с]тливос1ъ.
И все это дарует огонь: одним уделяет от своей
энергии, жара, другим - от своей светлости, чистоты
и меры.
Но до сих пор (в нашем рассмотрении) люди пасутся
- как травоядные (бортничество) или хищники
(охота), завися от случайностей и сезонов.

Человечество начинается с обособления и независимости
от природы. Переход к управляемому процессу
создания пищи - земледелие и скотоводство.
И в том, и в другом варианте человек оседлывает
порождающую деятельность природы у ее корней и
плода, встает стражем на двух рубежах: у причин (посев,
случка) и целей (жатва, забой). То есть из аморфного
потока жизни природы выделен отрезок, форма,
часть, но такая, которая представительствует за целое.
(Ведь именно такими повторяющимися отрезками и
проходит жизнь целого: она не нарушается, как было
бы, если б часть была выделена неверно: ну, например,
не от зерна и до зерна, а от зерна до ростка.) Такая
часть всего есть суть, истина, смысл.
Уловлена закономерность, повторяемость. В сознании
возникает идея устойчивости, стабильного, того,
что жизнь не только течет, но и есть - пребывает,
есть "естина" - истина, покой.
В чем отличие пищи как продукта земледелия от пищи
натуральной? Сеется зерно. Ждется. Значит, оседлывается
время - оно впрягается в работу. Зачем? Чтобы,
собрав зерно (= имея стадо), иметь возможность есть не
когда плод подвернется, а всегда: не по дару извне, а по
позыву изнутри - собственный ритм жизни нашего существа
становится законодателем. Зерно лежит сколько
угодно и удобно, и пища всегда под руками. Идея "всегда",
вечности. Сначала - в посеве-жатве - работается
на время и через время. В итоге же - завоевывается независимость
от времени. Но важно, что обе идеи: времени
и вечности - входят парой.
Вот сколько метафизических идей таится в простом
захоронении зерна - и земледелец их в себе уж имеет
и носит и непрерывно из своего быта получает и узнает.
Зерно, конечно, главное в земледелии. Есть ли народы,
без хлеба обходящиеся?
- В Японии мало едят.
- Кочевые - мало.
- В Западной Европе - англичане, германцы.
- Но есть ли народы, которые вообще без злаков
обходятся?
Ауэзов. Даже кочевые - весной сажали, а осенью
возвращались на то же место: ведь были установленные
маршруты.
Я. Хлеб как солнце, скот как планеты, светила передвигающиеся
(недаром созвездия Зодиака - по животным,
а не растениям названы). Недаром и хлеб пекут
круглой формы - как солнце. И колос - лучист,
и солнце колосится лучами.
Зерна на стебле - между небом и землей: как
птицы, плоды и светила. В злаке - белок, огнистое
вещество.
Болатхан (казах). Земледельцы много труда в пищу
вкладывают, а у кочевых - само собой стадо растет,
потому они более ленивы, не энергичны. Чувство собственности
- чувство личное: моя земля - продолжение
моего тела.
Борис (абхаз). Зато, когда ударят по лошади, если
человек верхом, - значит, оскорбили его самого.
Болатхан (казах). И в психологии: кочевые не знают
того, чтобы в драке пырнуть ножом, ибо жизнь живого
существа священна.

Я. Но, с другой стороны, в войнах кочевые нападают,
а земледельцы держат оборону, то есть блюдут
форму, ограду, "я", идею границ, пределов, определенностей
в мире, покоя и истины; кочевые - идею движения,
перемен, смерти.
Обратимся, однако, к пище, ее составу. Что есть
основная, ординарная еда, а что - праздничная, это
видно по запретам, которые обычно налагаются на то,
без чего, значит, можно обойтись.
Ну, давайте посмотрим кочевую еду.
Ауэзов. Молоко и мясо. Утром выпивают молоко
с лепешкой, в обед - тоже молоко, а основная пища
- ужин - до позднего вечера варят, едят, разговаривают
- еда с шуткой и приговоркой, - не
как в России: ем - глух и нем, а как заговорит -
ложкой по лбу. В вечерней еде - сначала кумыс.
- А кумыс как делается?
- Сначала в деревянных кадках кобылье молоко
бродит, потом в кожах в землю зарывается.
- И вина тоже в дереве киснут, а в бурдюках
выдерживаются.
- Значит, и кумыс и вино сначала крещенье растительным
миром проходят: ведь от того или иного состава
дерева - дуба или бука - особый вкус, в коньяке,
например; потом в чреве животного, как его новая
кровь, выдерживается.
- После кумыса - мелко нарезанные почки и мелкие
кусочки мяса - как салат.
- Ага! Значит, хоть состоит вся пища из мяса, но
в теле животного разные места разный вкус имеют. И
как у земледельца на одном участке земли - огород,
на другом сад, на третьем - сенокос, на четвертом -
злак, так и тело животного имеет свою топографию,
и почки подаются как блюдо с огорода - салат из
овощей, филе - как каша, а части головы делятся как
сладкое, на закуску - то, что из сада.
- Ну да: особенно важно распределение головы.
Уши отрезают, дают с шуточками детям, женщинам или
о ком слух какой идет - с намеком. Это веселая часть
еды.
Самое важное - когда глаз делится; но без зрачка:
зрачок нельзя.
- Интересно, почему.
- Очевидно, зрачок - это жизнь, семя - божье
или бесовское. И опять же дурной глаз - в зрачке.
- Народы Севера, делая статую, отказываются ставить
зрачок, ибо тогда она оживет и станет опасной.
- Язык тоже, когда делят, кончик нельзя.
- На кончик языка попадать опасно?
- Кончик языка, видно, как зрачок - кончик глаза:
средоточие и истечение, седалище духов.
- Ну, а чем запивают?
- Кумыс, шурпа - бульон с мукой.
- А пьяные напитки?
- Вот кумыс.
Болатхан (казах). Но вообще кочевые не пьют, нет
потребности. Вот у земледельца - другое: тяжелый
труд требует расслабления. И говорят, водка растворяет
какие-то соли. Усиливает их обмен. Потому, когда
пьют, закусывают соленым и кислым. И так приводится
в равновесие нарушенный трудом и сверхусилием состав.
А у кочевника день течет ровно.

Я. Когда больше пили в мире: сейчас или раньше?
- Сейчас.
- Очевидно, городская жизнь, и трудовое и бытовое
напряжение, и увеличившиеся соли и грязи в человеке
требуют вымывания и растворения...
- А что значил запрет на вино в исламе?
- Мухаммед хотел иметь народ воинов, а вино расслабляет.
- Но почему же так легко привились запреты?
Ведь, может быть, и запрет на свинью привился оттого,
что ее просто нет.
Ауэзов. Ну да, мы и раньше говорили: запрет на
свинью был наложен, чтобы отличить себя от иноверных
гяуров ("кяфыров"), просто как знак отличия, чтобы
говорить о других: вон они поганые, свинью, нечистую
пищу едят.
- А конь, кстати, очень разборчив в пище и грязную
воду пить не станет.
- Зато свинья на Севере привилась. И вообще жир -
у якутов: из него огонь, свет и тепло. Жир - сгусток
огня в животном (как и соль в земле); то, чего недостает
северянам в окружающем Космосе неорганической
природы, они компенсируют поглощением органического
огня и тепла. И как в огне осуществляется
уравнение растительно и животно едящих народов,
так и для северян сало всеядной свиньи есть
уже обожженная, процеженная через огонь природа.
- А как же сохраняется мясо у кочевых?
- Да, не во всякое время можно забивать.
- И молоко сухое, как творог, сбивается и сушится
на солнце. А мясо кусками в кишки набивается, и висят
они над очагом и коптятся - так мясо огнем сохраняется.
- Ага! Значит, высушивается. Сырое = живое: молоко,
продолжая жить, бродит и уходит за пределы человечьей
съедомости. Чтобы удержать, его убивают, прекращают
его жизнь для себя, в себе, но зато сохраняют
вечную его жизнь для нас, как возможность воскреснуть.
В самом деле: когда мы оживляем высушенное, мы
его размачиваем, хотя бы только во рту, - и так впускаем.
Так же и со злаками. Если хранить в воде зерно -
оно может продолжать жить, прорастать - и стать негодным.
Тогда его сушат, убивают, растирают - в муку
(м^ку зерно принимает). А когда надо оживить белок,
белый огонь, - смешивают опять с водой, осыряют в
тесто...
- Еще важно: кислое, сладкое, острое.
Болатхан (казах). Острое - огненность, перец...
Человек как сквозная труба, многое сквозь себя
пропускает ежесуточно. Но и сам он - из земли и в
землю. Так вот: если наше тело живет благодаря тому,
что впускает и выпускает, то Земля живет, тоже выпуская
в мир и забирая опять в себя людей.
- Да, и постройка городов, цивилизация, промышленность
- это для жизни Земли?
- Это уж, видно, связано не только с Землей, но
и с участием человечества и Земли в жизни Вселенной.
А результаты как мы можем видеть?
Ауэзов. Быть может, к моменту, когда мы убьем
плодородие Земли, человечество призвано изобрести
иную форму Бытия, не Жизни?
- И верно: ведь уже издавна родилась идея вечной
жизни в духе, параллельно телесной: Бог, Царство
Божье, Культура. Всё это копилки вечной жизни.

Я. Вот как через пищу мы к духовности перешли.
Но я еще боюсь за это браться - за национальный
образ Бога. Надо еще закрепиться на анализах материально-телесных
вещей.
В следующий раз продолжим философию еды и
питья.
Беседа шестая
НАЦИОНАЛЬНАЯ ЕДА
(вторая беседа)
3.111.67 г.
Собеседники: Мурат Ауэзов, Альгис Бучис, латышэстетик
(Бучисом приведенный), девушка-калмычка,
туркмен Ораз и я.
Я. Напоминаю ход мысли о еде.
Еда - посредник между макро- и микрокосмосом.
Заглатывание - освоение бытия, как и мышление.
Каждое блюдо - это мысль и суждение о мире. В
самом деле: если мясо, вода, хлеб - это субстанции,
сущности, категории, идеи, то щи, котлета с картошкой -
это уже соединение нескольких понятий, субъекта с
предикатом и определениями и обстоятельствами (гарнир,
подлива, соус - вводные слова, модальность выражают
и т.д.) - и все это образует целое предложение,
высказывание о бытии. Только надо суметь это
прочитать. И в этом смысле хозяйки, женщины, на кухне,
не ведая того, делают глубинно-духовное дело, непрерывно
изготовляют, вырабатывают и питают нас самыми
фундаментальными идеями и суждениями о бытии,
которые залегают в плоть, и кровь, и сок наш -
Под сознанием и мужским духом... Итак, через вкушение
внушение кардинальных идей творится.
Ну, начнем. Давайте - с севера - с Литвы, так
как прошлые занятия мы все с кочевыми возились.
Бучис. Ну, у нас главное - картошка, молоко, яичница,
сало.
Я. Кстати: яйцо - тоже в готовом виде из природы
усвояемо человеком. И обратите внимание - тоже семя,
зародыш.
Бучис. Летом выходим на работу и лишь через два
часа завтракать приходим, и вместо понятия "есть вкусно"
у нас - "есть крепко". Сало с хлебом. А мясо не
часто - в праздники.
Я. Давайте разберем состав еды и его приуроченность
к стихиям: земля, вода, воздух, огонь.
Литовец - земледелец, поэтому важен низ земли
и ее глубина: ибо там все богатства и плоды; недаром
в среднеевропейской земледельческой полосе
так развиты предания о зарытых в земле кладах -
и даже есть притча о том, как некто в поисках клада
перерыл и взрыхлил, т.е. перепахал, всю землю
вокруг себя, и она дала урожай - вот тебе и клад
- из земли. И это поистине так: земля - кормилица.
И в нее дар зарывается: ведь посадка зерна,
клубня - это жертвоприношение земле. Ее украшают:
обрабатывают, возделывают - орнаменты-узоры
по ней вышивают; ведь пашня - это вышивание линий
по земле, и, когда едешь по земледельческому
краю, вся земля изукрашена и вышита разными линиями
(межами, бороздами) - разнонаправленными
фигурами и разными цветами: зеленя, озимь, коричневая
гречиха, черные парЫ, красные маки, солнечные
подсолнухи; разная фактура и высота "ниток"-
стеблей и узор: то высокие, пушистые с ворсом -
как конопли и кукуруза, то приземистые, плотные в
простой горошек - как картошка и ее цветки и т.д.

Кочевая же земля - безуходная, неухоженная; вообще
взор кочевника вниз не обращается, точнее - в
низ земли лишь как на поверхность смотрит: что растет?
травы какие в корм скоту? Но глубже не заглядывает:
в подкорм, в подоснову, в фундамент и причины
вещей. (Вот уже и выход к возможной философии:
кочевнику интереснее устройство и описание
наличного бытия и верха, может быть,
целей- что к чему? - но не устремлен взор на
причины, корни вещей. А как раз в этом непрерывно
и копается взор и ум упорного земледельцасреднеевропейца:
немца, литовца и т.д. Русский же, у
которого простор земель, - не очень был радивый
земледелец и, при неприхотливости, тоже как и кочевник,
не склонен докапываться до причин, не въедлив -
а любит чудесное, вязь, сплетение, досужное...)
Итак, у кочевника взгляд устремлен поверх земли.
И источник его жизни, его пища - скот - отделен,
приподнят над землей. Кстати, земледелец, в землю
въедливый, в ее низу и глуби копающийся, вне работы
любит сидеть н а д землей возвышенно: на стуле,
за столом, подняв таз, полусогнув, расслабив ноги и
выпрямив спину (поза, противоположная его трудовой,
где он на прямых ногах с согнутой спиной, все поклоны
земле отбивает). Кочевник же. у которого на дню
и в труде ноги свешиваются и весь он взбалтывается
на волнах хребта бегущего животного, любит ощутить
всем телом твердую почву, и как моряк после палубы
любит прогуливаться по твердой земле ногами, так и
кочевник любит сидеть, задом к твердой не колеблющейся
опоре прижаться, а ноги, свешивавшиеся, приятно
ему расстелить (как американским золотоискателям,
непрерывно бродящим, ноги на стол накинуть).
Итак, вознесенный в пространстве - в дому приземляется;
приземленный в поле - в быту и отдохновении
возвышается.
Далее, кочевнику, поскольку из земли ему важнее
поверхность, видятся даль и ширь. Для земледельца
же стороны света мало интересны, зато важна
вертикаль: глубь земли, солнышко чтоб
обогрело, дождик полил (см. "Лира" из поэмы Межелайтиса
"Человек").
Ауэзов. Пища вообще различается по зонам. На Севере
ведь: у якутов, чукчей - тоже пища не из земли,
а поверх нее: моржи, олени, как у кочевников. Потом
начинаются плодородные земли - пища внизу. С пожарчением
- пища поднимается от земли: на Юге -
на деревьях. Потом степь, сушь, уже кочевники -
мясо. Еще южнее - тропики: там совсем земля заросла,
буйная. Пища тоже вознесена на деревья: плоды,
как и обезьяны, на них. А потом все опять повторяется.
Я. Теперь по составу того, что производит земля.
Клубень картошки, капуста, огурец, свекла, морковь,
Это всё водо-земля, мать-сыра земля, с легким дополнением
огненности: морковь, свекла, И большинство -
в земле или непосредственно над нею, как капуста -
эта своеобразная чаша для сбора воды: чаша в чаше,
лепесток в листе - как матрешка в матрешке - или
как многоюбочность земледельческих женщин.
Плод Юга - даже земледельческого - более приподнят
над землей: бахчи, арбузы, дыни - уже более
солнечно-огненное мясо: сладкое, красное, желтое,
оранжевое.
И сады: в них плоды приподняты над землей, на
деревьях. И - виноград: солнце-вода, огненный сок -
недаром пьянит: в воздух от земли человека взбрасывает
- в пляску...

Итак, и там и тут пища в основном из воды (и это,
естественно, вода = жизнь). Но северная вода мясисто-земна,
меньше огненна, не сладка (и яблоки, и другие
садовые более кисловатые и мясистые на Севере -
антоновка!). Южные же плоды - менее мясисты (земельны),
зато более огненно-влажны. В самом деле,
земля здесь - не мясистость, то есть не пронизывает
все пространство плода насквозь, а скорее сосредоточена
вокруг, как внешняя форма, ограда, одежда, стена:
корка, кожура - арбуза, апельсина, винограда. В самом
деле, северная земле-вода: картошка, морковь -
кожица тонка, мягка (как и на теле северной женщины)
и тут же переходит в более твердую материю тела
овоща. На юге же - кожа арбуза, апельсина, лимона,
даже винограда - панцирь (жестка смуглянка!), а внутри
- текучая мякоть. Значит, земля здесь концентрируется
на поверхности, как в центрифуге, у экватора-то
размах больше, тяжелое отбрасывается на края, а внутри
- мягкое.
Но это же мы видим и в составе человека: литовец,
северянин, - тонкокож, сквозь кожу проступают жилки
голубые, и лицо-то (цвет его) может быть кровь с
молоком - кожа влагу вбирает и отдает: пот проступает,
обмороку доступны. А южанин - сух, лицо дубленое,
смуглое, кожа крепкая, жилок не видно. Зато внутри
- более мягко, жидко, огненно, гибко (кости гибки,
а литовец костист, неуклюж, деревянен: "Крестьянин
крепок костями" - стих. Н. Рубцова), страстно-эротично,
но не чувственно. Чувственность - свойство оседлых,
земледельческих, которые сидят, неподвижны и могут
вслушиваться в нюансы и оттенки (в Индии, во Франции),
У кочевников же - страсть, напор. Эрос - воспламененное
нутро, но при относительно толстой и грубоватой
поверхности тела, так что трения кожей не
доставляют таких наслаждений - зато острота, когда
нутрь в нутрь проникает и через факел огонь одного
с огненными реками другой сопрягается.
Северянин же нежнокожий - чувственен поверхностью:
милуются, гладя друг друга. Но внутри нет такой
огненной влажности и напора Эроса, как у южан.
В любви там преобладает не страстность, а нежность.
Такой состав плода и человека разъясняет и следующую
загадку: почему на Севере, где и так воды
много, пища - сырая, водянистая, кислая (кисель, щи,
квас, ржаной хлеб), а на Юге, где сухо, выжжено и
так бы надо влаги - для утоления, - пьют немного
и пища более суха?
Очевидно, в том дело: южный человек, как верблюд
- сей живой ходячий термос: под жгучим солнцем
многослойной корой ограждает свой запас влаги
- несет его как драгоценную скинию завета,
жизненную силу, семя жизни. Да, вода здесь стократно
повышена в цене - именно как семенная
влага (как на Севере, где воды прорва, девальвация,
поддерживается огонь в очаге, священный огонь).
Так я, уже северянин, попав в Бухару летом в 45градусную
жару, пил поначалу газированную воду, и
ее хватало от перекрестка до перекрестка. Узбек же
пил утром чайничек (пол-литра) зеленого чая - и его
хватало на весь день, и не потел - был сух в жару.
Северянин - тонкокож, и в нем вода не удерживается,
а непрерывно сочится (недаром в холод позывы
на мочевыделение чаще) - и непрерывно обмен течет
между внешней водой, сыростью мира, и сырой внутренней
рыхлостью: нет рубежей, открыты границы.
Но вот вопрос: что к чему стремится - сродное
ли друг к другу или полярное друг к другу?

- Конечно, сродное.
- Конечно, противоположное притягивается.
- Ну, например: капля к капле притягивается?
Это - сродное к сродному. Но ведь когда я сух, во
рту горит, мне не огня еще надо, а воды - значит,
к полярному тянусь. Это старый вопрос о первосилах:
если, по Эмпедоклу, Любовь и Вражда всё соединяют
и разводят, то что любится и что враждует:
сходное или разное?
- Здесь диалектика: для развития нужно противоположное.
Оттого и внутриродственные браки запрещены.
- А еврейство? Там чем теснее кровь родная сохраняется
- тем густее и страстнее: браки между двоюродными
дозволены, а дочери Лота, чтобы продлить
семя рода, подлегли под отца своего. А как сохранился
народ - в семени, крови, духе!
Но именно сохранился. Мало развивался.
Видимо, для сохранения чего-либо в своем
качестве (воды как воды, красного как красного) нужно
притяжение многих частиц сходного.
Для жизни же, процесса, развития (которое
есть изменение и самоукрепление и потом новое
самопорождение в ходе отталкивания) нужно притяжение
полярного.
Латыш-эстетик. Все это интересно, но вот возникает
вопрос: мы - латыши, рядом литовцы, вроде в
одном Космосе живем, да и пища у нас сходная, а
сами мы - разные. Значит, дело не в пище, а в
других факторах - в истории, культуре. Потом: сейчас
уже пища меняется, становится общая во всем
мире, привозится.
Я. Конечно, сейчас цивилизация всех выравнивает.
Но, хоть быт у людей (и города, и телевизоры везде)
сходится, но лица, тела литовцев и казахов в основном
сохранились неизменными: устойчива плоть и кровь -
национальный ген. А он поддерживается определенным
набором соков, особым стечением стихий, что непрерывно
воспроизводится в пище. И самый разбогатый
литовец, хоть на его столе возможны и кофе, и бананы, -
все это поглощает как раритет и сопутствующие обстоятельства;
субъект же и предикат его пищи, то, чего
требует его организм, - это простой, основной набор.
И недаром эмигранты - богатые болгары где-нибудь
в Австралии - сохраняют кухню: самую простую, деревенскую
пищу. Как священный огонь болгарские политэмигранты
в СССР - помню, в 30-е годы при отце -
переносили друг к другу закваску кислого молока. Организм
требует своего родного набора - иначе задыхается.
Альгис. Да, вот в Литве и богатый кулак, а неприхотлив
в пище - то же сало и картошку ел. Значит,
мог бы лучше и разнообразней, да состав существа не
требовал.
Латыш-эстетик. Вот у нас сейчас рыбы едят много,
а литовцы - гусей. 10 ноября, в праздник Св. Мартина,
или когда равноденствие^ - ездят в Литву за
гусями, любят, чтоб жирное.
Я. Ну вот и отличие, хоть в сходном Космосе: для
литовцев гусь - пища будничного уровня, а для латышей
- праздничного. Вообще это важно: что естся
повседневно, что есть будни и проза еды, а что - на
праздниках как редкость, самое дорогое - еда изукрашенная.
Праздничный стол - это как ода, поэма,
стихи в еде. И надо приглядываться, какая пища, какие
блюда у каких народов составляют стол будничный, а
какие - праздничный.

Калмычка. У нас накануне весны - в феврале-марте
- праздник, и тогда пекут только мучное, "борсаки"
- пирожки такие форм разных животных: жаворонки,
верблюды, овцы...
^ Пища следует за солнцем: солнцевороту сопутствует особый
обряд и блюдо.
Я. Ну вот: у кочевых калмыков редкость - зерно,
мука, а мяса - изобилие. Значит, торжественная пища
- из хлебушка - то, что так буднично у земледельцев.
Но при этом из сего драгоценного материала формуют
образы своих кормильцев - животных: в преддверии
весны и лета формой еды - пирожков - как бы
заклинают плодородие стада: и это праздничное съедение
- как жертвоприношение тотемам животных,
только сами их, как боги, съедают.
Ораз (туркмен). А у нас, как весна: март-апрель -
"новруз", переходят на травы - стараются их есть,
доставать растительную пищу, и горожане - за большие
деньги - все равно пучок к столу везут.
Я. Это похоже на северный пост: когда в те же
месяцы - март-апрель - не едят мяса, молока, яиц,
то есть животной пищи, а лишь растительную или водяную
- рыбу. И у туркмен - это религиозный обычай:
есть зелень. Но здесь ее едят оттого, что вот она
пока свежая, еще не выжжена летним солнцем: растения,
зелень - раритет, vita-min - живительная сила.
И оттого, что мясо надоело, - оттого скот не колют.
А на Севере постятся оттого, что в это время мяса
нет - съедено или ягнятся, телятся: молоко самим животным
нужно, тощи они...
Вообще, чтоб докопаться до смысла еды, чтобы прочесть
предложение, суждение о бытии, что таит в себе
то или иное блюдо, надо тщательно приглядеться, какие
блюда сопровождают какие религиозные праздники,
обряды. Вот здесь зона, где телесное (пища) переходит
и смыкается с духовным - и начинает источаться сокрытый
в материи вещей (здесь - яства) смысл. Недаром,
например, причастие - чрез преломление хлеба-"тела
Господня" - и питие красного вина-крови.
Здесь совершается предельная абстракция: из вещей и
яств выбирается самое первое и главное. Хлеб и вино
здесь обнаруживаются как первосущности бытия: как
мужское и женское (твердь и влага), причем хлеб -
кругл, светел, солнечен (булка так печется: калач кругл,
и бел, и лучист), а вино = кровь темна, густа, терпка -
это ночь, бездна, женщина, тайна.
Надо приглядываться и к более частным разным
праздникам и блюдам. Как каждый праздник - летнего
солнцестояния, весеннего равноденствия, зимнего солнцеворота
- космичен и имеет миф - духовное о себе
сказание, так и сопровождающая его еда, блюдо есть
миф во плоти: когда едят, смысл мифа поглощают, внимают,
усваивают. Все блюда народной кухни имеют
своих духовных патронов и покровителей, и наоборот,
каждому особое блюдо по вкусу. Надо приглядеться,
какое - кому, и так сможем прочитать то особенное
предложение, суждение, что сказано о мире именно в
этом блюде, в отличие от другого.
И недаром те или иные блюда в определенное время
именно предписываются обычаем и религиозно закрепляются.
Это - предписание крепить и содержать
в чистоте свой ген, этнос, национальную плоть и кровь,
сущность - преподавать ей в последовательности весь
комплекс опытов, восприятий (= яств), пон-ятий (= взятий)
вещества из мира.

Для различения слов о бытии, какие говорятся блюдом,
важна форма блюда - образ мяса, и того, что
вокруг, - "гарнира", и сопутствующих обстоятельств
и т.д.
Ауэзов. Казахи и киргизы живут в сходном космосе -
и те и другие кочевники; правда, казахи - ниже, больше
простора, а киргизы - к горам ближе; пища же у
них сходна. Но вот, например, бешбармак. Казахи просто
крупные куски мяса отваривают и едят, киргизы
мелко-мелко строгают, нарезают.
Я. Этим выполняют работу зубов: резня ими передается
ножам. Значит, полость рта и зубы у киргизов
слабее: соли, может, разъедают (горная вода). Ведь полость
рта, устройство зубов и пищевода - в резонанс
к космосу через пищу настроено. К тому же более
дробный рельеф земли у киргизов: клочья, разрезы гор -
все это питает идею рассечения, дифференциации.
Ауэзов. Верно: у казахов, особенно в Сибири, совсем
простая пища - подают вареное мясо вместо
хлеба, кумыс. Вот и все.
Я. Интересно, что северная пища, пища земледельца,
- рубленая, размельченная. Словно, сам сырой,
любую твердость до капельности доводит. Не цельные
куски мяса, а котлеты: много протертого, щи - измельченные
овощи, каши. Земледелец, видно, привыкнув
твердь крошить: пахать землю - пласты отваливать,
боронить - крошить, автоматически эту операцию
вносит в любое действие: словно запрограммирован
идеей расчленять, разделять, мельчить, а потом из
раскрошенного преобразовывать, новое создавать, искусственное.
И это неизбежно и в логике мышления должно сказываться:
анализ, расчленение целого предмета
на составные части, четкое разграничение терминов и
определение понятий - составляет силу немецкого
мышления - типично земледельческого народа.
Ауэзов. А у нас, кочевых, нет особого приготовления
как преобразования естественного "сырья". Разные
блюда - это разные части, органы животного: сердце,
почки, ребро, глаз и т.д.
Я. То есть священное животное в целостности и
сохранности разбирается по частям, но не деформируется,
а вновь собирается как целое в желудке народа,
в семье поевших. Нет посягательства на форму.
Ауэзов. Или колбаса - у нас ее крупными кусками,
ломтями мяса наполняют.
Альгас. У нас мелко крошат. Ветчинно-рубленая.
Я. Вот даже по типу колбасы можно национальные
идеи выявить.
Итак, приготовление - в отличие от готовых плодов
или даже сырого продукта, вырабатываемого в национальном
космосе, - есть уже внесение народной идеи
в пассивный материал природы - так же, как и труд:
из того же дерева, в зависимости от внутри носимой
идеи, - можно делать стол прямоугольным и круглым,
посуду той или иной формы. Вот кочевники не особенно
дробно приготовляют пищу - зато долго и ритуально
едят. А земледельцы готовят сложно, а съедают
быстро, в немоте... Кочевники, значит, как и в своем
быту и работе не преобразуют, а воспринимают готовое
вещество (существо) природы, так и в кухне не
очень-то над ним работают. И видимо, в мышлении -
созерцают целостное и естественное, а не стараются
живой организм убить и заменить составным механизмом,
воссоздать из выпрямленных частей - как круг
через бесконечный многоугольник. А именно это свойственно
трудягам-земледельцам в мышлении: не оставлять
и не вкушать готовым, а заменять своим, вновь
созданным, точнее: воссозданным и воспроизведенным.

То есть сначала разрыть, разломать живое существо,
как игрушку, а потом составлять по частям из разных
и взаимозаменимых существ. Котлета, например, и есть
такая смесь - неразличенного, где все кошки серы;
оттого говорят "сделаю из тебя котлету". Недаром котлета
- самое выгодное для поваров-воров блюдо общественного
питания: в нем утверждается свинство че65
ловека - он, как свинья, все съест, и не только в
животе не видно, но и на столе передо ртом и глазами
не видно, все - равно, безразлично.
Альгис. Литовец вообще неприхотлив, ест быстро.
У нас даже говорят: "Будь как соловей - всякую мушку
ест, а поет как!" - то есть ешь что угодно, зато
трудись хорошо. Вообще важно, для чего едят. У нас
едят, чтобы силу на работу набрать: покрепче да поскорей.
Долго за столом не засиживаются.
Ауэзов. А у нас средоточие дня - вечерняя еда,
долгая, допоздна, с обрядом, шутками, медленная, продленная.
У нас хозяин в пиалу на донышко наливает,
и чаша по кругу ходит, и все по капле отпивают. Все
для того, чтобы продлить время и чтобы хозяин каждому
побольше и поразнообразнее слов мог сказать.
Я. Ну вот - опять кардинальные принципы народов
в этом просвечивают. Цель еды, для чего - именно
так для земледельца. Еда - между делом и для дела.
Главное содержание его жизни - поле, труд. В еде
ему надо кость наесть - так что он, кряжистый и
угловатый, с лопастями лопаток, сам как плуг по земле
идет. Ест после главного - работы - и поскорее ко
сну: ложатся ведь земледельцы рано, с курами - и
встают с петухами. Еда - промежуточна. Не в еде
проявляет литовец свою человеческую субстанцию, но
в работе.
У кочевников же еда - ритуал.
Что же, кочевники - люди, а другие - животные?
Просто земледелец проявляет свою человеческую сущность
в производстве, в работе полевой, а житель Востока,
кочевник, проявляет свою человеческую сущность
в потреблении: в том, как божественно, артистично,
какими церемониями и красивыми речами, тостами
(грузины) - он может сопровождать священный
акт съедания бытия, заглатывания мира. Вечерняя еда -
здесь сердцевина суток. Она не для чего, а самоценность.
И если "для чего", то для соития ночного и
предутреннего (как принято у мусульман), то есть еда
как приуготовление к торжественному религиозному
акту зачатия, продления живота рода. Потому допоздна
сидят и поют - и допоздна утром спят.
Ауэзов. Вообще разнообразие пищи - ни у собственно
земледельцев и ни у кочевников (пища их проста
и лапидарна), а у смешанных. Вот узбеки, таджики -
в прошлом кочевые, потом осели - у них стык кухонь,
разнообразие. А что изменение пищи и климата влияет
на ген и этнический тип, видно по туркам-сельджукам:
они в XI веке вышли из монгольских степей и были
раскосы, а потом осели в Средней Азии, и в итоге
такой физический тип, как Назым Хикмет - почти
европеец, грек.
Я. Да, разнообразны наиболее какие кухни? Греческая,
французская, болгарская, средневосточная, еврейская
(фарши, смешения, кисло-сладкое мясо). Греки -
народ и земледельческий, и скотоводческий, и промышленный
(ремесла), и торгово-морской. У них самый расчлененный
Космос: действительно, "в Греции все есть",
как говорит герой Чехова. Оттого и культура, и мысль
греческая - всемирна и всем говоряща: всевозможные
изгибы духа, мысли там проявились.

Ауэзов. У китайцев тоже разнообразная кухня. И
из моря - моллюски, рыба, трепанги, капуста; потом
всё, что на земле: змеи, насекомые (саранча)...
Я. Да - вот тоже особенность: кто из народов насекомых
ест?
Ауэзов. Верно, это оттого, что там тесно живут: всё
живое, что попадается, используют.
Я. Да, интересно, а влияет плотность населения на
состав пищи?
- Влияет.
Ауэзов. У китайцев угощают - 16 блюд подают,
мелкими порциями. А есть еще блюдо "Танец дракона
с тигром" - из змеи и кролика.
Я. Ну, это явно тотемическое блюдо. Разнообразие
мифов и тотемов должно и в разнообразии блюд проявляться.
Ауэзов. А то еще: самое изысканное у них блюдо -
мозг живой обезьяны. Ее привязывают, затем трепанируют
череп, берут мозг, поливают специями - и теплый
едят.
Я. Ну, что ж: обезьяна - ближайший родич человека,
ближе всего ему по составу. Так что ее съесть -
словно с собой отожествиться. Так что вообще-то каннибализм:
есть человека - самое естественное: близлежащий
и совершенно готовый продукт, наиболее
подходящий к моему составу как человека.
Латыш-эстетик. Ни одно животное не ест себе подобных.
Альгис. А свинья? Детенышей сжирает своих.
Еще о китайцах: это разнообразие блюд - у богатых,
а простые что едят - горсть риса?
Я. Конечно, это разнообразие блюд - пища праздничного
уровня.
Ауэзов. А мозг живой обезьяны, верно, только сам
император ел.
Я. Ну да! Он, как живой Бог - ему и пристало
прямо тотемами и мифами питаться.
Вообще, еда богатых - это представительственная
еда, - так же как мысль, философия, поэзия - представительственная,
рафинированная культура народа. И
как мысль есть чистейший сок, квинтэссенция бытия, -
и она, ничтожно малая часть, капля, а должна отражать
и понимать все, - так и отборный стол содержит самые
сложные воплощенные понятия национального
Космоса.
Итак, мы вновь перед задачей -суметь
прочитать блюдо, какая мысль выражается
той или иной пищей. Возьмем для этого стык духовной
и телесной зоны: как в народных пословицах,
поэзии, религии - какие виды пищи с какими идеями,
духовными представлениями ассоциируются. Например:
Не хлебом единым жив человек.
Пуд соли съесть.
Твоими бы устами да мед пить.
Надо теперь подобрать этот материал и просмотреть,
с каким пищевым набором основной национальный
комплекс духовных ценностей связан.
Это будет предмет следующей встречи.

Беседа седьмая
НАЦИОНАЛЬНАЯ ЕДА
(третья беседа)
10.111.67 г.
Собеседники: М. Ауэзов - казах, абхазы: Борис и
Костя, молдаванин Белецкий, буковинец Чиремпей,
туркмен Ораз, девушка-калмычка и молчавшая красотка
неизвестной (но восточной) национальности.
(Беседа бедна была мыслительным содержанием:
много эмпирии разношерстной - и я был слаб, не мог
вести.)
Я. Сегодня еда в связи со словом: через пословицы
проследим соединение абстрактных идей с теми или
иными видами еды. Рот - зона, объединяющая пищу
и слово: пищей внешний Космос входит в нас, словом -
внутренний наш микрокосмос выходит вовне. И все
через единый канал - рот: там пища и слово смешиваются
- "Твоими бы устами да мед пить"...
Ауэзов. Я смотрел казахские пословицы. "Когда есть
мясо - нелепа застенчивость". Презрительно о рыбе:
"Когда нет мяса, тогда уж рыба".
Я. У русских: "На безрыбье и рак рыба": рыба здесь
положительное. У кочевников рыба на месте рака в
России. Что нельзя смешивать? Вот: "Ни рыба ни мясо":
их не варят вместе, и человек такой - недотепа.
Абхазы. У нас не смешивают свинину с мясом.
Я. А я был у поляков в гостях - там шашлык:
ломоть мяса, ломоть сала, ломоть свинины.
Теперь - чем едят? Вот русская пословица: "Тит,
Тит, иди молотить!" - "У меня голова болит." - "Тит,
Тит, иди есть!" - "А где моя большая ложка?"
Вот ложка. Она соответствует типу еды русских:
"щи да каша - пища наша". Это жижа с гущей и
каша-размазня. Все это равно земле с водой и соответствует
принципу русского Космоса: "мать-сыра земля".
И соответственно - ее иначе не возьмешь.
Абхаз. У нас пища - либо только твердое, либо
молоко, вино.
Ауэзов. У нас бульон, и мясо, и кумыс.
Я. То есть нет смешения жидкого с твердым - все
в своей чистоте.
А среднеевропейская кухня - именно в смешении:
супы, рагу, мясо с гарниром.
Костя (абхаз). У нас предание: французы в гостях
у абхазов вилкой мясо ели, а абхазы руками. Те удивились:
"Они руками едят!" А абхазы: "А вы что, ногами?
"
Я. Есть руками - это без посредника, тело человека
к телу мира (земли, животного) - нет отъединения
и закупоренности личности, телесные контакты человека
с миром. У тех же, кто пищу через посредника
принимает (руки "замарать" боятся), - брезгливость,
тело более отъединено от тела мира: через одежду ли,
через орудие ли в пище. И это - европейский принцип
труда: орудие труда и в еде.
Еще, чашка и пиала - разные пространственные
идеи: пиала берется в ладонь снизу - как сидит кочевник
на полу: пиала и есть ладонь. А чашка, стакан - цилиндрические:
предполагается, что сами должны стоять -
вне человека, без его поддержки и на столе. То есть
опять отъединенность, большая самостоятельность вещи
(части); а у кочевников слитность: пиала не стоит без руки...

Ауэзов. Китайцы - палочками, каждую рисинку отдельно,
и быстро-быстро, и близко ко рту. А в угощении
много блюд, но помалу.
Я. Это - миниатюризм китайского и японского образа
жизни и мышления. Как они каждую малость обрабатывают
- и в искусстве: шарики в шарике резные!
Ауэзов. Есть резьба по рисовому зернышку.
Я. Вообще, почему много и мало едят? Ведь не только
оттого: есть пища или нет. Все зависит от того, как
настроить организм. Вот Иван-бедняк в одной повести^.
(Что сейчас ест Иван? А работает - ого!) И христианские
аскеты-отшельники акридами питались.
Калмычка. У нас 10 коров - бедный, 100 коров -
тоже небогатый. И водку-араку из молока гонят. (Удивление
молдаван и абхазов.)
Я. Действительно, куда девать избыток? В пище
ведь есть своя иерархия и пирамида. Внизу - просто
молоко, его больше всего. Выше - кислое. Еще выше -
сметана, сливки, творог. (Уже отделилось твердое и
жидкое - два ствола генеалогического древа пошли.)
Твердое - в масло, сыр. Жидкое - в водку перегоняется.
Чем выше по пирамиде - тем независимее от
времени. А водка, хранимая сколько угодно, есть вечность
пищи, ее сок. И эта пирамида параллельна социальной
пирамиде: кто что (какой уровень) ест - на
таком и сам стоит в иерархии общества. Молоко -
бедняк (ибо это всеобщее - материнское). А чем выше -
там перегоняется масса, количество переходит в качество
и энергию: жертва числом ради умения = ума, который
вкладывается пищей.
И здесь строение пищи = социальное строение.
Вообще - важна социальная роль пищи как средства
общения и связи людей. Гостеприимство.
^ Имелся в виду Иван Денисович из повести Солженицына.
Но в записи 1968 г. приходилось его имя уже шифровать. -
15.XI.89 г.
Борис (абхаз). У нас обильно угощают: и если ели
вместе, то стали близкими.
Я. Ну да: ведь телами соединились - я в твоем
доме ел продолжение твоего тела (твои хлеб-соль), мы
побратались на крови и теле (господнем-хозяйском).
Костя (абхаз). И потом вспоминают, у кого что ел.
Я. И это - как характеристика личности человека:
каков его характер и состав.
Борис (абхаз). Есть легенда: когда враги окружили
абхазов, защищавшиеся выложили круг из крошек хлеба
и соли - и враги не могли перейти черты и стали
друзьями.
Я. Гостеприимство - уловление человека в сети,
стремление завербовать в друзья и кровно родные.
Понятно, что с развитием цивилизации и чувства
личности - отъединенности - гостеприимство падает.
В Европе, в Германии - не угощают, разве что кофе
и вина предложат.
Борис (абхаз). Когда пир свадебный у нас, то, как
говорят старики теперь: "Всё тебе тут - и радио, и
газета, и телевидение". Сидят долго - обряд. Тамада -
жрец за отдельным столом-пультом, дирижер священного
действа. Целая культура - сидеть за столом, есть,
пить, говорить.
Я. Как человек ест - настолько он социален. Люди
за столом - это общество, государство, люди на площади,
в храме. Это - вече, агора, форум. И здесь -
главная жизнь.

А в России - скорее поесть, попить - и перейти
к песне, к пляске, к драке (бывало) - на вынос: выйти
из-за стола в мир, в пространство и махать руками и
ногами - как птица взлететь.
Вообще напитки - это "огневода" (жженка, brandy
(англ.) - от brand - гореть): они поднимают, облегчают
человека, делают его более воз-духовным, помогают
преодолеть рамки тела и грудной клетки - выходит
он из себя.
В пьяных напитках язык пламени скрыт, и, выпив,
человек взвивается.
У горцев - культура усидеть за столом, сколько
ни ешь, ни пьешь, и, взвившись, - удержаться на земле
среди гор, что вверх и так оттягивают.
То же относится к социальной культуре поведения
за едой: все съедать - хорошо? или оставить немного?
или слегка прикоснуться?
А спрашивают ли: "Будешь есть?"
Молдаванин Белецкий. Не спрашивают, а сразу
предлагают. А если спрашивают, то отвечают: "Я не
больной" - значит: "Давай".
Я. Тем самым гость доброжелателен и открыт -
отдает себя хозяину, хотя кажется, что хозяин отдает
от себя - угощает. На самом деле, хозяин за малое -
пищу - добывает большее: душу, преданность человека.
Поэтому понятно: большую услугу оказывает тот,
кто приходит и соглашается есть - не брезгует. И
если брезгует - то обида: потому что - отказ отдаться
на милость хозяину.
Из моих заметок к беседе: Состав-вещество. Что
родно и допустимо? "Все полезно, что в рот полезло".
Время - сутки, времена года, посты. Запреты - излишнее,
значит, противопоказано в данном космосе. В
какой стихии: шашлык горцев - на огне, в воздухе,
бешбармак кочевья - в воде и потом уж на огне.
Способ изготовления - жарить, варить, печь. Смеси:
субстанции и атрибуты - что с чем. Сладкое, соленое
= солнечное; острое = огне-земля; кислое = водяное.
Еда - горючее: мы - топка, огонь. Голод = огонь
внутри. Жажда - от огня: залить надо.
Русская еда. "Щи да каша - пища наша". Каша = артель
зерен, русский собор. Не мясо, а растения. Не жареное
- вареное = вода. От нее и кислое. Хлеб - ржаной,
кислый (квашеное тесто). Южный хлеб - белый,
пресный, без соли. Пьют кисель: "молочные реки в кисельных
берегах". Итак: в русское нутро требуется кислое.
Кислое - это мать-сыра земля, это земля в воде,
земноводность. Посоли капусту, а она не соленая = огне-солнечная
становится, но - кислая, земно-водная,
Русские варенья есть кислые: брусничное, смородинное.
Горькое (водка) требует кислого (капуста). Для русского
чужды: терпкое, острое, сладкое - все это более огненно-жаркой
природы. В Этимологическом словаре Преображенского
про щи-щавель: "Потебня... роднит щав- с
кыс- (с) кыс- (киснуть, квас, простокваша и проч.)".
Итак, щи и квас - одно. Квас - народный напиток,
кислый. Щи хлебают: хлеб-хлябь. Но в общем случае
хлеб - мужское начало. Злак - солнечен; верх стебля
колоса - крона, и печется круглым - солнце: каравай,
калач, блин, оладьи. Через хлеб солнце съедается.
"Хлеб-батюшка, водица-матушка" (опять космос землеводы
получается). Пирог - уже продолговатый: не просто
еда, а пир: пир-пить (вода); пирог = хлеб лодкой по
воде пускается. (Кстати, "пир" как "симпозиум" = солежание;
как convivium - сожительство.)

В рифмах пословиц национальные идеи содержатся:
капуста-пусто, каша-наша, тесто-место, оладьи-ладно,
ни куска-тоска, черствый-честный. В пословицах Даля
нет мяса, но есть рыба и рыбка. Картошки нет: это
уже пища внесенной цивилизации, городская.
Беседа восьмая
ТЕЛО ЧЕЛОВЕКА - "ТЕЛО ОТСЧЕТА"
В НАЦИОНАЛЬНОМ КОСМОСЕ
17.111.67 г.
Собеседники: М. Ауэзов, Болатхан, молдаванин Белецкий,
девушка-этнограф, специалист по Африке.
Я. Тело наше - первый, "подручный" арсенал членов
- частей мира, понятий, идей, форм - с чем что
сравнивать, к чему что примерять.
Национальный этнический тип везде разный.
Тело человека - точка опоры, к нему стяжение
всех силовых линий в национальном космосе. И если
оно кругло - и космос кругл; вертикально - и мир
таков; косоглазо - и мир прищуренный.
Мир, по индуизму, создан из тела Пуруши: голова =
небо, глаз = солнце, волосы = леса и т.д. Давайте разберем
тело вообще и смысл его частей.
Ауэзов (казах). У нас нет, как у русских, чтоб большой
- это хорошо. Казах плотно сбит, сухощав, чтоб
как птица - беркут на седле и глаза зорки.
Я. Как птица: отделен от земли конем, более житель
надземного пространства, чем земли. Земледелец же -
кряжист, крепок костями.
Ауэзов. Казах, напротив, гибок, ловок, изворотлив.
Хитрость - положительное качество.
Я. У земледельца хороший человек - детина, косая
сажень в плечах, грудь колесом (то, что по земле, к
земле прижато - колесо, а не беркут - воздух).
Ауэзов. Случай был: переводили Маяковского, там
идеал бабы:
Что за баба, что за чудо!
В каждой груди - по два пуда!

73

И перевели по-казахски:
Вот какое страшилище,
с двухпудовыми грудями.
А русские любят дебелых, пышных женщин. У нас
же - вон у калмычек груди перетягивают, чтоб меньше
были.
Я. Итак - общий склад: земледелец - как ствол
с ветвями, крепок костью, широк и ветвист, крепко в
землю врос - как Святогор ногами. Крепко вколочен
- как гвоздь, плуг и сруб в это место. Важна прямоугольность
- чтоб крепить и взрыхлять.
Кочевники же животным ближе - кошач, гибок, кости
- хрящи, кругл и овален, - чтоб по земле катиться -
как колобок. Отсюда и тело: нет выступов и углов, а все
более сглажено: плечи - покаты, нос - приплюснут, нет
выступов лопаток и костей таза. Ноги - кривоваты, полусогнуты;
у земледельца - узловаты, разлапистые стволы.
Вот нос, например. Нос = перед, угол, самая выдающаяся
вперед часть тела. Острые, длинные носы выражают
напор, энергию, однолинейно вперед направленную,
как у немцев, например. Но зато жестяность, отсутствие
гибкости: как завелся шаблон - так уж и идет,
и таранит, пока не тюкнут.

Нос кочевника-монголоида приплюснут, обтекаем,
прижат к лицу: перед в пространстве для человека
здесь не важнее бока и зада: человек должен быть
повсеместно ориентирован.
Нос - самочувствие личности выражает, меру "я":
задирать нос - гордость. Длинные носы - у народов
энергичных, с развитым чувством личности и волей,
пробивной силой: семиты (евреи, арабы), римский нос,
на Кавказе грузины, армяне. У кого нос картошкой или
курносый - впадиной, те добряки и не выпячиваются,
а, напротив, женственны: курносый нос - продавленный
фаллос, фалл-влагалище. Да: нос - заместитель
фалла, они гомологичны (симметрия туловища по вертикали).
И когда гоголевский Нос бегает - это субститут
фаллоса: майор Ковалев кастрирован.
Молдаванин Белецкий. У нас нос обрезали, укорачивали
побежденным господарам - еще три века назад.
И пословица: кто задается - тому нос его отрежут
да в зад сунут.
Болатхан. А вот губы: пухлые - добрый человек,
сжатые - эгоист, хитрый.
Я. Ну да: губы - это чуть приоткрытая внутренность
наша: наружу выворочена - как сапоги подвернуты. У
кого больше открыто - тот открытый, доверчивый, расположенный
к миру человек; у кого стиснуто - тот закрытый,
угрюмый, замкнутый, с развитым самочувствием
своей личности - то есть особности, отъединенности
от мира.
Ауэзов. У нас про красавицу говорят, что у нее три
черного, три белого, три красного: три черного - волосы,
брови, глаза: три белого - лоб, зубы, шея; три
красного - две щеки и губы.
Болатхан. Губы тоже парны - две красных полосы.
И вообще всего по двое: глаза, уши, губы. А вот нос
один.
Я. Две ноздри.
Вообще парность - это расколотость, как ореха на
две половинки. Парность в нас и симметрия - это
выражение пола - того, что мы половинки.
А каждый глаз и каждое ухо - это уже как четвертушка
целостного видения (недаром мы говорим о
трех измерениях, что нам доступны, четвертое же -
"внутренним зрением" видимое). И четыре стороны
света - для нашего уха - это четвертушки мирового
слуха (слух и музыка, по индийским упанишадам, соотносятся
не с внутренностью нашей, с ритмом внутренней
жизни души, как по Канту и европейской мыс-.
ли, но со странами света: дают ориентировку в пространстве).
Интересно: какой из органов чувств более развит
у каждого народа? Подумаем.
Болатхан. У казаха-кочевника осязание мало развито.
Я. Да, мал его кон-такт (касание) с внешним, вещным
миром: вещей мало в мире.
Болатхан. Вообще, я думаю, с развитием и историей
роль осязания уменьшается: не абстрактное это чувство;
а больше - глаз, слух - то, что на расстоянии и
отъединении от человека.
Я. А в Эросе? В соитии все уходит в осязание: глаза
закрыты (тьма), слуху тоже нечего слушать внешнего, а
все переключено в остроту и сладость касаний наших
нежнейших тканей внутренних. И это - неотменимо в
человеке, как нет ему другого пути продолжения рода.

Болатхан. Глаза у нас небольшие, раскосые, зоркие.
Зато уши - большие, и слух и нюх важен.
Ауэзов. Мать, лаская ребенка, нюхает его, а не
столько глядит и любуется, и, в отъезд собираясь, берет
не карточку, а пеленки.
Болатхан. Сквозь ноздри-теснину ветер идет, струя.
Я. Ну да - это связано с телесностью, животностью.
Нюх развит на телесные запахи - различать
приближение, удаление, ритм жизни живого тела; его
испарения = его слова: что ему надо.
У земледельцев же - носы сырые, часто заложены,
мало функционируют. Зато глаза широко раскрыты: дивуются
разнообразию Божьего мира: столько разных
травок, цветов, растений, рек, птиц - такая разнообразная
природа! Да и сами непрерывно пребывают в
трудовом - через осязание руки - контакте с разными
вещами и их делают: умножают разнообразие
вещей и форм.
Потому земледельцу надо иметь широко раскрытые
глаза, чтобы вмещать разнообразие вещей, его
окружающих, то есть то, что близко. И мысль его
соответственно о разном, о дифференциации бытия,
об описании разных признаков вещей, классификации...
А у кочевников мир, его окружающий, разными
предметами не обилен, природа однообразна; глаз нужен
- чтоб лишь вдаль смотреть, не появится ли на
кромке горизонта враг. А вблизи смотреть не на что.
Потому глаз - зорок и маленький, как у орла и ястреба:
собран в узкий фокус, чтобы дальше проницать.
(Недаром и сравнение кочевника - с беркутом, орлом,
а земледелец - вол, лошадь, конь и т.д.)
Зато слух развивается - для принятия разнообразных
и неожиданных сигналов с разных сторон пространства:
ведь глаз так же прямолинейно направлен,
как и нос, и его контакт с бытием односторонен. А
через слух - внимание ко всему кругом: топот ли
всадника, ржанье ли отбившегося коня и т.д.
То же и в жилище мы видим: юрта - безглаза =
= без окон, а дом земледельца - широко- и многоглаз.
Потому и в понимании красоты земледельца - уши
должны быть маленькие.
Молдаванин Белецкий. Если большие - ослиные,
дурак, значит.
Я. А что значит: "дурак и уши холодные"?..
Итак: как кочевник косоглаз - косит, т.е. размыт
перед и фокусировка глаза: вбок глазом: так же и нос
у него приплюснут, не выдается вперед: перед мира
сам по себе мало значит; лишь когда ухо заслышит -
с какой стороны, туда должен глаз повернуться и сфокусироваться,
туда взгляд направлен - то есть служба
глаз временна, а слуха - постоянна.
Потому дремлют, качаясь в седле, а слух - настороже
(как у кошачьих, когда спят).
А у земледельца постоянно: "гляди в оба" - широко
раскрывай глаза, не спи, не зевай...
Болатхан. Глаз сам движется, ходит, как солнце,
при неподвижном теле - небе. А ухо с головой и
телом поворачивается. Вообще - шея коротка, голова
приближена к туловищу - и они вместе реактивны.

Я. Ну да, а у земледельца так: стоит на одном месте
и туловище в одной позе, а шея - длинна, и на шарнире
этом может голову туда-сюда вертеть и глазеть.
Значит: меньшая собственная подвижность головы взыскует
за счет этого в кочевнике - большей подвижности
туловища: гибкости членов, ловкости; в теле его -
функции умной головы: оно не подпорка лишь, но и
мыслитель.
Девушка-этнограф. А в Африке - уши оттягивают,
они висят, как у слона, а шею кольцами поднимают и
вытягивают вверх.
Я. Уши - как у разнопородных собак разное назначение:
у торчащих, у вислоухих; видно, и разный
тип звука из космоса улавливают - как разные инструменты:
труба (торчком) или скрипка (вислоухая).
Но давайте еще в глаз вникнем. Глаз = солнце,
дыра в нас и из нас в мир.
Девушка-этнограф. И глаз тоже, как солнце, спит,
отдыхает, закрывается, затуманивается. А слеза из глаза
- оттуда реки, светлая вода.
Белецкий (молдаванин). Предание у нас: как озера
из глаз-слез образуются.
Я. И обратно, глаза озерные.
Итак, поразмыслим.
Глаз - свет. Слеза - святая вода буквально (из
света сочится).
Девушка-этнограф. Как дождик с неба - из света,
с солнца.
Я. Слеза = семя света, слеза - горючая, как Эрос -
огневода. Форма глаз: круглые на севере - озерные; и
на юге, в Африке у негров - выпуклые, налитые, как
плод - наружу прыскают, словно солнцем притянутые
(и губы - выпуклые: вообще нутро у негров более открыто
- доверчиво в мир: потому нутряно-телесная
жизнь: половая, пиршественная - там более на виду и
священна, не стыдна).
А на севере глаза - круглые, озерные, но не
выпуклые, а скорее вогнутые, чтобы вбирать лучи
рассеянные (мало их) и в себя фокусировать - не
вовне влиять; отсюда и психика: восприимчивость европейцев
и фокусировка света внутрь, в душевную
глубину, Тютчев:
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи, -
Любуйся ими - и молчи.
Боится северянин дневных лучей.
Отсюда идея внутреннего света - ума души. У негров
же, напротив, глаз не вбирающ, а производителен,
активен, фокусирует из себя в мир - лучеиспускание
волн происходит. Отсюда - развитие магии.
Девушка-этнограф. За дурной глаз большое вено
(выкуп) в Африке - 4 коровы, а за убийство - 10
коров. Дурной взгляд - очень большое преступление.
Я. И глубина (нутро тела) у африканца телесна: недаром
и в вывороченных губах и в выпуклых глазах - наружу
прет, сочится.
Итак, глаз - средство познания (вбирания) бытия
на севере. И средство воли, влияния на бытие - на
юге. Вспомним каменящий взгляд Медузы Горгоны эллинов,
И это идет от змеи - южного существа: цепенит.

И развитие гипноза недаром на юге, в Индии -
факиры и т.д. И гипнотической силой обладает именно
черный, налитой глаз, а не синий, серый... Таковы глаза
и в "Портрете" Гоголя.
Белецкий (молдаванин). Вот телепатия, опыты по передаче
мыслей на расстояние из Москвы в Новосибирск:
один описывал мысленно ручку - и тот брал,
описывал стакан - то же самое,
Я. Но это не тот путь: это - предметы, а глаз и
наше существо как воля - что-то жизненное может
передавать: боль, радость, страх, а не описательно-информационное
лишь.
Белецкий. Но тем больше важность опыта - даже
информация телепатией передается.
Я. Да, это верно.
Болатхан. Косой глаз, прищур - хитрость. Она у
нас не грех, а доблесть.
Я. Космос кочевника, желтой расы вообще - это горы
и степи, от-кос получается, и глаз здесь рас-кос, ориентироваться
в оба бока должен. Затаен, коварство -
косой глаз. И когда мы, северяне, на юг попадаем - щуримся:
не надо столько света.
М. Ауэзов. А вот цвет: у тюрков синий цвет глаз -
признак злых сил, отрицательный смысл. Верно, оттого,
что вся прежняя история тюрков в борьбе с северянами,
Русью - синеглазыми. Значит, не только самозарождение
из космоса идей, связанных с цветами, но и из
истории.
Я. Но это бы не укоренилось, если бы не имело
основы в гене, космосом созданном, то есть в независимом
представлении, имманентно возникающей ценностной
шкале.
Белецкий. Брань - та же, что и на Руси: в мать,
но еще и в бабушку - прамать.
М. Ауэзов. А у нас бранятся и в потомство - в
дочь.
Я. А ну-ка, в брань вдумаемся - это же священные
слова - "божба".
М. Ауэзов. В верх, в рот - это у русских, верно,
заемное - от тюрков.
Я. Верно: не пристало русским вертеться волчком
на прямоугольной двуспальной кровати: уж как установил,
где верх, где низ, - так и шпарь.
А кочевник - на ковре, в округлой юрте, катанье:
"сплетясь, как пара змей, обнявшись крепче двух друзей",
- перекручивая и меняя верх-низ: свой верх -
на низ своей половины и т.д.
Но вот то, что кочевники бранятся и в прошлое (в
родителей) и в будущее (в потомство), что-то очень
важное означает. Давайте вдумаемся. Это ж с какой-то
особенностью в чувстве времени связано. Значит: у
проклятого отсекается причина (зад) и перед - будущее,
цель.
М. Ауэзов. И в войне: кочевники ее на истребление
населения ведут, поголовно вырезают. Говорят: убив
верблюда, но оставив верблюжонка, будешь скоро
вновь врага иметь в силе.

Я. Ну да: ведь, живя со стадом и его имея в качестве
модели, надо у врага остановить семя, род, размножение
- тела самих людей. Для земледельца же
и в его войнах - цель: земля, города, урожай, сады -
то, что создано. А тела людей, население - нечто
более проходное: сквозная труба для пропускания ежегодных
урожаев. В сознании же кочевника все до конца
утопает в теле человека. А рабы: труд, руки - им
не нужны (кстати, о роли рук как части тела еще надо):
стадо само плодится. И по отношению к нему нужен
не труд, а власть.
Болатхан. Ну да: Чингисхан шел установить власть
"до крайних берегов" - чтоб другой силы не было.
Я. Ведь скот требует только приручения: не в смысле
возделывания его - "руки приложить", но именно
руки наложить - власть над ним приобрести.
М. Ауэзов. И когда в войне земледельческих народов
водружен на городе флаг, то война окончена, и
победа, и население покорено.
Я. Но вернемся к брани в зад (прошлое) и в перед
(будущее). У земледельца - только в мать.
М. Ауэзов. А у нас - и в дочь твою.
Я. Если только в мать, то взор обращен в причины
вещей - их порождение, начало, сотворение (а не в
продолжение и будущее), к предкам, а не к потомству.
И в самом деле, труд земледельца - это причинение,
положение начала. Хотя у него полностью и конец:
сев - жатва. И мир ходит ходуном, круговыми циклами.
Время в ощущении земледельца крутится, повторяется.
Необратимость и однонаправленность времени возникает
уже в ощущении горожанина. Цивилизация ведь
от слова cives - город. Ну да, у земледельца: что
вырастил, то поел - то же снова количество, те же
вещи и изба... Жизнь на круги своя ходит и возвращается.
Весной ту же землю, верную жену, вспарывают.
Моногамия.
А у горожанина путь назад отсекается: все, им
созданное, не пожирается, а остается жить собственной
жизнью, как предметная самость: вещи - как
"я" становятся. И за ним окаменевает, не растворяется
культура (как агрикультура), но надвигается все
мощнее ему в спину - и оставляет выход только
вперед, вверх и выше: изловчиться среди окаменевших
громад - юлить, новые маршруты, комбинации
прокладывать, новые интересы и деятельности -
словно игра с собой же созданным: оно, как Молох,
тупо надвигается^ а человечество ускользает, рассыпается
по порам: люди открывают новые виды деятельности,
формы приложения сил (разделение труда)
- и так человечество еще более совершенствует
и наращивает улей свой, окаменевающий позади и
внизу, который и сзаду и снизу все вперед и вверх
нас под-талкивает - в эфемерность, во все большую
невесомость и бестелесность.
Потому и цивилизация - автор духовных религий.
В самом деле: когда перекрывается земля камнем и
асфальтом и теряется ощущение ее живого лона и теплой
груди, тогда материя выглядит не как матерь, а
как нечто жесткое и внешнее, не как живое тело, а
как вещество и масса мертвая, от которой мы не дыхание
нутром воспринимаем, но импульсы отражаем
("теория отражения").
Естественно, что при этом мертвящем перекрытии
между живым человеком и природой - единственно
живое человек видит не внизу (земля) и не по сторонам
(где не деревья, а стены и трубы), а вверху,
где небо и свет, солнце - единственно и стократ
теперь живые, ибо за всю жизнь и природу представительствующие
- родные, божественные, живительные.

Вот почему в цивилизации развиваются спиритуалистические
религии - с идеей не жизни текущей и ее
радости, но со стремлением все вперед и выше, в прекрасное
будущее (загробная жизнь), с идеей цели и
прогресса - жизнь ради чего-то; и возникает представление
о себе как лишь посреднике между прошлым
и будущим, а не как об увесистой жизни.
И главное - необратимое, однонаправленное, только
вперед уходящее (или остающееся позади) течение,
то есть одностороннее движение времени (история-течение).
У земледельца же в его мироощущении время -
не течение, но как дождь пролился, солнышко испа^Так,
в сказке герой проходит в пещеру или замок сквозь
разные двери и залы - а за ним тотчас ворота и стены смыкаются:
путь назад отрезан, и возврата нет.
рило - облака образовались, в тучки слились, и опять
дождь пролился - то есть не течение, а круговорот
воды.
Теперь - что у кочевника? Есть ли его ругательство
в дочь и вырезание потомства, "верблюжонка" - ориентированность
на будущее или это скорее владение
временем и удержание вневременья? Ведь в самом деле
- самая стабильная и непременная была жизнь кочевников.
Вот во что надо вникнуть: сопряжено ли размножение
стада с сезонами или нет? То есть посев-урожай
земледельца - жестко связан с сезонами и годом-оборотом
земли, то есть с внешней жизнью космоса, и
его ощущение времени годом внешней природы определяется.
У кочевника же зачатие и рождение стада имеет
цикл и такт внутренне животный: течка и охота самки,
а это вот у собак два раза в год бывает - так что
животное несет в себе независимый от внешнего космоса
такт времени (потому, кстати, по животным знаки
Зодиака названы: дополняют что-то к году).
М. Ауэзов. Но и у нас рождения приурочены к весне
- к выгонам на свежие пастбища.
Я. Но это уже приуроченность - для удобств, более
внешняя, а можно бы и иначе - будь теплые помещения.
Какой точно срок вынашивания коня, овцы?
- Не знаем.
Я. Тут вот что важно: как женщина является в человечестве,
в отличие от мужчины, носителем собственного
такта времени: месячные циклы, 9 месяцев беременности
- все это иной ритм и пульс времени,
независимый от времени оборота земли, внешнего открытого
космоса, - так и животные несут в себе эти
независимые временные измерения и оси, и кочевник
обитает уже среди разновариантных тактов времени.
Хотя в теплом климате и земледелец снимает несколько
урожаев в год. С другой стороны, есть и многолетние
растения, и разные культуры в разное время поспевают.
Значит, всем этим и у земледельца заход за
годовой сезонный цикл совершается.
Болатхан. Может быть, вот в чем дело: в стаде одновременно
верблюжиха, годовалый, трехлетка - и
пока-то вырастет до целого верблюда! Тогда как у земледельца
все в основном в год оборачивается.
Я. А сады?
Болатхан. Да, сады - сколько надо лет, чтоб яблоню
вырастить?!

Я. Значит, в садах тоже заход времени земледельца
за годовой цикл совершается. Но в стаде, как
вот Болатхан описал, словно сразу несколько потоков
времени идет: верблюд разложенный (на поколения)
- как целая солнечная, планетная система бытийствует.
М. Ауэзов. У кочевников цикл более широкий: 12
лет - примерно жизнь коня. И так это и вошло в
восточные календари, китайские, например: год обозначается
тем или иным знаком Зодиака.
Я. Во всяком случае, недаром на Востоке - и среди
бывших кочевников - так развита культура пророчества,
звездочетов, гороскопов, предсказаний будущего.
Болатхан. И библейские - пророки.
Я. А взор земледельца - среднеевропейского человека
все вспять устремлен: в начала и причины всего
сущего. И в литературе все - жизнеописания, любовь
к воспоминаниям, память.
Так что же мы о Времени выведем?
Наверное, так: ось сезонов (год Земли) - для
всех существенная, но с разными акцентами и поворотами.
Земледелец имеет дело с растениями, деревьями.
А те-с тела Земли прямо открыты в космос,
так что время земледельца, его такт - в открытом
мировом пространстве, более экстравертно.
Время же кочевника - как смерть Кащеева в яйце -
ввернуто в нутро животного: оттуда бьет пульс Времени,
а не с неба, и гадание больше по внутренностям
животных (а не по полету птиц). И время лоном
животного само бродит и пасется. Кочевник,
следовательно, меж двух осей времени: внешнего
Космоса (года и сезонов Земли) и внутреннего Космоса
(цикла зачатий и рождений животного).
Болатхан. Можно еще и так сравнить: земледелец -
это как женщина: по циклам времени живет и определяется.
Она - оседла, основа покоя, гнезда и дома.
А кочевой народ - мужчина, все время в движении
и более волен выбирать меж ритмами Времени, не так
обусловлен ими.
Я. Хорошо!
Ну, хватит сегодня.
На следующий раз рассмотрим тело как шкалу,
только уже без головы: то, что ниже - руки и т.д.
Вот рука - как важна у земледельца, все меры от
нее: "локоть", "пядь" и т.д.
Болатхаи. Кстати, меры кочевников очень расплывчаты.
Если скажут: до того стойбища один... - то будет
и четыре, и пять, или коль скажут "день перехода" -
будет три. Вообще - более обобщенное у них мышление,
абстрактное.
Девушка-этнограф. Ну как же: ведь абстрактное
позднее, отвлеченное уже от многих вещей?
Я. Видно, Болатхан имеет в виду то, что кочевник,
чей мир не засорен так предметностью, как у земледельца
и горожанина, проницательнее видит сразу главную
силу и суть, энергию бытия.
М. Ауэзов. Рука. Недаром на Севере говорят: "Глазам
не верят, пока не пощупают" - осязание очень важно.
Я. Работяги ведь - рукой все: она микровещи должна
воспринимать и делать: например, китайский миниатюризм
в искусстве - резьба по зерну риса - без
тончайшего осязания не сделаешь. И это - от плотности
населения, от осязаемости тела к телу не на
глаз, а на ощупь.

Ну ладно, в следующий раз обдумаем тело в пространстве
- телодвижения, позы: национальные игры,
борьба.
- И танец.
- И позы молитв, асаны.
- Надо индолога пригласить.
- И медика.
(Перед тем как разойтись.)
М. Ауэзов. А что больше поддается ассимиляции -
язык или быт?
Я. Вот у евреев - язык растерян, а быт остался,
и психика, и ген.
- Это благодаря религии.
- Не только.
Язык ведь - средство общения, и если люди рассеяны
среди других - то с ними в общении и теряют язык.
А дом остается своим, большей крепостью. Но это -
если развита мощная своя культура быта, которая может
своим богатством противостоять соблазнам унифицирующей
цивилизации. Чтобы язык сохранился, надо,
чтоб хоть ядро земли было, где б внутрь язык был
обращен, то есть чтобы внутреннее общение не в доме,
но и вне дома было, а то растаскают вовне душу по
клочьям.
Беседа девятая
НАЦИОНАЛЬНЫЕ ТЕЛОДВИЖЕНИЯ. ТАНЕЦ
31.111.67 г.
Собеседники: М. Ауэзов, Альгис Бучис, латыш-эстетик,
Костя Цвинария, Ораз Дурдыев и женщина -
специалист по Бразилии.
Я. До сих пор национальный космос рассматривали
статически: через дом, через голову, как в прошлый
раз. Но тело (и его части) не было бы так создано,
если б его назначение было - пребывать на месте.
Тогда зачем ноги, да еще и две? Достаточно прилепить
человека к земле пирамидой. Собственно, в теле человека
эта пирамида есть - когда сидит на заду: зад -
широкое основание пирамиды нашего туловища, и недаром
в индийской ступе (что есть форма храма) тоже
скошенная пирамидность воплощена: ведь это Будда,
созерцающий в позе лотоса. И такая поза есть отрицание
движения, есть мысль, что человек - полип,
растение, лотос. Собственно, в вертикальности своей:
в позиции стоя или сидя - человек равен и осуществляет
принцип растения. В движении - животного.
Итак, каждая поза, положение рук есть определенная
мысль о мире, мировоззрение: мир по-одному поворачивается,
когда человек сидит, и по-другому - когда
стоит. Потому позы, асаны индийских йогов - это
целые философемы, каждая - система мировоззрения:
человек встраивается через позу в определенную фигурацию
мирового пространства, а оно ведь по-разному
представимо: растяжимо, сжимаемо, сплющиваемо -
в зависимости от летящего (и как) "тела отсчета" -
как показал Эйнштейн.
Но о чем мыслим мы позой, телодвижением - о
каких стихиях и как? Похоже, что в позе, телодвижении
мы общаемся в основном с двумя стихиями: землей
и воздухом (пространством). Ведь в позе человек наиболее
виден как существо срединного царства - между
небом и землей: над землей мы возвышены и пребываем
не в ней - как корни дерева, - не связаны
с ней так, а можем пружинить, отталкиваться, отлетать
и тем заявлять о себе как о жителе воздуха, неба. Так
что в позе и телодвижении мы обращаемся с тем, что
над землей, то есть с мировым пространством - его

осваиваем, захватываем, обнимаем (все слова - от
действий наших рук = крыльев для захвата воздуха).
И смысл каждой позы и телодвижения можно определить,
исходя из того, сколько в ней земности, какая
в ней с землей соединяемость и сколько воздушности:
какой отлет в пространстве (и какой фигурой и какую
конфигурацию Пространства описывая) в ней совершается.
У нас - конечности и формы: руки, ноги, голова.
Пространство - бесконечность, аморфно.
Благодаря выбросу (и именно такому) руки, шагу
ноги пространство обретает вид (эйдос = идею) и форму.
Танец - тот вообще есть игра идеями, перебрасывание
конфигурациями мирового пространства, жонглирование
измерениями бытия. Ибо танец все слова
нашего тела использует, сплетает в предложения и романы.
А слов у нас: возможных поворотов, жестов -
неисчислимое количество. Вот голова: может - вверхвниз,
вправо-влево, наперекос, крутиться, вбираться,
ходить от плеча к плечу, покачиваться и т.д. У рук
вообще - энциклопедия движений: от плеч до пальцев,
и каждый род труда - особый набор движений рук
имеет.
Но главное - научиться читать смысл каждого телодвижения.
Начнем с простейших жестов. Кстати,
жест -от латинского gestus - деяние, дело, поступок.
А дело, поступок есть какое-то третье образование
из соединения "я" с миром. Вот в языке глухонемых:
описываются фигуры в пространстве. То же и
у слепых - буквы выпуклыми делаются: везде объем,
все три измерения пространства участвуют: слово -
пластично, скульптурно. В нашем же "нормальном" написанном
на листе или в книге слове - плоскость: как
в живописи три измерения стянуты в два. Зато усиливается
роль глаза, света, как и в устном слове - звука,
ритма, тембра - всякого рода внутренней духовности
(воздушности). Упрощение в одном отношении ведет к
усложнению в другом - изыскует его богатства (как
симфонизм в Европе на упрощенном круге гармонии
T-SD-D-Tl мог сложиться).
Итак, жест - на осязание (а не на зрение) рассчитан
(хотя он и зрением видится). В телодвижении мы
^Тоника- субдоминанта-доминанта^тоника.
прежде всего осязаем землю и воздух (ветры его, дуновения
на себя вызываем, накликаем - крыльями рук
шаманы заклинают). От ходьбы и танца испытываем
радость, упругость, силу свою, увертливость, поворотливость,
ловкость: кубарем кувыркаемся, крутимся -
здесь все контакт с открытым космосом.
В трудовом танце - контакт с предметом труда
(как в туркменском танце изображают, как шьют, нитку
рвут, втягивают). В социальном европейском и эротическом
африканском - контакт с человеком, так что
везде осязания: земли, пространства, другого тела (существа
предмета).
Словом, ноги, руки = наши плавники и крылья, и
как, плавая, мы тем или иным протягиванием и взмахом
навлекаем на себя волну и ощущаем тело и грудь
воды - так и в воздухе: в ходьбе, беге, танце мы
испытываем себя (каковы мы на миру?) и мир, каков
он на наш "телесный" взгляд (осязание) оказывается.
В плаванье мы наслаждаемся музыкальной координацией
движений своих членов. Но ведь ребенок начинает
с того, что в воздухе загребает ножками и ручками,
лежа на спинке; он к воздуху как к влаге относится
- той влаге тех вод, среди которых он плавал
в утробе матери - в мировом (для него) Океане (отсюда
и естественные, врожденные для всех народов
представления, что землю окружает и она плавает в
мировом Океане - в "Окиян-море").

Но поскольку мир для телодвижения очень беден:
по сути дела, есть лишь твердая опора (препятствие,
тяжесть) и пустота, - все разнообразие от самого тела
нашего продуцируется и из него вычитывается. Когда
узбечка бисерно поводит кистью и пальчиками, как бы
втягивая иголку, - здесь же игра сухожилий, мускулов,
ощущение их гармонической тряски и послушливости
внутри нас (танец ведь первоначально не на обозрение
для другого делался, а для осязания самочувствия
себя). В танце так или иначе встряхиваются наши
внутренние и внешние органы (как в гимнастике йогов
они массируются неподвижной позой и дыханием), и
мы становимся способны устраивать перебор-перепляс
наших внутренних органов, их начинаем слышать -
познавать самих себя: что там у нас внутри, когда не
болит, а просто живет. Ведь слышим мы, что внутри,
лишь по нужде: когда болеть начинает, - а обычно
нутро наше для нас глухо, тупо и немыслимо. Так вот,
в танце, в гимнастике йогов мы задаем нутру усиленную
жизнь - и оно начинает ощущаться и познаваться,
читаться нами.
Итак, телодвижение, оказывается, есть равно наше
соединение, освоение внешнего нам космоса (земли,
пространства), как и способ прочесть, познать, освоить,
овладеть нашим нутром - тем, что сокрыто от глаз. В
самом деле: внешнее пространство, если даже мы не
движемся, еще глазом и слухом может быть осваиваемо
(хотя вопрос: человек, который отродясь не двигался,
а лишь смотрел и слушал, - какое представление
и понятие может иметь о дереве, кошке, улице,
машине, солнце - да, даже о нем: ведь сам, не двигаясь,
как можешь со-чувствовать движение солнца?).
А ведь познание ума основывается на со-чувствии
"объекту" познания всем нашим существом: постановкой
на его место - благодаря тому, что в нашем теле
Вселенная заключена: мы были амебой, есть и трава
на нас - волосы, и чувство черепахи (от панциря)
живет у нас под ногтями, и участь солнца: в самочувствии
и обращениях наших глаз и т.д., - благодаря
всесоставности нашего существа мы всему можем сочувствовать
в окружающем нас бытии.
Нутро же наше для глаза непроницаемо, для слуха -
мало (урчанье какое-нибудь), и лишь тончайшие осязания-касания
внутренних органов знают друг о друге.
Но как нам знать о них? "Нам" - это "голове"? Но
она, ум наш в этом смысле столь же удалены от нутра
нашего, как от этого дерева перед глазами и солнца
(если не больше: ведь как раз умом и зрением совокупно
мы очень тесно облизываем видимые предметы.
А какую идею - а "идея"-то есть эйдос, то есть вид,
от глаза зависит - можем мы иметь о жизни нутра,
которая до смерти невидима, а когда становится видима
на трупе под ножом анатома - тогда не живет? И
потом, это опять будет мысль и зрение о вне меня
находящемся предмете: кишки трупа для мыслящего
анатома - это не его внутренности, а то же, что
для него дерево или солнце, то есть то, что вне его -
и опять непознаваемо оказывается мое нутро - безидейно).
Йог же, пропуская струю дыхания внутрь, словно
щупальце и язык в себя запускает (как глаз бросает
луч на предмет и обходит им его) и там замирает,
задерживает дыхание (словно перебирает им диафрагму,
печень, сердце, живот, каждую кишку) и всем существом*
вслушивается, в-ощущается в неслышную игру
внутренних касаний, гармонию их согласований -
как тишайшую музыку мира - как атман (внутренняя
душа), равный Брахману (мировой душе - где она?
вне? внутри нас? - везде).

Таким образом, те народы, у которых развита культура
поз, телодвижений, через эти средства с невидимым,
внутренним, самым глубоким, сущностью (она, поиндийски
- rasa - сок) и сердцевиной мира пытались
войти в контакт и их понять, и понимали то, что для
ума, света, слова - непроницаемо: вещь именно в себе,
трансцендетное = непереступаемое (для Кантова
рассудка).
Ну, конечно: ведь если та или иная поза дает нам
конфигурацию мирового пространства, внутри которого
мы ощущаем себя пребывающими, -то не по внешней
фигуре своей (сидим, лежим, бежим, локоть на колено -
кулак под подбородок и т.д) можем мы знать внутренние
орбиты и силовые линии, расположение частей -
стран света в этом пространстве, - но по той композиции,
что обретают внутренние органы наши в данной
позе: а это нам ведомо либо через замершую позу тела
и дыхания, вслушиванье (воздух внутрь нас внедряется),
либо через жест (поступок, дело) - внедрение
телом в воздух как во внешнее нам. В обоих случаях
воздух и тело - главные агенты, разница лишь в том,
чтб внутрь чего входит, что фалл, а что влагалище в
данном акте. В дыхании йогов струя воздуха - фалл,
а тело моё - утроба, влагалище. В телодвижении (молитвы,
ходьбы, танца) тело - фалл, воздух - влагалище.
Но в обоих случаях мы координации, созвучию
внимаем; тот строй единый, что имеют между собой
так поставленное тело: сидя, лежа, стоя, ходя, - и
так настроенный на него мир (мировое пространство).
Это именно так: ведь каждый музыкальный инструмент
- это полость, туловище, наше тело: чистое,
* Именно всем существом, а не частью: умом, глазом - можно
и "идею" целости своей и бытия "охватить". "Идея" Целого
не есть идея, ибо идея - вид, а Целое - все: и касание, и
музыка сфер - струи дыхания и т.д. - так что лишь общим
самочувствием Целое нам постижимо, в нас внедряется. Недаром
"целое" в языке в сочетании: "цел и невредим" - значит
просто "здоров".
как барабан, или с тем или иным внутренним органом:
жилой-струной, бронхом с дырочкой (как в духовых
деревянных), или с заворотом большой кишки, откуда
пук исходит (в перекрученных медных: валторна, тромбон,
туба), или целым кишечником органа. Тело музыкального
инструмента тот или иной образ пространства
в себе создает, в нем то или иное устройство, фигура
мира обитает и делается нам ведомым - через строй
и звук: мир - как брюхо; пространство - как круглое:
мир - как тростник; пространство - как столп; мир -
как концентрические круги; пространство - как завихрение
и т.д.
И танец есть так же выверка внешнего пространства,
рисование своим телом письмен и орнаментов в
нем, как и выверка внутреннего нашего пространства,
состава и строя: какие повороты, позы, кручения, какие
перегрузки может выдерживать: чтоб не зашлось сердце
и дыхание (недаром к ним, внутренним, термин
внешнего передвижения-ходьбы применен), чтоб не закружилась
голова, чтоб все равно не был потерян верхниз,
право-лево, то есть изнутри продуцируемая ориентировка
в мировом пространстве.
Танец - перепляс: всегда состязание на спор и на
"слабб!" - нашего внутреннего пространства с внешним:
кто кого? И через верткие телодвижения мы, как
черпаком (наше тело складывается в разного рода захватывающие
инструменты и короба), загребаем не
только внешнее, но вычерпываем и внутреннее свое
пространство, хлебаем его, пока не исчерпается. Потому
после танца такое же опустошение и годность к
обновлению испытываем, как и после соития: словно
на ветрах утробу свою, как бурдюк, наизнанку вывернули,
проветрили и просушили.

Фригидность балерин, танцоров, спортсменов и
спортсменок как раз и вытекает из того, что танец или
бег, гимнастика - для них есть и соитие с мировым
пространством, и опустошение, ощущение и гармонизация
своего нутра.
Итак, движение той или иной частью тела есть прочерчивание
в пространстве внешней линии, что имеет
внутреннее человеческое и мирское значение. Попробуем
читать этот язык. Начнем хотя бы с приветствия.
Костя (абхаз). Ну вот протягиванье руки...
М. Ауэзов. А у нас "селям" - рука к груди, где
сердце, и поклон,
Я. Ну да: нелепо, входя в помещение, где много
людей, перебирать поочередно у всех руки, как это
делается. Ведь рука к руке - это образование одного
тела из двух - химеры, кентавра, а в хороводе танца -
одна многоглавая и как бы членистотелая гидра образуется.
Перебирание же рук нелепо, ибо это - вступание
каждый раз в моногамный брак: "я-ты". Общий
же "селям" рукой ко груди - это "я-вы" или коллективное
"ты", предполагающееся уже сомкнутотелым,
когда я вхожу и присоединяюсь. Перебирая же
руки каждого, я словно разбиваю собой наличную, добытую
уже сомкнутотелость и рассыпаю ее на сумму
единичных отношений.
Костя (абхаз). У нас поза со скрещенными руками
означает горе.
Я. Значит, заброшенность, покинутость - ведь обрублены
контакты (через руки), и нет помощи. А в
Европе - это поза гордыни, надменности, поза Наполеона.
Здесь человек прибирает, вбирает в себя руки,
то есть то, что дано для связи и общения с другими,
к себе назад возвращает. Это поза эгоизма, нарциссизма,
антисоциальности. А у русских "сидеть сложа руки"
- лень, бездельник, но не имеет значения антисоциальности
индивида (эта идея и предположена быть
не может, ибо индивид здесь не был самостоятелен),
а его антиработность значит.
Ораз (туркмен). У нас лень - сидеть сложа ноги.
Альгис (литовец). У нас вообще жестов руками мало:
если человек жестикулирует - значит не в себе.
Я. А если в себе - значит, и руки прибраны. А
притом: у народа-земледельца руки на слишком важное
дело используются: они - плуг, инструмент труда, так
что кощунство употреблять их дублером слову, которое
и само обойтись может. Однако здесь, видно, есть зависимость
обратно пропорциональная. У народов-трудяг
должен быть менее развит язык жестов, телодвижений
(и танцев) - и больше язык словесный. И наоборот,
у африканцев, например (где природа в общем сама
кормит), тело, руки идут не на труд, а на язык - суть
средства общения между собой и с богом. И отсюда -
такое богатство танца, пантомимы - и менее развит
словесный язык.
М. Ауэзов. У нас позы: полулежа или сидя на одеялах
- ближе к земле, старики часами на корточках
сидя беседуют, а когда в юрте разговор, или состязание
певцов, или суд, то дают скамеечки низенькие.
Я. То есть тоже как на корточках.
Ну вот: кочевник, что днем и в труде - верхом,
как птица в воздухе, ему отдохновение - ощутить
землю всем телом. Земледелец же, который целый
день на земле стоит, в нее, ее утробу заглядывает,
кланяется, узлами кряжистых ног-корней врастает,
ему отдохновение - возвыситься: верхом на стул-подстанов
сесть, как на лошадь. Стул - седло оседлого
народа, седло, что не движется, не качается, а всегда
на месте.

А поза на корточках? Вот (делаю ее) - смотрите:
человек ведь весь в ней подбирается, свивается в шар -
да, образует самую совершенную фигуру, сосредоточивается,
не рассеивается - и это выходит наилучшая
поза для мысли, особенно и именно у кочевника, который
есть животное-живот-шар.
Вот в Индии совершенная асана для созерцания:
поза Будды - не шар.
М. Ауэзов. Поза лотоса ногами, друг на друга заложенными,
образуется.
Я. Ну да, эта поза - прямой угол, как книга. Это
земля - и вертикаль, и лицо: важна обращенность -
к свету и дыханию: важны страны "света", значит. И
недаром у них, индусов, нет идеи шара как совершенной
формы (что постоянно в эллинской античности).
Ну, а наши мыслительные позы - посмотрим на
себя, чтобы освободиться, а дальше и другие позы рассматривать
станем, уже не боясь - неужели и до вот
этой моей позы, в которой я сейчас думаю, - дело
дойдет?
Обычно - рука подпирает голову.
Альгис Бучис. У нас Рупинтоелис - деревянная статуя
Христа: в позе задумавшегося крестьянина. Одна
рука свободно на ногу, на колено положена, а другая
подбородок поддерживает, но спина пряма, и для того
рука сильно деформирована, вытянута.
Я. Итак, получается подставка дополнительная для
головы у мыслящего земледельца и горожанина. Словно
тяжелеет и не держится. А когда обе руки подпирают
подбородок - получается треножник: две руки
и спина-позвоночник - как таган, а на нем наш "котел"
варить должен: пар-дым мыслей испускать.
Альгис Бучис. А у нас и у русских жест: почесать
макушку, когда задумываются.
Я. Ну это, верно, как дырочку в котелке просверливают,
чтобы дух выходил.
Альгис Бучис. Так, может, мыслительные позы разных
народов обдумаем - чтобы логику разную понять?
Я. Боюсь, они слишком однотипны: все голову подпирают
- подбородок, лоб: рот прикрывают (отверстие)
- свиваются, закупориваются, замыкаются на себя:
рука у рта - это то же, как и змея свой хвост
кусает. И в мышлении мы как раз "как змии" - мудры,
начала и концы постигаем, и для того всё конечное
приводим к завершению, совершенству и наши конечности
на себя обращаем: в мышлении мы закругляем
бытие и многое к единому приводим - а для того
прежде всего себя превращаем в шар и единое из
многого. То же и в позе Будды: свиты конечности,
вобраны. Это и поза младенца в утробе - ручки и
ножки подобраны. Недаром все младенцы - как всезнающие
Будды и выглядят, а последние (буддийские
монахи) - как дети.
Конечно, в мыслительной позе есть национальные
различия, но они будут нам виднее позже: когда мы
рассмотрим весь комплект телодвижений в национальном
Космосе.
Теперь перейдем к более выразительным и разнообразным
позам. И естественнее всего от неподвижной
позы мышления - к позе молитвы: она тоже духовна,
но более телоподвижна - язык тела здесь более разнообразен
и развит.

М. Ауэзов. У нас мусульманин стелит коврик, становится
на колени, шепчет молитву, проводит рукой
по лицу сверху вниз, а лбом - поклон до земли.
Альгис. У католиков нет поклонов. Обычно стоя или
сидя склоняют голову. Чтобы самый грех замолить, надо
вокруг церкви на коленях обойти.
Латыш-эстетик. У лютеран скамьи в кирхе, все сидят.
Я. А русские - на пол поклон, и не подстилают
ничего, а распластываются - лежат - без комфорта
мусульманского коврика или европейской скамейки.
Муку принимают, душу из тела вон.
Дама по Бразилии. Но ведь это не национальные
отличия, а религиозные.
Я. Но недаром зоны религий совпадают с определенными
космосами: например, ислам - в определенном
поясе, а к северу и к югу - другое. Недаром и
в Индии мусульманский Пакистан - севернее, чем
земля индуизма.... А западноевропейский храм со
скамьями - это Бог, приближенный к уюту помещения,
храм = дом (недаром собор - Дом) и комфортабельный
Бог. В этом смысле русская церковь и мечеть
- это натуральный космос, открытое пространство,
не заставленные человеческими предметами. И верх
здесь - небосвод, купол - округлый.
Альгис. А у нас - острие, шпиль.
Я. Ну да: у западноевропейских народов, чья
жизнь ориентирована больше на расстояние, - земледельцев
и горожан - подчеркнута вертикаль мира:
готический собор и кирха вонзаются в небо острием.
Ислам же - более округл, животный, у неба -
свод. Русский храм - переходный: есть и вертикаль,
но не очень подчеркнутая, и купол - но не единый
небосвод, а несколько куполят - луковок - опят.
Ораз (туркмен). Но мечети есть очень высокие -
90 метров.
Я. Дело не в высоте, а вертикальности. Высокая
мечеть - соответственно и широкая - все равно округлый
небосвод получается^.
М. Ауэзов. В мечети собираются: она дает тень и
прохладу - то, что приятно.
Я. Вот ислам: чувственное наслаждение - средство
общения с Богом - через приятное, а не через страдание.
И турецкие бани - храмы, в них религиозное
омовение совершается.
Дама по Бразилии. Нельзя религиозное общение мешать
с приятным. В Индии идут к монастырям в Гималаях,
взбираются, телом муку принимают, готовятся к
общению с божеством.
Я. Конечно, религия - это выход из себя для общения
с божеством, а не собирание в себя, сужение.
Хотя - "царство Божие внутри нас"? Это европейский
^ Ведь недаром при жесте "да" в земледельческой Европе голова
прочерчивает вертикаль - она божественна. А тюрки, народы
ислама (и болгары от них) головой поводят по сторонам:
ширь, простор для кочевых, меж гор и степей, есть положительный
тип пространства. (А минареты? - задаюсь сейчас, перечитывая.
вопросом. 14.Х11.68.)
принцип "я", внутреннего мира закрытого человека -
особи закупоренной, существования подкупольного,
спроецированного на все бытие. И недаром в Европе
так обязателен храм для моления, общения с Богом.

Это и в позах видно: ведь до сих пор мы позы
свивания человека, его умаления, видели: поклоны, падения.
Но ведь есть же еще воздевания рук горе, взывания,
протягивания с мольбой - распахивание рук
навстречу - в объятии. Все это саморасширение человека
для соития с бытием - и это совершается на
открытой природе, а не в храме: обращенность к солнцу,
к восходу - совершается прямо, без посредника.
И вот в странах, где стихии безмерны, где природа
сама дает, внушает идею возвышенного, безграничного
(как в Индии, где Гималаи - это сами боги: или где реки
священны - ср. казнящие и плодотворные разливы Ганга),
там естественная религия, моление открытому космосу,
и отсюда - обращенная (а не свитая в шар поклоном)
поза Будды: лицом (а в поклоне - спиной ведь к
Богу!). Там же, где, как в космосе Европы, природа умеренна
и не дает пищи для идеи возвышенного, да еще
трудяги, привыкшие все переделывать, живут, - люди
прибавляют от себя к бытию: строят храм.
Латыш. Но у нас тоже было язычество,
Альгис. Поклонение дубу; есть у нас священные
дубовые рощи.
Я. Но это все - умеренное в природе. И потом: термин
"язычество" путает. Будем различать естественную
религию и трудовую - ту, что в цивилизации, где люди
прибавляют Бога от себя окружающему бытию - как
несовершенному ("религия откровения" - по Гегелю).
Вообще - где и когда возникает храм?
Ведь в Египте Древнем боги жили в процессиях,
шествиях, а пирамиды - не храмы.
И в Африке ритуальные танцы: вот когда вся община
собирается к какому-то месту - они словно своими
телами туда бога и приносят собой - и он живет
не в помещении под крышей, а в телах людей и их
телодвижениях.
Дама по Бразилии. Вот африканские танцы - неистовы,
экстаз.
Альгис. А у нас никогда нет экстаза: танец-шутка,
развлечение, отдых, а не священнодейство.
М. Ауэзов. А у нас один шаман за всех танцует до
изнеможения.
Дама по Бразилии. Я была в Узбекистане: там нет
хоровых, а только сольные танцы.
Костя (абхаз). У нас - не касаются рук, а лезгин
обходит женщину. Она - как ось, центр.
Дама по Бразилии. Ну, земледельцы целый день натрудятся
- где им взять силы под вечер!
Альгис. Ну да: танец зависит от энергии, что остается
у народа.
Дама по Бразилии. А в Африке - целый день лежат,
лень копят, силы, а к вечеру, в ночи танцуют: как
работа для них это и необходимое освобождение.
М. Ауэзов. Я читал, что в танце выражается не характер,
а темперамент народа.
Я. Ну да: темперамент = температура = тепло - та
или иная огненность народа; а характер, как верно Костя
сказал, это уже форма, упорядочение того сырьясодержания,
что дает темперамент.
Допись к национальным танцам

Перед семинаром зашел в соседний дом к балерине-матери
и балерине-дочери.
О разных частях тела, участвующих в танце, говорили.
Японский танец - неподвижен низ, ножки -
маленькие опоры и скрыты. Зато - мимика, миниатюрные
движения головой, руками.
В индийском танце - гибкость рук, шеи, ног -
как змеи; уже полуобнаженное тело. Однако в основном
- на месте.
В Африке - танец живота, эротические позы, танец
соития.
У земледельцев Севера танцы - позы трудовой обработки
пространства: "ковырялочка", "прихлоп-притоп"
- как землю возделывают. И подвижны - фигуры
различные описывают передвижениями (круги
разнонаправленные, расходы, узоры на земле кладут,
ткут - как вышивание: листики, квадраты, строчки).
В танце человек - разное животное.
В основном - птица, надземность. На русском Севере:
женщина-лебедь, плывет, "выплывает, словно пава".
Есть танец "уточка", "гусиный шаг". А у мужчин - присядка:
взмахи крыльями, будто улететь с земли собирается.
Балет в России развился; в странах же ислама его
нет, поскольку там запрет на обнажение тела.
Разница -танец пространства и танец
помещения.
В открытом Космосе - импровизация. В помещении
- упорядоченные движения, фигуры: как в обществе
- человек должен знать заранее, что будет
делать сосед. "Па" салонного танца - это как бы
правовые, юридические, от-ношения: "носиться" могу
так, а не иначе: до сих - мое, от сих - твое.
Светскость - вместо света Божьего, космического
танца.
Фигуры в танце помещения - все более правильные:
круг, квадрат (вальс, танго).
Метафизика вальса. Вальс - космический танец.
Проделываем вращения двух родов: вокруг своей оси (с
партнером мы - воссоединенный целостный человек) и
по кругу зала - то есть в вальсе мы равны Земле, земному
шару, который и вокруг своей оси вращается, и по
орбите вокруг Солнца. В этом - упоение вальса: его захватывающее
дух кружение - той же природы, что и
вращение Земли, мы ей равны в танце, ей подражаем, ее
собой чувствуем. В вальсе мы - само совершенство. Отсюда
само- и взаимо-восхищение в нем.
Такт - на три, то есть Троица, совершенное и полное
число: ибо лишь тремя точками можно осуществить
поворот кругом (окружность лишь через треугольник
описуема), тогда как остальные такты: на два и на четыре
парные - квадратные, прямоугольные - выражают
уже машинную цивилизацию: в танго и фокстроте
ходят - как шатунно-кривошипный механизм в
паровой машине (еще и углами локтей туда-сюда что-то
толкают).
Вольные импровизационные танцы XX века: рок-нролл,
твист - это бунт против машинной цивилизации.
Дробь ногами у испанской танцовщицы и кастаньеты-щелчки
- это язык птиц (соловья, курицы, петуха
- это характерный символ для романских народов:
"Галлия" - курица по-латински). И знаменитая
детская испанская песенка - про курицу и цыплят.

А у нас хлопанья в ладоши, по голенищам, пяткам,
бедрам - плоскостями воздуха обработка, а не уколами
щелчков.
Подобное отношение к пространству сказывается и
в национальной борьбе, которая есть захват бытия,
способ, метод его объять-понять. У кочевых -
как хищники, кошачьи, мягко приседая и сплетясь в
обнимку.
У русских - драка на кулачки: размахивают руками,
как в танце, ибо пространство - во-он какое необъятное
раскинулось, так что в нем лишь пунктиры
намечаешь точками и тире толчков своих рук - средь
пустынь и зияний.
Пространство при кулачках - не сплошняк, как
там, где тело к телу прилегает в борьбе.
Беседа десятая
НАЦИОНАЛЬНАЯ МУЗЫКА
14.1V.67 г.
Собеседники: М. Ауэзов, А. Бучис, К. Цвинария, О.
Дурдыев, латыш-биолог, казах-домрист.
Принесли пластинки. Послушали казахские, литовские...
Я. Музыка - трудно уловимое. Чтобы добраться до
различий по нашему принципу, приведем ее в связь с
более телесным, осязаемым, очевидным: с естественным
звучанием природы, с инструментами. Исследуем
звучание национального Космоса.
Каков состав звука - по стихиям? Огонь - отпадает
(его представитель - свет), вода сама по себе
беззвучна. А вот воздух в соприкосновении с
землей и дает звук. И действительно, разный звук
зависит от того вещества, которым и по какому производится
трение (деревом по коже у барабана): и
от формы и длины, заключенной в этом теле (инструменте)
волны - как его души. И когда по инструменту
бьют - как по человеку, - он голосит, кричит,
пищит: дух так или иначе испускает. Действительно,
все инструменты == туловища, фигуры, с заключенной
внутри душой. Ее выдавливают через отверстия
(вырезы у скрипки - как губы: у домры, гитары
- рот: у иных - много мелких - как ноздри).
Инструменты, как и люди, связаны с растительным
или животным царством. Инструменты деревянные -
из дерева, стволов, тростников: дудочки, флейты и т.д.
Есть инструменты-животы. Барабан - бьют по пузу,
оно гудит с определенным тембром, как волну из заднего
прохода испускает - Гаргантюа ("баритонально
попукивая"). Гайда (болгарская) - бурдюк надутый, а
через дырочку воздух испускается, и она пищит. И
гармошка - искусственные легкие, живот, меха: надувается
и разжимается - как лепестки и доли легких.
Есть инструменты-мужчины (деревянные, растительные
стержни - и издают мужской звук: горны, трубы,
рожки, флейты - все воинственные) или инструменты-женщины
- с гибким грудастым телом: гитара,
скрипка - и все они издают музыку томления и любви.
Ударные, клавишные инструменты - дают соединение
мужского и женского, как акт соития: палка бьет
по животу в барабане, молоточек ударяет по струнежиле
(женской в паре: молот-струна); в форте-пиано
(недаром двойно назван инструмент: это поистине целое
мира, воссоединенное из полов - половинок, единого
"двубого" целостный универсум). Вообще всякое
испускание звука - это рождение целого из соединения
половинок: щипком ли по струне или смычком пиля -
это разные типы любовных касаний, позы объятий:
ведь инструмент по-разному обнимают, держат (ср. позы
соитий по индийской Кама-сутре): гитару - как
красотку на коленях, скрипку - подняв на руки,
виолончель - между ног: везде здесь играющий -
в функции мужчины; дуя же в дудочку флейт, кларнетов
- держат в руках и во рту фаллос. Недаром в
Греции были именно флейтистки-танцовщицы: они сопровождали
Диониса и фавнов в вакханалиях, и чувственный
звук их музыки не одобрялся Платоном и
изгонялся из идеального государства, где были запрещены
изнеживающие, томные азиатские: лидийский,
фригийский, миксолидийский и гипофригийский лады,
и допускались лишь строгие эллинские: дорийский,
ионийский и эолийский.

Духовые же большие инструменты: горны, валторны
(Waldhom (нем.) - букв. "лесной рог"). Трубы - опять
надувание раструба, мощной струей.
Инструменты и к стихиям могут быть приурочены.
Я так думал, что земля, ее звучание - это у д арн
ы е инструменты, где тело о тело, шумы разные:
барабан, трещотки, ксилофон (по шпалам-рельсам ляпду-ду!),
кастаньеты, отчасти фортепиано; и тело земли
далее - материал и фигура в каждом инструменте.
Вода- это сырое, живое в инструментах: кожи
(животы) - барабаны, гайды, волынки-бурдюки; и жилы-струны:
если они сухи, не гибки - они не звучат,
а скрежещут. Это - нутряные инструменты, и недаром
все струнные предназначены для выражения внутренней
жизни: скрипка за душу берет, за жилы струнами
тянет; переливы гитар, арф - это словно переливы
крови, внутренние потоки, их настрой.
Здесь уже не шум (удар, шорох, шелест), а определенная
волна (водяное и звуковое явление), голос,
слово звука - нота, то есть отмеченное, запоминающееся
- это уже тон, звук органической природы (тогда
как земля сама по себе - звук неорганической
природы издает).
Воздух- духовые инструменты: та или иная
плененная в трубу часть мирового воздушного океана -
особую волну издает, испускает. Но у духовых звук
внешней души, космической - души природы, пространства,
тогда как у струнных - звук внутренней
души нашей: такт дыхания, биения сердца. Правда, в
духовых происходит соединение этих душ: внутренней
нашей - и внешней, космосовой, и соитие в трубе:
ведь дуем мы из себя, свой выдох, возврат заемно
превращаем искусством в дар природе, дарим ей звук,
прорезь. В самом деле: при обычном дыхании из нас
свист, храп, хрюк - шумы. Но в инструменте мы им
придаем меру, то есть личность, "я", сообщаем определенность
- и пускаем в мир уже как отграненную
волну: со смыслом и с "я".
Ну да: главное в музыкальном звуке, в отличие от
естественного, природного, аморфного, - определенность
от сих до сих, прерывность, - то есть это как
тело, фигура, форма в пространстве,
Недаром поэтому все инструменты разные геометрические
формы имеют: здесь, в музыке, видно, как
пространство переходит во время: соответствующая
фигура (цилиндр барабана, восьмерка скрипки,
треугольник балалайки, трапеция арфы и рояля, лес
вертикалей органа и т.д.) испускает и имеет своим выразителем
определенный тембр и тон в мире длительностей.
Так и йог, принимая ту или иную позу - телом
изображая особую фигуру в пространстве, - словно
делал свое туловище то скрипкой, то арфой и издавал
своим дыханием определенное тонкое инфразвуковое
звучание, что приводило его в состояние гармонии с
бытием.
Каждая асана - особая фигура - особый инструмент
- особый звук - особое дыхание - особый
дух (мысль, мировоззрение).
И, мы когда играем, по-разному извиваемся телом,
добавляя к фигуре инструмента фигуру от себя, и тем
особой глубиной и выразительности звук каждый раз
издается.

Огонь, как стихия, - представлен в медных
металлических инструментах: их нельзя произвести без
огня, плавки металла и их кования в раскаленном виде.
Оттого они и испускают блестящий звук - как луч
света ослепляющий. Восход солнца, луч пронзительным
звуком трубы передается, фанфары: ослепление звоном,
бряцанием тарелок: когда брызнет сноп и наступает
высшее просветление - тогда совершается и оглушение,
то есть переход от звука к свету, к немоте
созерцания и прозрения. (То же - на тончайших, почти
беззвучных высших регистрах, флажолеты - ср.
вступление к "Лоэнгрину" Вагнера.)
И звон от огня - гусельки звончатые, колокола.
Колокол = фал о влагалище - простейший звуковой
универсум - дрожит и долго живет в воздухе как
звук основной и простейшей сути мира - тем завораживает.
Отдается далеко и повсюду, ибо всё в бытии
- Эрос, повсюду творится акт соития мужского и женского.
Потому изо всех инструментов церковь взяла себе
именно колокол и орган - сей огненный город - пожар
языков - столбов пламени - мировых стволов-трубок.
Но собственно город в музыке - это симфонический
оркестр^. Его звучание - это звукопись жизни мирового
города, цивилизации, гражданского общества, государства
(ср. Шпенглер об этом).
Теперь рассмотрим конкретнее звучание национальных
космосов: во-первых, чем звучит сама природа?
М. Ауэзов. У нас вообще тихо, степь. Так что когда
из города приезжаешь, как оглушенный стоишь в тишине.
Звук от чего? Ну вот ветры и пески звучат,
когда волнами пересыпаются.
Я. Ну да: ветер, прокатываясь по волнам барханов,
их волны заимствует, сжатия и разряжения - и на
инструменте земли играет.
^В струнном квартете: виолончель = земля, альт" вода, вторая
скрипка" воздух, первая скрипка" огонь.
А. Бучис. Или трение это песчинок?
Я. Ага - значит, свист сквозь поры песчинок.
М. Ауэзов. Потом шелест травы - ковыля волны,
и легкий серебристый звук.
Я. Ну, а чем звучит воздух? Гор нет - ударов нет;
воды тихи. Птицы какие? Ведь в голосе, в звучании
человек - птичен: недаром голос помещен в верху
нашем, наиболее возвышен над землей, над крыльями
рук уже.
М. Ауэзов. Птиц у нас мало. Ну, перепел - дрожанье
звука. Наш жаворонок - черный, тоже не очень поет.
Дрофы и другие степные тоже тихи. Орел - клекот его
редко услышишь: в горах или когда особое остервенение
битвы.
Я. Значит, звук в степи - событие, ЧП, редкое и
особое. Ну, а стадо как?
М. Ауэзов. Стадо пасется тихо. Когда же звук, значит
- волк напал или что-то случилось, и тогда все
сразу заголосят.
Я. Ну, а уход и приход стада? Ведь в деревнях
земледельцев особая поэзия и музыка - это уход и
возвращение стада.
М. Ауэзов. Нет, ведь у нас скорее человек пасется,
снимается вслед за стадом, возле него располагается
на пастбище: съедят траву здесь - дальше пойдут, так
что приходы-уходы домой не так ярко выражены.

Я. Итак, здесь многое очевидно: воздушное пространство
на высоте человека от земли уже в основном пусто.
Какая разница с этим - леса у земледельческих народов!
Здесь еще высоко над человеком продолжается и
вознесена жизнь и голосит Космос. Естественно, и человеку
есть куда тянуться и вырастать: оттого северяне -
рослые, тогда как кочевники - приземисты, стараются
ниже травы, тише воды быть - вкрадчивы, тихи.
Итак, разберем естественное звучание Космоса средеевропейской
полосы: среди трав и лесов.
Лес - это торчат потенциальные разнотембровые
и разновысотные волны-звуки: каждое дерево -
особый тон, а роща - целый строй. И когда дует
ветер - он эту естественную эолову арфу леса звучать
побуждает. Как у Межелайтиса:
Нет лиры у меня,
Но ветер по соснам...
А. Бучис. Это у него по Чюрлёнису - из "Сказки
леса".
Я. И сколько звуков лес издает! Треск, скрип, шорох,
шелест.
А. Бучис. У нас в языке много слов для обозначения
разных звуков леса.
Я. Но лес - это пока звучание как бы неорганического
Космоса.
А. Бучис. Еще море у нас.
Я. Ага. Море - это и плеск, и ропот, и ластится,
и журчит струйками уходящая волна; и накат, и шум,
и вой, рев, гнев, буря.
Это жизнь Божества, сверхмерного.
А. Бучис. У горцев такое впечатление возвышенного,
наверное, от гор через зрение передается.
Я. Но - к лесу, еще не доисследовали.
Кроме звучания ствола и листьев, на ветвях - птицы.
У каждого дерева - своя птичка: кленовик... и
птицы по деревьям именуются. Птицы на дереве - это
как глаза и рот на кроне головы нашей, что на стволе
туловища и ветвях рук. Это уже звук Жизни, от себя
испускающей звук в Космос. Птицы и их голоса -
это лучики, пламешки (язык пламени ведь тоже -
вверх к свету стремится). И каждая птичка - особый
инструмент: и мясо в ней, туловище разное, и форма
тела и головы: отсюда и звук разный: щебет, клекот,
воркованье, перелив, токованье, рулады, пенье и т.д. -
и все звуки разного тембра, высоты и частоты. И всем
этим звучит лес.
А. Бучис. Про соловья у нас: "Такой телом невзрачный,
а как поет!" И еще говорится: "Будь как соловей,
чтб ест (то есть неприхотлив) - а как поет!"
Я. Соловей - вот! Хоть везде с ним пение людское
сравнивают, однако на разное обращается внимание. Например,
литовец, сам грязный, в земле, обращает внимание
на родной себе серенький сюртучок, невзрачность
соловья. И не звучит здесь столь излюбленная Востоком
комбинация: соловей и роза в саду. Соловей в Литве -
не садовая птичка, а в естественной роще над рекой.
Но продолжим рассматривать растительность и звук
летучий (издаваемый птицами, насекомыми). Ну да:
ведь животное земное само - тело, само держит себя,
само и звучит. Такое целое лишь вместе создают растения
и жители воздуха: растения-деревья суть ноги
для насекомых, птиц - тех, воздушных, что несут,
заключают в себе голос. Ведь травы - се малый лес:
луга в жару звучат, стрекочут - насекомыми, этими
птицами трав. Все это жужжание, высокие тонкие звуки
- как и тонки, неслышны звуки от струнок волосинок
трав; и как от них лишь общий звук от многих
трав под ветром (шелест) слышен, а иначе остается за
порогом слухового восприятия, - так и от взмаха крыл
шмеля: лишь от многих, частых ударов звук слышен
становится.

А плюс к тому у земледельцев ведь и домашние
животные: тоже целый космос при себе, уже внизу,
ниже уровня роста человека как продолжение его живота
(жизни) - к ним не надо идти и вверх голову
задирать, как в храм леса.
А. Бучис. А у нас звуки домашних животных считаются
грубыми и не уважаются: хрюканье, гнусавые
гуси, лай собак.
Костя (абхаз). У нас ни один рассказ не обходится
без лая собак.
Я. Но все-таки "Петушок" у литовцев - и танец, и
ценится. Но, конечно, у живущего среди трав и лесов -
целая иерархия звучаний. Есть высокое и подлое, добро
и зло, душа и тело в звучании - от изобилия звуков.
А еще ведь и воды как журчат: большие реки -
беззвучны, но чем меньше: ручеек, струйка, капель весенняя
- своими тонами звучит, и размеренно.
И ведь космос земледельца непрерывно и многообразнейше
звучит - а он работает в тиши, пашет, сеет
где-нибудь на опушке леса, или косит - среди жужжанья
- всю жизнь вслушивается. Ясно, что и слуховой
аппарат развивается до тонкости, и так музыкально
и многоголосо хоровое пение у северных народов. И
отсюда такой вывод: закономерно, что именно у среднеевропейских
народов, среди лесов и трав, родиться
могла симфония - этот космос, музыкальная вселенная.
В степи кочевника для нее нет природной подосновы,
прообраза звучаний. А здесь - в лесу - разом
звучит и голосит такое и столько! И человеку требуется
овладеть этим, возделать и сад природных звучаний,
возделать окружающее воздушное пространство,
и дом звучаний, что от земли до крон деревьев, что
от асфальта до небоскреба, - самому построить.
А у вас ведь нет хорового пения?
М. Ауэзов. Очень мало - на свадьбах; а так один
обычно поет, рассказывает.
Я. И когда хором, то ведь не на разные голоса, а
все один мотив?
М. Ауэзов. Да.
Я. И в Китае (Образцова "Театр китайского народа"
я читал) нет многоголосого пения, тогда как русское
пение немыслимо без подголосков и вторы. То есть
даже если хор в Китае, то это просто много, громкость
однородного, а не собор разнородного, индивидуального,
особых жизней и "я".
Теперь рассмотрим звучание музыки в быту.
Когда поют и как? Во-первых, в открытом космосе,
как излияние души, в простор?
М. Ауэзов. У нас не поют в степи. Звук далеко
разносится, и это вызовет тревогу. Даже когда скачет
кто, за пятьдесят шагов от юрты должен остановиться,
так как дрожит земля, и если подскачет сразу к юрте -
значит, со страшной, исключительной вестью. А вообще,
при тишине степи поют люди и говорят много.
Я. Ну да: при тишине наше звучанье - единственное
подтверждение жизненности людской. Перефразируя
Декарта: "Звучу - значит, существую". А говорят
тихо или громко?
М. Ауэзов. Тихо. Поют же у нас вечером, за ужином
- долго рассказывают песней. Целая прослойка
людей, перехожих от аула к аулу, - вот они за ужином
рассказывают.
Я. Значит, музыка у вас не столько эмоциональна,
сколько информационна.

А. Бучис. А у нас - на очень скупые слова: вон
песня "Ты ехал по лесу. Было ли страшно?" - вот и
все, а сколько поется!..
Я. И в русской песне - как протяжно, много звуков
на слог-распев: и отсюда в Европе хоры, реквиемы,
мессы - грандиозные часовые построения на информационный
текст в полстраницы.
М. Ауэзов. Есть и стойкие мотивы, но это уже на
плачах-похоронах, свадьбах: а так, в сказе - импровизационно.
Ну, и состязаются акыны, разные комбинации,
долго...
Я. Так что: или один, или двое - рассказ или беседа.
Ораз (туркмен). У нас бахши-ашут - знаменитость:
когда умрет - национальный траур. Он, как шаман:
все, что угодно, может с тобой сделать.
А. Бучис. У нас нет такого: считается, что один лучше,
другой хуже - но каждый может петь. Были,
правда, в древности вайделы - как шаманы.
Я. Значит, в Литве в хоровом пении - как юридическое
равноправие граждан в правовом обществе, и так
же это среди бюргеров, где цехи; а у кочевников ашуг -
как хан, как священный племенной производитель.
А. Бучис. У нас когда поют? Говорят: днем птицы
поют - люди молчат. Вечером люди поют - птицы
молчат. После работы на поле встанут, один затянет,
другой, отпоются - и уйдут.
Я. Значит, пение как потребность существа отдышаться
после работы: но ведь и птицы щебечут, поют
не специально - это они просто дышат так: просто
так свойственно звуку сквозь их туловища, пазы и дырочки
проходить.
Костя (абхаз). Ну, теперь, наверное, моя очередь.
Я. Да - горный космос продумаем, его звучание.
Костя. У нас вообще шумы с гор: камнепады и
рокот рек.
Я. Значит, в отличие от тишины степи кочевника и
расчлененной органической музыкальности космоса
земледельца, здесь неорганическая природа особо властно
жива, грозна и возвышенна - и всё время дает
о себе знать звуком. Потом, в горах звук не протяжный,
а резкий, отрывистый должен быть. В лесу: "ayay",
а в горах "эп! эп!" - окликают Друг друга. И в
горах в ответ - эхо, ибо определенный здесь космос
замкнут, не бесконечен, заключен как меж стен. В
России же - бесконечный простор и даль, и поэту
нет отзыва (ср. "Эхо" Пушкина).
Латыш-биолог. В Тироле тоже горцы - гортанный
звук.
Я. Да, голосом делают резкий перепад - на октаву,
как водопад - спад уровней резкий, и такую волну
посылают - на короткое и резкое эхо, на отклик рассчитанную.
Костя (абхаз). В лесах у нас птиц немного.
Я. Ну да - здесь ведь хвойные леса. Кстати: в
каких лесах, лиственных или хвойных, птиц больше?
- В лиственных.
Я. И это естественно: хвоя - вечнозеленая, значит:
ни жизнь, ни смерть, по ту сторону этого различения
стоит. А лист - как птица, живет сезон - умирает и

вновь рождается. Лист - жизнен, и именно в лиственных
лесах - разнообразие звучаний.
Костя (абхаз). В горах не поют - нужен глаз да
глаз, чтоб идти, не свалиться, а не распевать. Вообще
глаз у нас важнее, чем слух.
М. Ауэзов. А у нас слух - к улавливанию шорохов
приспособлен, а глаз - на даль, узок.
Я. У горцев глаз - широк: на близь вглядываться,
близорук, а у тех - дальнозорок.
Ухо у кочевника, сравнительно с глазом, больше,
тогда как у горца - ушко маленькое сравнительно с
носом и глазом.
Костя (абхаз). Звук у нас скорее нужен, чтоб время
определить: вот петухи поют - пора.
Я. Ну да, а еще темно: солнце взошло, но горы его
заслоняют. Петухи же об этом ведают. Вообще - вот
тоже важно: с чем сопряжен звук - с пространством
или временем? В индийских Упанишадах был удивлен,
прочтя, что звук они связывают со сторонами света:
север-юг, запад-восток, то есть с пространством,
тогда как по европейской традиции: Лессинг, Кант, Гегель,
Толстой - звук музыки приспособлен для передачи
внутренней жизни души во времени (ритм-пульс)
и, по Лессингу, музыка и поэзия - временные искусства,
в отличие от пространственных: скульптуры, живописи.
Теперь, исследовав, к какому типу музыки предрасполагает
естественное звучание национального космоса,
попробуем выявить уже собственно музыкальные
явления: рисунок мелодии, такт, ритм. Давайте вот вы,
двое казахов, напойте что-нибудь.
М. Ауэзов и другой казах поют. "Это песня - плач
еще с XVII в.", - объясняют.
Я. Но что-то подозрительно квадратный ритм и гармония
- не огорожанена ли?
А. Бучис. Да, не совсем естественно...
Я. Спойте другое, веселое.
(Напевают - свадебное.)
Я. Ну что ж, уже кое-что можем извлечь. Во-первых,
рисунок мелодии - без скачков, мелко-изгибчатый,
переливается у суставов, как гибкое кошачье тело
кочевника - ср. с углами и выступами корявого земледельца.
И там - вон мы слышали кантеле - какие
интервалы: скачки, а от них уже опадания или возвышения.
Здесь же, в казахском, скачков нет; а во-вторых,
и диапазон мелодии невысок: всего в районе кварты-квинты
вьется, но внутри - разнообразие опеваний
звука, изгибов демонстрирует: это - приземистая, как
тело и жизнь кочевника, музыка.
Оттого здесь нет и пищи для многоголосия. Ведь
многоголосье связано с многоформатностью окружающего
космоса: вон - в горах - сколько разных величин,
форм и тел: у каждого - свое звучание и рисунок,
и отсюда грузинская полифония с резко очерченными
интервалами, перепадами и ритмами. То же и
в космосе литовца-земледельца: разноголосо взывают
стволы и травы, разный тембр, диапазон и длительность
имея. А в этом уже и полифония: каждый разную высоту
и длительность тянет - как в колокольном звоне:
"блин-полблина-четверть блина" - так его воспроизводят.
А здесь и форм нет разнообразных и четких, потому
аморфно-импровизационно орнамент мелодии вьется, и
уловить его, то есть оттенить, подчеркнуть контрастом,
втброй, параллельным голосоведением невозможно -
ведь было бы то же самое, и оттого нет смысла разнообразить:
была бы не музыка, а смешение, какофония. Но
тип мелодии связан и с национальными инструментами и
на них, их возможностях, еще виднее быть может.

М. Ауэзов. У нас главное - домбра. Длинная шейка
и маленькое утолщение с круглой прорезью.
Я. Голова и рот.
М. Ауэзов. На ней - две струны. Струны - из
кишок, лучше всего - кошачьих, считается. Их перекручивают.
Я. Ну вот - две струны. Струны - из кишок. Для
интервалов широких не приспособлены. Вообще-то любой
интервал в пределах октавы можно на любой струне
извлечь, а через два зажима и еще больше. Но ведь
как скакать рукой и пальцем нужно! Еще и не туда
попадешь! Для того пять струн на скрипке - чтоб
можно было, не сводя резко ладонь с места, пальцами
перебирая струны, звуки разной высоты извлекать.
М. Ауэзов. Про возникновение домбры и отверстия
на ней даже легенда есть.
Я. Не отвлечет нас? Ну, рассказывай.
М. Ауэзов. У хана погиб сын, а хан всем сказал: кто с
дурной вестью к нему придет, тому рот свинцом зальет.
Долго никто не решался сообщить. Тогда старик один на
домбре такую музыку ему сыграл, что тот все понял. Но
и слово свое сдержал: на домбру, что ему весть печальную
рассказала, свинец вылил - он и прожег отверстие.
Я. Ну вот: значит точно рот это. Могу гордиться,
что предугадал.
(Смеемся. )
Итак, значит, инструментальная музыка причащена
к вокальной: рот в инструменте - отверстие в туловище
(животе = барабане) прорубая, открывая (а рот
есть - в мир Божий глаз от звука), тем самым инструмент
из ударного в душевный превращают, голос у
него прорезывается.
А. Бучис. У нас древнейшее - рбги.
Костя (абхаз). А у нас из рогов пьют.
А. Бучис. Созывали, знак подавали - в лесу ведь
не видно - на звук.
Я. От этого Wald-hom - валторна в современном
оркестре.
А. Бучис. Потом дудочки разной длины и толщины
в дереве выдалбливали, складывали, связывали, отверстия
пробивали - и вставали четверо в ряд с дудочками
разной длины.
Потом в один инструмент совместили несколько рядов
трубочек - как свистульки.
Я. В Греции это флейта Пана.
А. Бучис. Наконец, кантеле - ящик плоский.
Я. Прямоугольник - форма земледельца: стол, пол
в дому; у кочевника же все - кругло, пузато.
А. Бучис. На нем несколько струн, и их перебирают.
Костя (абхаз). И у нас есть подобный инструмент,
только у него в середине еще ряд струн вертикально,
как у арфы, поставлен.
Я. Тем гора и долина - два основных рельефа явлены.
Твердый строй и звукоряд мог появиться не с помощью
ударных или струнных - то есть естественноприродных
(там скользить можно по струне по неопределенной
линии, а не по лестнице звуков), но именно
на деревянных, трудовых, где дырочки натвердо пробиваются
в определенных местах, и там не подправишь
в унисон или в созвучие скольжением пальца. Так что
гамма, расчленение есть уже внесение от человечества
своих расчленений, форм, системы мер и величин -
в естественный космос природы. Так что лишь у трудовых
народов (земледельцев и горожан) четкий звукоряд.

У тех же, что живут на помочах и дотации у
природы, звук, тон не фиксированный, а плывет, как
в естественном космосе.
Отсюда роги, фанфары и приспособлены для перепадов
- на октаву, квинту, терцию. Недаром и в оркестре
фанфары - для великолепия трезвучий, утверждая
их столпы - как сваи и опоры в мироздании.
Теперь -время в музыке: такт, ритм, темп.
Вот у казахов я не учуял четкого расчленения сильной
доли от слабой. Это членение не периодами времени
здесь определяется, а эмоцией, выразительностью: когда
от души надо вскрикнуть - тогда и сильная доля.
Жесткий же такт, очевидно, не у верховых, а ходячих,
земледельческих народов - сопряжен он с
ходьбой, ступанием. И в кочевом танце женском -
малоподвижны ноги, а лишь верх: руки, шея, голова
(отсюда все искусство танца, что распределено у иных
народов на все части тела, здесь сгущено наверх - и
вот эти знаменитые виртуозные скольжения головой
на шее вправо-влево). Кочевник нетвердо стоит на земле,
а склонен скорее именно по ней катиться, так что
жестких расчленений у него нет.
Именно ходьба, марш, танец ногами дает нам жесткий
такт, соединение сильной и слабой доль в группу:
недаром такт по-гречески - "стопа", "ступание".
22.Х.87 г. Ведущий. К этим беседам естественно
примыкают мои собственные рассуждения о
других аспектах национальных культур, которые ниже
и предлагаются.
НАЦИОНАЛЬНЫЕ ИГРЫ
Глянув на обложку книги Элизе Реклю из серии
"Народы и страны Западной Европы" - "Испания и
Португалия", где изображена коррида: матадор на коне
копье вонзает в шею быка, - подумал: да ведь игры
каждого народа - это его Космос, приведенный в движение,
это космические действа. Сначала подумал: вон
в Испании - ведь тоже страна цивилизованная, двадцатого
века, - а сохранили древнюю игру. А у нас,
в России, недавно, наверное, будь такая, отменили бы:
как "варварскую", след нашей "некультурности", и остались
мы б опять без традиции, с еще одним прорывом...
Да, так и не могу назвать национальную русскую
игру: не дошла до наших дней, а все из-за исторического
пунктира, перепадов, когда все заново и словно
начисто писалось на земле.
А еще - какой-то странный стыд перед иностранцами
за свое, не гордость. Вон, испанцу смешно стыдиться
иностранца: какой ты ни есть расцивилизованный,
а я - пастух, все равно гордо голову ношу и
плевать хотел; самостен он. А русский врожденно застенчив,
ориентирован на бок, на другого, в сторону,
вдаль, так что, каков он есть здесь и теперь, - это,
ему кажется, совсем не то.
А испанец, кто горд, напротив - свое здесь и теперь
утверждает, "я", атом, даже выпячивает больше
цены (идальго и спесь): что я во какой! А русский, и
будучи хорош, каков он есть здесь и теперь, - все
равно умалит себя, ибо самочувствие его: "Эх! Не то
все это, а кабы..." У гордого атомного испанца - присутствие
= при сути своей пребывает, а у русского
ощущение от-сутствия = что от сути своей отделен и
еще дойти до нее надо дальнею дорогою... Испанец -
точка, русский - тире.
Но это вбок, а теперь - об играх.

Игра! Что такое, вообще, по идее? Да это же занятие
бессмертных и вечных, богов беззаботных. В игре мы -
как боги: забываем время, все цели: для чего, зачем, что
делать? Все причины: откуда? Все смыслы жизни, все
вопросы; все заботы, выгоду, цели, корысть, нужды, потребности
- чем труд движим: "я" свое - его нет, забыли:
все вышли из себя - вместе с массой болельщиков
на стадионе, в едином миру. То есть преодолено самочувствие
смертного человека, который существует в
ощущении начала и конца, для кого время - деньги, и
течет, и уносит; но как дети мы, для которых ничего этого
еще не началось, кто еще полуангелы, несут печаль
мира иного, где были, по мифам, души до воплощения,
отчего Гераклит образ вечности представлял так: "Вечность
- ребенок, забавляющийся игрой в шахматы: царство
ребенка"^.
Здесь все точно: что это детство - то есть безмятежность,
юность (и в этом смысле человек выглядит в искусстве
взрослее ангелов и даже богов: верно ведь - те
^ Античные философы: Свидетельства, фрагменты, тексты / Сост.
А, Аветисьян, - Киев: Изд-во Киевского ун-та, 1955. - С. 23.
несмышленыши, так многого не понимают, наивны, простодушны;
так, Яго взрослее Отелло, наивного ребенка,
хоть Отелло совсем не молод; человек и мужественнее,
зрелее женственных инфантильных ангелов: и тело об
этом говорит - у тех мягкое, гладкое, с невыраженными
мускулами, а у человека - вона какая мускулатура!
Для дел, трудов, усилий в достижении целей. Вот почему
Микеланджело, надарив богов и ангелов даже мускулатурой,
сразу их оземлил, одухотворенной легкости и
крылатости лишил, придав им не свойственные безмятежности
бытия качества воли, усилия, а значит - преодоления.
А что им достигать и преодолевать, когда все
при них - растворено!..).
Что это забава: "бавя" по-болгарски (из старославянского
корня) - "замедлять", то есть атрибут вечности
(ведь смертный человек одержим идеей ускорения,
спешки: скорей! время не терпит, дорого! надо успеть! А
что успевать-то ангелам? Или преуспевать? Это их не
касается...), так что здесь не жизнь (та, что имеет свое
другое - смерть), а бытие, пребывание, чистое.
Что это игра: не труд в поте лица своего, не битва
не на живот, а на смерть, не серьезное - где решается
вопрос жизни или смерти и где остервенение, усилие
и стискивание зубов в ярости на соперника или врага,
и отчаянье и самозакалывание при поражении и неудаче.
Нет - игра! Сегодня ты, а завтра я, и неудачников
нет, так что и плакать нечего. И когда сказали:
"Что наша жизнь? - Игра", - то этим сразу жизнь
перевели в иной план - в уровень бытия, и самочувствие
легкости и не нашей заботы нам сообщили.
И все бытие - круговорот, игра стихий: вода пролилась
дождем, выросла стеблем, поднялась паром, сгустилась
в воздушное облако, пролилась дождем...
Вот почему так дорожит и современное человечество
играми, спортом, ибо игра - мировоззренческа,
сообщает издерганному современному человеку мироощущение
бытия, богов бессмертных. Вот почему, когда
в игру начинают проникать интересы, цели и престижи
(деньги ли, подкуп, нажим ли на национальную
гордость, или толковать ее как схватку лагерей или
преимущество той или иной социальной системы), то
это уничтожение как раз игрового мировоззрения и
оковывание самих игроков: недаром наши футболисты,
накачанные перед игрой партийным собранием, что или
выиграть - или партбилет на стол (утрирую), впали в
такой шок и оцепенение, что - проиграли. И сам народ,
болельщики, - как боги и ангелы: во время игры
с амфитеатра небес, с облаков южной или северной
трибуны (недаром стадион такими космическими частями
разделен: по странам света, как мир, Вселенная,
само бытие, пространство - а не помещение!), взирают
на схватки людей на плоскости поля Земли - недоброжелательно
отбрасывают привходящие интересы
и добры к приезжим, хвалят их, освистывают своих:
все объективно.

И тут, на поле, не смухлюешь, как в кабинетах за
подписями и печатями на бумажках и анкетах: не выдашь
плохое за хорошее - тут прямой самосуд, всепроницание,
сразу все видно, как на духу, не скроешься,
не спрячешься (за документ, за блат, за дядю,
за спину), а каждый есть то, что он стбит. Так что
здесь бытие истины = как естины, а болельщики одарены
всевидением и всеведением, как боги судят людей
беспристрастно, по делам их. И если они - "болельщики"
(от слова "болезнь"), то оттого, что они сейчас
чокнутые, нездравомыслящие по-земному, а идиоты,
юродивые, безмятежные: у него дома ни гроша, а
он прыгает и ликует на стадионе! - и болеют они за
игру как таковую -ну и за "своих", конечно, "фаворитов".
Но это лишь предлог, как в маневрах надо ж
разделиться как-то: ну на "красных" и "синих", на
"Спартак" и "Динамо"...
Итак, в игре мир освобождается от отчуждения; цивилизация,
история - все к черту, нет этого, а мир -
как в первый день творения, и вообще - бытие еще до
творения, до воплощения, до "грехопадения" в "труд" и
"заботу".
Оттого те игры хороши, что древни.
Новые игры, как правило, не имеют космически-миросозерцательного
характера, как, кстати, и новые танцы,
что собираются искусственно изобретать и вводить
в пику "неприличным" твистам, рок-н-роллам, ча-ча-ча,
шейкам и прочим, что недаром так первичными действиями
названы: twist - расщеплять, shake - трясти,
потрясать (как громовержец перуном): в них отелеснены
праидеи, как это обычно в народных танцах, откуда
и эти модерные взяты: танго (tango) - "касаюсь" -
тоже идея касания, осязания, как одного из пяти
чувств; ролл (roll) - шар, катить; фокстрот (foxtrot) -
"лисий шаг", поступь - тоже подражание животному

113

тотему, как в первобытных магических, заклинательных
танцах.
И судья, что на поле есть лицо официальное, цивилизованно-ученое,
царь и король, - весь под обстрелом
и контролем народа, что есть высший судья и может
освистать: "судью - на мыло" - и свергнуть царя
- вот уж где он не начальник, а подчиненный, всего
лишь доверенный, слуга народа, исполнитель божьей
воли (а в роли богов - зрители, с небес - ярусов
амфитеатра, с его полушария - как небо есть получаша
- взирают на действо смертных).
Такова игра как ритуал, обряд, культ, жанр в нашей
жизни и модус вивенди. Это - существование и мироощущение
людей как божеств.
Что же игра по своей материи, сюжету, что там
происходит?
Во-первых -происходит. Космос не
статичен, но динамичен, причем движение хоть и интенсивнейшее,
но такое, что в итоге ничего в Космосе
не убавляет и не прибавляет, а весь его в равенстве
себе оставляет: хоть кто-то выигрывает, кто-то проигрывает,
кто-то повеселее, кто-то попечальнее уходит,
- но баланс-то один и тот же, и все довольны:
лишь бы игра была хорошая, веселая, а результат -
условен, неважен, предлог лишь, чтоб игра развернуться
и состояться могла - надо ж кому-то взять на себя
амплуа говорить: "да", а другому - "нет". Но ведь
различения эти - условны, лишь для создания полюсов,
разности уровней и потенциалов, так, чтоб в бытии
началось движение, течение куда-то, перепад, действие
- но ведь через вызываемое им противодействие
опять все возвернется на круги своя.

Итак, в игре есть чудо: действие (история) в мире
происходит -и в то же время ничего в нем не меняется:
это таинство совершения - и совершенства,
стремления и покоя, распада и гармонии: что все течет,
все изменяется - и что ровно ничего не происходит
и не случается в бытии...
Так и в битвах эпических героев: они в "Илиаде"
идут иль на славу, иль на погибель. Но кто победит:
троянец Самоисий или ахеец Аякс, кому перейдет
слава? - она все равно есть, их подвиги валятся
в общий котел славы или красоты бытия, и одно
и то же бытие красуется славою через них, эти
прекрасные тела и подвиги героев, - переливаясь
мерцанием, блистая и светясь: они лишь волны (эти
герои), выпуклости, на которых чтоб слава играть и
переливаться могла.
Какое же действо, конкретнее, совершается в игре?
Это всегда священнодейство, то есть основное из действий
бытия - в разных формах у каждого народа.
И это основное действо: акт жизни-смерти, зачатия,
порождения, убивания одного - оживления другого.
Это - соитие. В разных вариантах: как прямая любовная
эротическая игра (это в танце обычнее), как война,
драка на кулачках, битва, пронзание, вонзание стержня,
шара, мяча - в полость (копья - в чрево быка,
мяча - в ворота). И когда болельщики в страстной
истоме вопят: "Шайбу! Шайбу!", - это катарсис вожделения,
дошедшего до предела. Недаром, как мне рассказывал
С. Бочаров, при демонстрации фильма Антониони
"Затмение" во Дворце спорта в Лужниках, когда
между героями пошли любовные флюиды, а соитие все
задерживалось, по излюбленным антониониевским задержаниям
(как в музыке есть форшлаг == торопливый,
предваряющий удар, и - задержание = запаздывание
звука), раздался возглас: "Шайбу! Шайбу!" - чем сразу
эротический подспуд спортивного боления выразился.
И если у болельщиков болезнь - то это болезнь
Меджнуна, Неистового Роланда - это любовная лихорадка,
неистовство, бурление, кипение, вожделение, "в
крови горит огонь желанья" - вот антонов огонь болельщиков.
Итак, в игре - царство Эроса.
Ну да: и по Гесиоду и Эмпедоклу, сначала в бытии
Хаос, потом Эрос, а потом уже Космос, строй, порядок.
То есть рассеянное бытие приводится в порядок
силами любви и вражды, притяжения иль отталкиванья
всего между собой: частиц, стихий, элементов и т.д.
Действительно, во всех играх такая последовательность:
возбуждение, эрекция, предельное напряжение
сил, скачки, гонки, броски, попадание в цель - к финишу
- и конечное расслабление, облегчение - все
это цикл и ритм соития.
Единица игры - раздвоение на партии, число два,
то есть каждый - половина целого, каждый другому -
"свое другое" (термин Гегеля), своя половина, как в
супружестве.
И когда дети в игре "сговариваются", то делятся между
двумя "матками" - материнство тоже зона Эроса.
Но что разделение целого бытия на полы: мужское
и женское - есть его (бытия) игра, для движения
внутри его равенства самому себе, - видно по тому,
что каждая партия, команда, игрок, боксер - попеременно
то мужчина, то женщина: то нападает, то принимает
удары, то забивает гол, то его получает; да и
ворота меняются: хоровой то брак, не моногамия, без
жесткого закрепления функций и специализации.

Итак, универсальный сюжет игры - соединение,
священнодействие во Эросе. Так и в "горелках": успеют
ли догнать девушку и поцеловать; и в шахматах -
загонят ли стоячего короля, мат (материнство) мужику
навяжут или нет? В шахматах активнее женское начало:
королева (ферзь) какие шажищи и броски совершать
надарена, а король лишь переступает, семеня. И
это с индийским космосом, где женское начало активнее,
чем в Европе, например, связано. Недаром и в
нынешнем^ мире женщины - премьер-министры где?
Индира Ганди в Индии и Сиримаво Бандаранаике -
на Цейлоне.
Ну, а теперь можно и к толкованиям национальных
игр - как национальных мировоззрений - приступить.
Какой же вариант основного космического акта соития,
в какой предметности, в каких телодвижениях воплощается
в данном народе в данном пространственно-временнбм
континууме?
Раз задумался над этим, глядя на картинку корриды,
с нее и начнем.
Итак, бой быков - забой быка, игра космоса Пиренейского
полуострова, у Геркулесовых столбов, у
конца материка, земли Старого Света, когда солнце
окончательно уходит на Запад, на закат в воду, в Аид.
Вот жесткая локальность этой игры: она лишь на
крайнем Западе Средиземноморского мира и на краю
известного до Колумба света сгустилась. Нет ее ни в
Италии, ни в Греции, ни в Африке... Ни в Индии, где
корова - священна.
Однако везде просвечивает священство коровы, быка
и их связанность с солнцем и землей (в Египте бык -
атрибут и голова одного из солнечных богов). Зевс -
солнечный бог, - воплотившись в быка, похищает Европу-материк
(мать-женщину), то есть лишь во образе бы1
Писано в 1968 г. - 22.3.94.
ка Солнце может совокупиться с Землей (рога его - лучи).
След этой переклички быка с солнцем и в латинской
поговорке остался: quid licet Jovi, поп licet bovi = что позволено
Юпитеру, не позволено быку. В "Бхагавадгите"
в третьей главе, именуемой Карма-йогой, мир-жертва
назван коровой:
Вместе с жертвой, создав три твари, некогда рек
Праджапати:
Ею размножайтесь, да будет она вам желанной камадук
(букв. "корова желаний")^.
Миф о Минотавре в лабиринте, то есть во чрево,
лоно земли забравшемся, быкоголовом и его убийстве
Тесеем - есть тоже вонзание перуна, луча света, в
темное царство.
В Дельфах статуя быка - единственно животная.
Итак, то, что убивают быка-солнце в Испании на
Пиренеях, на краю известного человеческого мира -
его там пригвождают, закрепляют, - связано с солнцем,
его закатом и есть, возможно, магическое действо
с солнцем: от него как бы берут залог, убивая
причастное к солнцу существо - чтоб опять возвернулось.
Бой быков - это точка над i, конец-начало (а не
процесс, промежуток, даль, порог и канун - как в
России), это акт, дело, взятие на себя ответственности
здесь и теперь. Потому испанец так выпукло горд, надут
- ибо как бы за всех, за весь известный средиземноморский
мир точку над i ставит, солнце пригвождает,
грех на душу и ответственность берет.

Оттого и аутодафе (действо огня) - и костры-огни
инквизиции, и церковь, и католицизм (вселенство) здесь
крепки, ибо - шутка ли! - край света, дальше -
прямо ад, так что - одумайтесь! Где уж одумываться,
как не здесь! Это итальянцу Данте на Апеннинах еще
шанс есть - успеть еще можно, пока солнце (или сам)
до Пиренеев, конца света (точнее: конца материка, то
есть матери-земли, но это равно и концу стихии света,
ибо свет - на чем-то, на форме, так что верно материк
Евразия назван "Старый Свет"), дойдет, так что у него
есть выбор: рай, чистилище, ад - три, а здесь уж -
или-или, третьего не дано (оттого диалектика и софи^
Махабхарата, Бхагавадгита / Пер. с санскрит, акад. Б.
Смирнова. - 2-е изд. - Ашхабад: Изд-во АН Туркменской ССР,
1960. - Гл. Ill, 10.
стика рефлексии не имеет космических шансов развиваться
на почве Испании: здесь принцип определенности,
авторитета, авторитарности (самости, ответственности)
и догмы, "да"-"нет", а что сверх - от лукавого -
и на костер аутодафе, действа огненного, как и бой
быков - тоже в своем роде аутодафе - игра с огнем-солнцем;
заклинание солнечного божества). И недаром
в испанском искусстве если встречаем зыбкость,
мерцание, рефлексию, неопределенную духовность, то
это у Эль Греко - букв. Грека, византийца, эмигрировавшего
с восточных столбов и врат Средиземноморья,
с Геллеспонта (пролив Дарданеллы), после завоевания
Константинополя турками, - аж до самых
столбов Геркулесовых.
И когда на северо-западе Европы недостача почувствовалась
в определенных характерах и ритмах - куда
поднапитаться пошли? Меримо за Кармен - в Испанию,
Визе - туда же, Мольер, Моцарт, Пушкин (Дон
Гуан - Хуан), Глинка ("Арагонская хота"), Чайковский
("Испанское каприччио"), Хэминтуэй ("Фиеста") и много
еще.
Наконец, интернациональные бригады в испанской
гражданской войне 1936 г. сплошь составлены были
из западноевропейских интеллигентов, возжаждавших
определенности, "да" и "нет", вырваться из тенет рефлексии,
из зыбкости софистики и множества - к
единому, к твердому.
И бой быков есть тоже no pasarariU солнцу! Дальше
идти некуда, пес plus ultra, защита телом, преграда, как
Хозе Карменсите нож вонзает.
И если, по Фрейду, есть комплекс садистско-анальный
(заднепроходный), то он локализован на Пиренеях.
Космическая суть этого комплекса: акт сжатия, выдавливанья,
выжимания, напряженная земельность, тяжелая
земля, притяжение, сдавливание, сплющиванье через
боль (отсюда садизм, пытки инквизиции, орг^н из
кошек испанского короля Филиппа - см. в "Тиле
Уленшпигеле" Шарля де Костера).
Это связано - с выходом: недаром анальное отверстие,
задний проход, заход-Запад (то есть западание -
^ "Они не пройдут!" - лозунг республиканцев против франкистов
в 1936 г.
вываливанье) - как и Солнце на западе западает, закатывается.
Экскременты - цвета коричневого: соединение
земли (черноты) и золота, огня - цвета солнца. И кучи
фекалий = кучи золота, их замещают и воплощают:
потому некоторые люди, каждый раз с восхищенным
удивлением, как завороженные, разглядывают эти кучи,
из них на толчке выходящие...

Кстати, недаром этот комплекс присущ людям, родившимся
под созвездием Тельца (Быка) - апрельскомайским
(ибо состав существ, которых девять месяцев
в утробе матери-Земли вынашивали, пока наверху сменились
лето, осень и зима - а таковы рожденные под
Тельцом: значит, зачаты где-то в августе, - конечно,
иной, нежели тех, девять месяцев которых протекли,
пока наверху были, например, зима, весна и лето -
разные сочетания земли, воздуха, воды, огня в них
вошли).
И недаром у испанцев и бой быков (созвездие Тельца),
и пристрастие к золоту, пышности, великолепию
(ср. испанская живопись, Веласкес в сравнении с Ван
Дейком, например), а главное - отсюда за золотом =
за солнце-землей отправлялись вослед солнцу - на
открытие Нового Света: золотая лихорадка конкистадоров
в XVI столетии. И завезли и бой быков в латиноамериканские
страны (Мексика, Уругвай и др.), где
эта игра уже имеет смысл скорее встречи солнца, восхода.
Но это уже - занесенность.
Ибо по спонтанности своей, самопроизвольности
возникновения, бой быков - это проводы солнца.
Странам восхода-Востока: Китай, Индия особенно -
недаром противопоказано убиение коровы, запрет на
эту пищу: не созрела еще земля и солнце, сутки не прошли
еще, время не наступило.
А в Испании - так уж не только можно, но надо,
пора.
Эллинские игры - антропоморфны, главный агент -
тело человека, оно и игрок, и предмет игры: гимнастика,
борьба, атлетика. Здесь, правда, появляются предметы;
диск, копье, но эти предметы - для проявления
силы тела и всей его ловкости и складности. Оттого
и обнажены, тогда как у других народов в играх
- разные одежды, хотя вообще, по идее игры,
человек в ней предстает в натуре, естественным, без
покровов, открыт как на духу, на телесной исповеди
бытию, чем игра и является: донос бытию о том, каким
стало человечество за историю и цивилизацию:
сохранило ли ген свой? И цивилизация завет свой с
Космосом подтверждает каждый раз в игре. Что игры,
как завет с Космосом, важнее каких бы то ни
было внутрилюдских группировок (национальных,
классовых) и отношений, - эллины удостоверяли
тем, что в разгар междуусобной Пелопоннесской
войны, где люто колошматили друг друга афиняне и
спартанцы, - неукоснительно соблюдались и справлялись
Олимпийские, Истмийские, Пифийские и прочие
игры, где полисы - противники на поле боя
встречались как дружественные состязатели в играх.
Мы-то уж не можем себе представить, чтоб в разгар,
например, Великой Отечественной войны с фашистской
Германией проходил бы футбольный матч
национальных сборных: СССР и Германии. А вон
ведь - по той идее мироздания, что эллинам была
внятнее и домашнее, - так бы должно было быть.
Хотя и в современном человечестве это игровое бытие
осуществляется: в дипломатии, в дипломатической
неприкосновенности и иммунитете. Послы-легаты -
выведенные из уровня социально-национальных законов
и нужные бытию; их сохранность нужна Космосу,
чтоб поддерживать на земле игру истории, в разнообразии
и распределении партий, позиций и сторон
между веками, странами и народами.
Итак, если у эллинов тело человека - игрок и инструмент
игры одновременно, мир как бы к фигуре
человека сведен и из нее выводится (пифагорейское
тождество макро- и микрокосмоса), то в странах Средней
Европы, средней полосы распространились игры с
шаром, мячом: футбол, волейбол, баскетбол, хоккей
(шайба пришла тоже как плоская земля, диск, по древним
представлениям), кегли, лапта, гольф, теннис, крокет.

Здесь важен перенос центра тяжести с тела - на
инструмент, предмет: за ним следят, а тело
игрока уже не так важно, и важен результат, выгода,
цель - гол, а какими способами: красиво выиграно
или силовым приемом - не так уж важно.
(В средиземноморской, испанской корриде цель -
не просто вонзить копье, шпагу в быка, но осуществив
весь ритуал телодвижений, все приемы, весь церемониал
красиво, - и это ценится у тореро и матадоров:
длительность игры со смертью, на грани ужаса и стона
подольше продержаться - и в этом тоже комплекс
садистско-анальный испанцев сказывается.)
Человек, его совершенство здесь, в Северной Европе,
уже не есть цель бытия народов, космосов, но
сам человек для чего-то употребляется: для богатства,
для идеи, для науки, для духа, культуры, для родины.
Глаз от человека отведен: на вещь или вдаль - но
идет опредмечивание, отчуждение человеческой сущности.
И это - воля национальных космосов этой полосы.
Человек голый и ровный всегда здесь невозможен
- хотя бы потому, что не ровная температура
Эллады, а перепады морозов и жары: зим и лета; человек
здесь не постоянно равен себе, а лишь в итоге
и сути, которая каждый раз по-разному проявляется.
Здесь уже проблема сущности и явления, ноумена и
феномена, как быть одним и тем же - и разным.
Человек здесь важен как деятель, но не как дело;
дело же - что-то другое, нежели человек и его жизнь:
вещь, мысль - плод рук и ума. Здесь недаром является
принцип: цель оправдывает средства - принцип материковый,
стихии земли (недаром в жестком суровом
Риме родился и итальянцем Макиавелли развит), а не
воды, при которой цель - как плоть - смешна, производна:
берег, остров, ладья, человек, - а пребывает
"средство" - море, волна.
Поэтому здесь мир делить начинают на субъектобъект
- как основное деление (для эллинской философии
это деление бытия хотя и было, но как частное
и периферийное). А здесь даже субстанция-субъект
стала (у Гегеля - Абсолютная Идея), то есть деятельность,
труд, творчество, креационизм.
Ну да: в играх с мячом игрок - лишь деятель,
сочленение, шатунно-кривошипный механизм, хорошая
машина, важен его рычаг для удара: нога - футбол,
рука - волейбол, и в разных играх человек становится
механизмом для произведения иного движения: баскетбол
- бросок двумя руками - вполне "машинно-рычаговое"
движение; по разделению труда и игры -
особые, особые и телодвижения. Когда же всю универсальность
механизма человеческого тела хотят на
параде просмотреть, то недаром такие спортивные жанры
называют по-эллински: олимпиады, спартакиады (а
не "первенства", где фюрерство, вождизм, цель и результат
в каждом виде разделенного, как труд, спорта
важен).
В этом смысле разница: бокс - кулачки, машина -
дубина хорошо уясняется. Ну да: бокс (англ. box -
буквально "коробка") - одиночка, помещение, и здесь
двое, один на один выбросы рук и ног - своих шарниров
- демонстрируют. В отличие от античной борьбы,
где вплотную и обнявшись в соитии тела атлетов
друг друга перекручивают, всю красоту мышц, их пружинность,
скульптурность и пластику поз являя, -
здесь, в боксе, соприкосновения вплотную, тела к телу
нет, а выбросы конечностей, удлинение тела сверх его
естественной меры, чтоб малое само, а смогло бы занять
большее пространство, что достижимо через активность,
движение, мельтешение (как вращающийся
быстро стержень нам кажется плоскостью круга), а
во-вторых, через орудие труда, которым здесь рычаг
руки является: руки загребущие, руками махание ведь
тоже есть распространение человека.

Россия знает кулачки, когда на драку сходятся
стенка на стенку - т.е. артель на артель, а не
индивид на индивида (как в западноевропейской, английской
игре "бокс"). Индивид же здесь сам по себе
аморфен, а силен, когда "один за всех, все за одного",
коллективизм, хор, мир, община, сход, собор - все
русские принципы. Бокс же - это один на один, турнир,
поединок, дуэль - что распространилось на Западе,
так неестественно в России, отчего убийства русских
поэтов на дуэлях - это именно вонзание западного
принципа в российский, когда эгоистический
принцип индивидуально-атомной части и самости "я"
повергает во мгновенной вспышке и вспыльчивости
российский принцип длительности, долготерпения, "само
пройдет", что выражает знание чего-то высшего,
принадлежность человека не себе, а большему чему-то,
высшей воле - родины, что ли, России, народа, и любви,
и преданности, с ними человека соединяющих.
"Кулачки" как артельный принцип игровой борьбы:
эй, ухнем, ребята! Наддай, навались! - аналогичен и
артельному принципу труда, что воплощен в "Дубинушке"
и недаром противопоставлен машине, которую изобрел
"англичанин-мудрец".
"Кулачки" - стенка на стенку - космическая игра
открытого пространства, где тучи и ветры собираются
и гуляют по широку-чисту полю российскому. Бокс же
(от, повторяю, box - коробка) - игра помещения,
дома, мира, где жизнь ушла в здание.
Игры с мячом - гонять шары = гонять светила,
что здесь, на Севере среднем, тоже нуждаются в погонянии,
в усилии, в помощи со стороны людей, в подстегивании,
в насилии и нажиме - тогда как в средиземноморских
субтропиках солнце, в общем, ходит само
собой, ровность тепла обеспечивая; севернее же
все больший удельный вес обретают календарные празднества,
разделенные по временам года: встреча зимы
(елки), проводы (масленица), встреча весны, проводы
лета и т.д.
Недаром в эллинском летосчислении не важна такая
единица, как год, - она аморфна и пропадает (севернее
она подчеркнута: попробуй ее не заметь - когда
нос защиплет стужею), а здесь - счет вели по олимпиадам
(т.е. по четверолетиям).
Календарь - идея материковая, когда ритм
земли прямо по светилам надо сверять, землю со светом,
- и недаром он развивался, с одной стороны, в
земельно-ирригационных космосах Египта и Вавилонии,
а с другой - в горно-земельном, суровом Риме и Италии
(календари юлианский, григорианский).
Шахматы - игра, индийский Космос в себя
вобравшая. Это мировоззрение бесчисленного множества
сочетаний, множества рождений, что проходит одна
душа. Индийские Упанишады, философии, толкования
- это перебор разных сочетаний: стихий, способностей,
которыми может быть достигнуто соединение
с Брахманом и озарение и прекращение кармы. Причем
пешка-шудра, пройдя до конца свой путь, исполнив
дхарму, может появиться в новом рождении как кшатрийка-королева,
на новом уровне способностей и с новой
дхармой. И как множество величайших богов: Брама,
Индра, Шива, Вишну, асуры, боги, ракшасы, разные
миры и сочетания здесь, - так и в игре бесчисленное
множество комбинаций и главенств.
Это пристрастие к чуду перерождения на новом
уровне выражено в легенде о том, как принц за изобретение
шахмат предложил мудрецу награду, какую
пожелает, и тот попросил дать ему столько зерна,
сколько соберется, если на каждую последующую из
64 клеток шахматной доски положить вдвое больше,
чем на предыдущую. В итоге вышло два зерна в шестьдесят
третьей степени, что может быть равно количеству
зерна на всей Земле. Это чудо геометрической
прогрессии (прогрессия - тоже поступательность,
шаги перевоплощений на новом уровне) - то
же, что накопление, с одной стороны, заслуги, а с
другой - кармы.

И читая описания сражений между панданами и кауравами
в "Махабхарате" - например, вот этот бой;
"Стрелою с широким и острым концом Дурйодхана
поразил насмерть возничего Юдшихтхиры, Юдшихтхира
же убил одного за другим четырех коней, запряженных
в колесницу Дурйодхана. Перейдя на другую
колесницу, сын Дхитараштры продолжал сражаться, и
стрелы его (уже множество, как пешек, а не как одна
стрела с широким и острым концом, что, наверное, как
"офицер" по силе на шахматной доске. - Г.Г.) вонзались
в грудь и в плечи Юдшихтхиры, и кровь забурлила
из многочисленных ран на теле витязя, как горные водопады.
Но не склонился старший из Пандавов под
жестокими ударами, стойкий в бою, и, собрав все силы,
послал на врага стрелу с острым и твердым, как
алмаз, наконечником. Та стрела тяжко поразила Дурйодхану
и, пройдя сквозь его тело, глубоко вонзилась
в землю. Тогда Дурйодхана, полный ярости, поднял
свою огромную палицу и хотел метнуть ее в Юдшихтхиру,
дабы покончить одним ударом с враждой и войной
(как шах! как вилка! - Г.Г.), но раньше, чем он
успел это сделать, дротик Юдшихтхиры пронзил его
грудь" ^ и т.д., - я узнал во всех этих комбинациях
орудий ударов - равноценные сочетания, как в шахматах,
Слон имеет столько же силы, как три пешки,
ладья - как два коня, ферзь - как ладья и два слона
(= ладья и два коня = ладья и слон и конь = слон +
+ 8 пешек и т.д.). Так и здесь: один герой поражает
возничего другого героя, а тот берет у него четырех
коней, что равноценно; кровь одного бурлит, как горные
водопады, а у другого страдание выражено переводом
на другое, но равноценное сочетание стихий:
сквозь тело - в землю. Перебирать дальше не буду -
см. выделения в цитате.
И таким-то образом - по шахматному принципу -
и можно было нанизать в эпос "Махабхараты" описа^
Махабхарата / Литературное изложение Э.Н. Темкина и
В.Г. Эрмана. - М.: Изд-во восточной литературы, 1963. - С.
119.
ния тысяч боев на сотни тысяч стихов, и все время не
повторяясь, а разнообразя сочетания - так что не наскучивая.
6.11.1968
ЗЕМЛЕДЕЛИЕ - КАК МИРОПОНИМАНИЕ
Сама эта идея - грандиозное метафизическое сцепление.
Земля - это мать, та, которой свойственно родить,
порождать, давать прибыток бытию через Эрос
и естественное рождение, через самую жизнь. Труд -
это искусство, прибавление к бытию через творение.
А творение в отношении природы и ее способа - рождения,
выступает не как жизнь, а как смерть: срубается
дерево, чтоб построить дом. В отношении ж к бытию
(а не к природе) созданное трудом выступает уже как
воскресение: то, что носилось в рассеянном бытии в
потенциях, прототипах, прообразах, идеях, сначала воплотилось
на жизнь в природе, потом подверглось убиению
трудом и цивилизацией - и на этом уровне стало
сырьем, полуфабрикатом, пассивной глиной, которой
ум через человека и его деяния форму придает, по
замыслу и идее.
Итак, дело - антоним родам. Земле же присущи -
роды. Так что соединение "земли" и "дела" есть насильственное
супружество, кесарево сечение - железом
плуговым.
Но поскольку Земля - не самоцель, а лишь частица
в бытии, то насилие над нею через людей и цивилизацию,
изменение ее естественной непотревоженной
жизни вполне может быть допустимо и даже оправдано
и необходимо: в высших видах Бытия и с точки зрения
последнего может быть важнее, чтоб прокормился и
уцелел паучок-человечек, нежели остались в Англии,
например, леса и луга, эти естественные покровы Земли
- пусть ее шкура будет содрана. Однако ж и интерес
Земли может быть бытию равномерно дорог,
смотря где, - и оттого разное отношение к земледелию
в разных народах и законы об этом.

Например, в Индии земледелие - дело грешное:
брамин никогда им не должен заниматься, а разве
что вайшья и шудра. Ибо это есть вспарывание чрева
Земли, вторжение с людским эгоизмом в естественный
правопорядок природы. И одно дело - распахать
степь, равнину, долину где-нибудь в умеренном
климате, где трава лишь по пояс, не выше, и
человек один - высшая мера вещей и существ и
может иметь свое суждение, свой интерес и свою
ценность осознать как более центральную бытию,
чем существование кузнечиков, травок и цветов, которых
он лишит жизни, вспахав и засеяв поле. Но
когда кругом джунгли, лианы, заросли, где цари -
слоны, тигры, обезьяны, змеи - такое кишение существ,
каждое из которых и сильнее и снабжено отстоять
себя от человека, - значит, это недаром, значит,
природа заинтересована в их бытии и своими
стихиями и законом (богами, асурами, ракшасами индуизма)
их крепит против человека. Ведь здесь, чтоб
возделывать землю, надо джунгли сжечь, животных
уничтожить. А ведь эти же джунгли и человека кормят:
одежда, жилье, пища как плоды - все самой
природой здесь в изобилии человеку доставляется,
ну - сколько положено, не больше; оттого, если
плодится население больше меры, - его вина, ему и
расплачиваться. Человек здесь не имеет права задрать
голову и почувствовать и заявить, что он выше
всего, что он - "мера вещей", что он - "цель природы"
и что "все - для человека, все на благо человека".
Гуманизм здесь неестествен, ибо к человеку
столько же сострадания, сколько и к слону, и к корове,
и к обезьяне - к ним, священным животным,
даже больше. И человек знает свой шесток в разумном
правопорядке природы и будет умирать с голоду,
но корову не зарежет.
И недаром - при малом земледелии, труде и искусстве
- здесь, в Индии, дарами природы существует
гораздо больше людей, нежели в Европе, где человеку
все дозволено и где он прокармливать себя в поте
лица своего должен.
И усилия Логоса в индийском Космосе направлены
не на преобразование природы во имя человека, а на
уяснение человеком своей дхармы, своего пути в неизменном
бытии - как частной улочки в его городе: чтоб
город существовал и подтверждался. Не мир - пассивная
глина и материал для духа человека, но сам человек,
его существование - есть материя, в которой облекается
Брахман (как вселенский дух), и жизнью своей человек
должен над собой (а не над природой) работать, себя,
а не землю возделывать. Оттого - Веды, обряды,
йога, буддизм - столько инструментов для обработки
человеком самого себя, своей души и дыхания: чтоб
львиная доля энергии и времени его существования на
это уходила, - и так мало здесь было орудий труда и
индустриальной прыткости, которые суть экстравертность,
направленность человека вовне себя как в "не я",
империализм, видение в глазу природы сучка-задоринки
и не видение в себе, в своем существе - бревна, так что
усилие идет на усовершенствование природы, материи и
богатства, а не на самоусовершенствование и культивирование
божества в своем бытии.
В журнале "За рубежом" за 1968 г., № 6, на с.
13, в статье "В Южно-Африканском Союзе" помещены
два снимка, которые дают воочию узреть, что такое
туземцы и чужеземцы в Космосе тропиков. На одном -
лица белых фермеров на аукционе. На другом - жители
одного из бантустанов у знахаря.
Существа, необходимые местному Космосу, - мягки,
не напряжены, непритязательны (как одеты! - почти
раздеты), смотрят друг на друга, внутрь своего круга,
между собой умиротворенно замкнут их взгляд.

А вот волкодавы, хищники, нацеленные, подстерегающие
взглядом из засады шляп (те же - гололобые, себя
предоставляющие), все направленные экстравертно
на цель, вне себя; они - на пределе активности: схватить,
урвать, преобразовать, усовершенствовать (что
значит для них - привести в соответствие со своей человечьей
мерой); собранные (как руки - в позе наполеоновского
империализма! - а у тех руки висят или полусогнуты)
и не способные совершенно на себя оборотиться и
увидеть свое уродство: у одного рот хищно-рыбий, книзу
углы - притяжение земли и воды, низа мира; у другого
торчат колющие пики усов; тогда как у тех рот в полуулыбке,
углы кверху, к небу, как у месяца. Носы = кили,
плуги, взрезывающие пространство: для устремления
пробивания клювы. А у тех - округлость, приплюснутость,
самозакругленность, на себя обороченность, самодостаточность
- очертания как у округлого плода с
тропического дерева. У этих же черты - угловаты, резки,
квадратны, как у форм машин и механизмов: плоскости,
углы, рычаги рук, резцы носов. И проступает специализация,
односторонность, обрезанность человека, сняты
в полтела, ибо только мозг и руки в них важны; те же
всею фигурою прекрасны, как серны, антилопы гибкие.
А эти - крабы, танки панцирные. Недаром у Лоуренса в
книге "Любовник лэди Чаттерлей" люди породы индустриальных
дельцов сравниваются с раками, крабами, омарами^;
то же и у Драйзера в "Финансисте" - спрут, словом,
земноводные, что соответствует и моему образу
выше: "рот хищно-рыбий". Фермеры сидят как крабы с
клешнями сведенных рук, под панцирями шляп и пиджаков
и с глазастыми панцирными выпуклостями очков.
Здесь эти люди - в инокосмосье - уродливы. Они
же у себя в Англии или Германии - прекрасны, ибо
соответствуют Космосу, где активность и предприимчивость
изыскуются от человека самим бытием.
В умеренном поясе у оседлого населения земледелие
- основа нравственного здоровья народов (ср.
Маркс об этом - и Лев Толстой). Отчего? Да оттого,
что здесь человеку нужно воздвигать зону жизни на
земле - до своего уровня и выше: через насаждение
злаков, конопли, садов, строительство домов, городов,
небоскребов - чтоб выровнять слой жизни с горами
тропиков и севера, с эвкалиптами, секвойями (посредством
небоскребов), со слонами и китами (посредством
танков и подводных лодок), с птицами - посредством
самолетов.
Труд здесь красит человека, тогда как в Индии -
лишь частично, а то и уродует. Тут надо вдуматься в
изобильно наличное - в этом подвиг, от человека
ожидающийся: не мешать собою, своим тупым движением,
а вслушиваться, - тогда как в средней полосе
человек призван к дерзанию, выйти за пределы
себя "на труд, на подвиг и на смерть": на Арктику
походом, на мерзлоту, на великие стройки, ударные
стройки и т.д.
Из человека в английском Космосе угля и тумана выводится
новая порода людей (вообще идея выведения новых пород существ
созданием искусственных условий - англосаксонская,
ср. Свифт: "лилипуты", "йэху", "гуингмы"; Дарвин - теории
естественного и искусственного отбора: Уэллс - "морлоки" и
"элои". люди будущего). Сэр Клиффорд "становился почти целиком
существом с твердой деятельной скорлупой (efficient
shell) снаружи (of on exterior - букв. - со стороны внешнего
мира) и с мягкой внутренностью (pulpy interior - внутренность
- как чувствительная пульпа, осязание) - одним из
удивительных крабов и омаров (crabs and lobsters) современного
индустриального и финансового мира беспозвоночных
(invertebrates) ракообразного типа с оболочками из стали, подобно
машинам, и внутренними телами из мягкой пульпы" D.H.

Lawrence Lady Chatterley's lover. Privately printed / 1930, p. 129.
То есть в средней полосе и к северу Земли человек
призван к восполнению недостатка жизни - как посланец
юга, теплокровное животное, солнце в сердце,
в себе несущее - чтоб льды растапливало. На юге от
человека изыскуется самоохлаждение - с помощью
омовения (вода), дыхания (йога, прана), созерцания света
(буддхи). На севере же человеку пристало разогревание
с помощью энергетики: угля, нефти = извлечения
земного огня, света-электричества; с помощью горячительных
напитков и страстей - распалялись интересы,
цели и эгоизмы, чтоб подвигать человека на дело вовне
себя, чтоб выходил из себя (отсюда апология "погони
за счастьем": Гельвеций, Стендаль - и за "успехом":
Америка), зацеплять его, и изнутри наизнанку чтоб выворачивался,
распластывался, распоясывался. А на юге
нужно умерение, сдержанность, отрешение, йога самообуздания,
жертвы Брахмы, Пуруши или Христа за людей.
Обеспечив себя этим образом заранее "искупленного
греха", порешило человечество двинуться на север
и строить цивилизацию в средней полосе мира (в Европе,
Америке) и там предаваться оргиям целеустремленной
эгоистической активности: промышленности,
практике, войнам, грызне - сплошной экстравертности,
преобразованию среды и условий для улучшения
человеческой натуры. И христианство и всякого рода
морализм был нахлобучен сдерживающей смирительной
рубашкой - как церковь и храм: и заведен ритм
недели (= недеяния) - чтоб чтили субботу и воскресенье,
то есть хоть как-то ограничивали бы прожорливую
деятельность праздниками - святою праздностью -
и продевались бы созерцанию, теории, а не практике -
трудом (как и Бог сам на день седьмый творения - вот
вам пример).
Вот почему христианское миссионерство у первобытных
народов в тропиках: в Африке, деже в Индии -
излишне: не туда суется, там оно не нужно, ибо не их
учить удержанию от излишне распоясавшейся активности
"я".
Цивилизация - практика, тогда как теория (от греч.
"теорео" - созерцаю, умозрю) расцветает в промежутке
между избытком природы и избытком цивилизации:
в субтропиках Индии, в Элладе, в Европе в сравнении
с Америкой и т.д.
Земледелие - согбение, поклон, поза молитвы, преклонение
вертикали человеческой гордыни: задранный
нос опущен книзу и замкнута фигура в полукруг, в
колесо: не грудь колесом, а спина - горбом. Грудь
колесом нужна - для рассекания воздуха: как у жеребца,
и зоб у птиц - для продвижения вперед и
выше (так и самолету, чтоб воздушные потоки его подняли
над землей, надо приспустить крыло - задрать
грудь для обтекания).
При земледелии взгляд уставлен вниз, на борозду,
в землю, в прах, откуда я и куда возвращуся. Это -
школа смирения, т.е. бытия с миром в душе.
В то же время - это почерпание (через взгляд) силы
от Земли (как Антей); торфа, угля поддать горючему
взгляду, что Землю светом ума, плана и замысла своего
пронзает в совокуплении, чем и является возделывание
земли, ее вспашка, сеяние и жатва - а именно: соитием
цивилизации (искусства) с природой (естеством); здесь
они смыкаются - в сельском хозяйстве, в агрикультуре.
Сельское хозяйство! На землю осел, сел - и съел
(въелся, зарылся лицом, пастью, горстями, руками-плугами
загребущими - замкнулся - хозяин!).
А в Индии, если сел - так в позу лотоса (основная
поза - асана созерцания) садись устойчиво: плоскость
зада и скрещенных бедер к плоскости земли, что значит
оттолкновение на невоздушной подушке (земледелец
же мало того, что стоит цепкими ногами с когтями
пальцев, но еще и острием сохи-плуга вонзается), отказ
от земли, а может, напротив: срастание с нею, слепление,
склеивание, как двух пластинок, перенятие ее
силы, оттягивание ее на себя - через наибольшую
плоскость соприкосновения, чтобы в меня сила земли
перелилась, и тогда я уподобляюсь ее растению, собой
ее продолжаю, силу жизненную постигаю, ибо ее имитирую:
прорастание - и сам раскрываюсь навстречу
пространству и верху - как цветок.

В земледелии ж человек от верха мира и пространства
отвернут, изогнут колесом - в пружину
себя собрал, чтоб силу, из земли в меня через рост
мой по ногам некогда перетекшую, передом - руками
- в нее же вонзить. Здесь площадь соприкосновения
уменьшается: ибо от меня, малого, надо на
Землю, большую, обратно воздействовать, так что колющим,
враждебным острием ногтя, руки, сохи, плуга,
лопаты, мотыги - а не мирной, доверчивой плоскостью
зада и бедер - к земле обращен человек.
То есть земледелие - четвереньки; ну да, человек
здесь вновь четвероногое: на двух ногах стоит, а руками
к земле, их продолжив сохой, плугом, опять
возвращается, припадает.
Так что земледелец не так уж мирен: он непрерывный
Земли насильник и изувер. Горожанин уж забирает
выше - воздух травит: промышленник - глубже:
недра шахтами бурит. Однако земледелец, как существо
переднего края меж цивилизацией и природой, эта
крайняя плоть человечества - бытию посвящена и им
освящена, ибо прямо желание Земли чувствует, на него
настроен и волю бытия исполняет, так что где не надо
самой Земле дополнить Эрос неба, дождя и растительных
корней осязанием, ощупываньем, чесоткой земледелия
- там оно и не пойдет, как оно с трудом идет
в лесных, сероземных почвах или на севере - где
космос мерзлотой в поры Земли вонзился: и зато как
успешно в долине Нила, где поверхность Земли совершенно
гола и ничем ее Космос не щекочет, не балует -
тут и насели муравьи-людишки, и давай здесь ирригацию,
пирамиды, плотины возводить. В Сахаре-пустыне
Земля удовлетворена прямым вонзанием жгучих лучей
солнца, и более, значит, ей ничего не надо. На севере
жало бытия Землю мерзлотой и льдами насквозь прохватило
и глубже. Недаром там мужик - Дед-Мороз
повелевает - Красный нос! (субститут - заместитель
фаллоса) и глядит:
И нет ли где трещины-щели,
И нет ли где голой земли...
(Некрасов)
т.е. - хорошо ли ее задраил? - и
Тепло ли тебе, молодица?
(== Земля. - Г.Г.)
Ибо при замерзании то же ощущение блаженства,
растворения, умиротворения и истаивания, вознесения в
бытие, сладкого слияния со всеединым, что и в тропически-индийской
нирване: так прибирает Бытие душу раба
своего, снеговым саваном прибранную, принаряженную:
В самом чистом, в самом нежном саване
Сладко ли спать тебе, матрос?
(Блок)
9.11.68 г.
НАЦИОНАЛЬНЫЙ ЗОДИАК:
ЖИВОТНЫЕ - МОДЕЛИ МИРА
27.Х11.87 г. Ведущий. Имеет смысл присовокупить
сюда мои размышления над тем, какую богатую
символику таят в себе образы различных животных,
отчего и почитаются они за священные (тотемы!):
ведь в них представляется целый Космос. Толкования
эти я проделывал в ходе анализа литературных произведений:
русского поэта Тютчева, эстонского прозаика
Таммсааре и киргизского писателя Чингиза Айтматова.
Лебедь и Орел
(Натурфилософский романс на стихотворение
Ф.И. Тютчева "Лебедь")

Пускай орел за облаками
Встречает молнии полет
И неподвижными очами
В себя впивает солнца свет.
Но нет завиднее удела,
О лебедь чистый, твоего -
И чистой, как ты сам, одело
Тебя стихией божество.
Она, между двойною бездной,
Лелеет твой всезрящий сон -
И полной славой тверди звездной
Ты отовсюду окружен.
Впервые у Тютчева появилось тело, существо животное
- но какое! Лебедь - птица света. И она, "лебедь
белая", - начало женское: связана с водой - "плывет".
Лебедь - русское космическое священное животное,
чья плоть (земля) соткана из света, воздуха и воды.
Однако "да" в логике русской мысли не может быть
сказано, не оттолкнувшись через некое "нет". Для жертвоприношения
"нет"-у, для "сведения на нет" здесь взят
Орел - птица чужеродного Космоса. За что же он отвергается
как не свой, не родной? Орел - темен, плотен,
земен, есть летучий камень и, хотя прямо в свет
солнца взирает, но "очами неподвижными", зеркальными...
Впивает свет, но не светлеет сам. В Орле мир явлен
своими твердыми конечностями в стихиях: огнем и землей
("огнем и мечом" - почти). Лебедь же -всеобщая
размытость, воплощенная переходность, отсыл каждой
стихии от себя в другую: "нет, не я здесь, - словно говорит
земля, - а воздух и свет". "Нет, не я здесь, -
словно говорит воздух, - но вода, свет, земля". И т.д.
Это - "божественная стыдливость" (а "божественная
стыдливость страданья" у Тютчева - категория русского
мира), - и недаром русская красавица - "лебедь белая"
- очи долу потупя держит, стесняясь своей красоты
и светоносности, ее прикрывая.
Но птица эта столь универсальная, что даже двуполая:
можно сказать и в мужском, и в женском роде:
"лебедь чистый" (у Тютчева), "лебедь белая" - в народной
поэзии. Даже пол здесь размыт: не поймешь -
мужик или баба.
В отличие от Орла, который не отражает свет тёмной
плотию своей, лебедь сам есть сгусток света, отвердение
света в чистом пространстве, сам светоносен.
Вот идеальный русский Космос! - недаром его поэт
создает "из пламя и света рожденное слово" (Лермонтов).
Вот идеальная плоть по-русски: кристалл, чистая
прозрачность (опять от "зрак": "прозрачность" есть
свойство протяженных тел с точки "зрения" света).
И свет здесь не вещественный (огонь, "молния",
"солнце" - то, что зрит Орел), но чистый: "чистая
стихия", и скорее свет звездный за него представительствует,
чем солнце.
Орел - односторонен: лишь "за облаками". Лебедь
же - "между двойною бездной": как двойное бытие
рассеченных туманом гор (в стихотворении Тютчева
"Утро в горах"), "на пороге как бы двойного бытия" -
занимает русскую точку в пространстве. И его естественное
законное дело - "всезрящий сон". Это птица -
провидица, чей, верно, глас - "пророчески-прощальный".
Орел - птица божьего гнева: перунов, грома и молнии.
Лебедь - птица милости. И звучность имени "Лебедь"
- насквозь родная: мягкие согласные, связанные
через "е" - горизонтально-долевое вытягиванье миниатюрного
космоса рта при слегка сплюснутом, нахлобученном
нёбе.

К.В. Пигарев в примечании к стихотворению сообщает:
"Как указывал Ю.Н. Тынянов, "сопоставление
(символическое) орла с лебедем было излюбленным в
европейской поэзии, причем в этом символическом состязании
побеждал орел. У Тютчева победа за лебедем...
" Действительно, в стихах В. Гюго, Ламартина, А.
Шлегеля, Цедлица орел являлся символом борьбы и
мятежности, а лебедь - покоя и созерцательности"^.
Конь морской
(Натурфилософский романс на стихотворение
Ф.И. Тютчева)
О рьяный конь, о конь морской,
С бледно-зеленой гривой,
То смирный, ласково-ручной,
То бешено-игривый!
Ты буйным вихрем вскормлен был
В широком Божьем поле;
Тебя он прядать научил,
Играть, скакать по воле!
Люблю тебя, когда стремглав,
В своей надменной силе,
Густую гриву растрепав
И весь в пару и в мыле,
К брегам направив буйный бег,
С веселым ржаньем мчишься,
Копыта кинешь в звонкий брег
И - в брызги разлетишься!..
Перед нами водяное божество, русский кентавр. Из
чего составлен? Греческие водяные божества: нереиды,
Протей, дельфины, тритоны - выплывают из глуби,
более связаны с толщей, с телом воды. Русский же
поэт видит на море коня - того, кто еле касается
низа, а летит как птица - воздушен - то есть Парус!
Недаром он - сын вихря, ветра: "Ты буйным вихрем
вскормлен был // В широком Божьем поле". Море освоено
- через поле: ширь, степь - как равнина русская^.
^Ф.И. Тютчев. Лирика. - Наука, М.: 1965. Т. 1. -
С. 344.
f)
Горьковский Буревестник потому так привился, что реализует
тот же образный архетип, что у Тютчева и Лермонтова
("Парус"). Море - "седая равнина" (убеленное по-русски). На
нем - Ветер. Буревестник - "между тучами и морем", как и
Лебедь и челн - "между двойною бездной". Он сам - световая
птица черного солнца - "черной молнии подобный".
А мышление о море степью и у Горького есть: "Буря
на море и гроза в степи - я не знаю более грандиозных
явлений природы"..
И движение на нем - далевое, горизонтальное (эллинские
ж - из глуби приходят и вглубь уходят: вертикален
их вектор). Тело в коне - водяное ( "с бледно-зеленой
гривой"), но душа - ветровая. Воздух и
морская вода здесь - варианты основного противоположения:
свет (небо) - земля, как родителей всего.
Нрав Коня морского - "то-то": не однородно-стабильный:
То смирный стоишь под стрелами врагов,
То мчишься по бранному полю...
(Таков и Илья Муромец: то сиднем сидит 33 года,
то богатырем гуляет). Нет устойчивого положения, самостояния,
а разнесен на крайности - на пороговые
состояния. И его "я" - нет в точке, в данный момент:
оно - "пророчески-прощальное"; то ли память о прежнем
"то", то ли ожидание будущего "то". Это "я" по
природе своей - отсыльное: не самодовлеющий сгусток,
а распыленность.

И эта истина состава его существа сказывается в
том, что его смерть есть распыление, рассеяние: "в
брызги разлетится". Бог его вихрем создавал - и теперь
вновь из него вихрь выходит ("брызги" - водяная
пыль). Природа себе же на игру создает прекрасные
существа - и губит их, себя же украшая. Потому такая
смерть - совсем не смерть и не ужасна, а есть творческий
акт, рождение красоты, явление пышного цвета:
Люблю я пышное природы увяданье...
И русский поэт когда любит Коня? Когда он стремглав
мчится навстречу погибели. Для того так живо
описана плоть и одеяние Коня морского - чтобы
явить, разодеть его в великолепное убранство для "священной
жертвы": так и Поэт - у Пушкина, призванный
к священной жертве, радостно стремится навстречу
бездне, где высшая вспышка, и чудный рассвет.
Само создание русским мифотворцем именно Коня
морского - многоглаголюще. Медный всадник и водяная
стихия мирового потопа - опять сопряжение коня
с водой. Всадник же - вихрь. Петр - "божья гроза",
"движенья быстры"...
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
Копыта кинешь в звонкий брег
И - в брызги разлетишься!
И сюжет "Медного всадника" - это восстание стихии
Воды, праматери всего, - на затвердевшего = возомнившего
быть самостью - Коня, казнение чадаСвинья
и Овца
Совершая свое "Интеллектуальное путешествие в
эстонский космос" в декабре 1976 года (по ходу
чтения романа А. Таммсааре "Варгамяэ"), я дивовался
новой для меня в этом мире иерархии животных. Кабан
и свинья тут - основные тотемные животные и
материал для сравнений с человеком. "Труднее всего
Юссю приходилось с ложками. Никак не удавалось
вырезать их похожими на нижнюю челюсть свиньи,
как хотелось хозяину. А ложка непременно должна
быть вроде свиной челюсти, это Варгамяэ Андрее
знает твердо"^.
Тогда в процессе еды я - как кабан: обретаю его
силу и упорство, квадратная челюстная хватка на меня
переходит в ходе литургии еды с этой "лжицы" -
челюсти свиной.
"Свиньи уже на дороге, на выгоне им нечем поживиться.
Брюха у них пусты, свисают, как кузнечные
мехи. Завидев хозяйку, они подымают жалобный визг,
будто они вовсе не свиньи, а заколдованные дети. И
хозяйка разговаривает с ними, как с детьми, ведь у
ней еще нет своих" (с. 62).
Как розна шкала ценностей! Свинья - это грязно"трефное"
животное в космосе семитски-исламском,
презрительное - в среднеевропейском (уравнение: "ты -
свинья" звучит оскорбительно в германстве и росссийстве),
для прибалта-северянина положительное сущест^Таммсааре
А. Варгамяэ. - Таллинн, Ээсти раамат,
1975. - С. 78.
во, с кем безобидно можно сравнивать и человека и
деток любимых...
И в пословицах эстонских: "Свинья сказала: "Коли
у меня есть клочок голой земли с мою шкуру, то я
прокормлю себя и своих поросят "". Свинья - образец
матери и мера поведения - дама, "приятная во всех
отношениях", в Космосе народа земледельца. В пословице
этой приведены друг ко другу свинья и земля =
домашнее скотоводство и земледелие: свинья глядится
в землю, земля - в шкуру свиньи, как в зеркало.

Антиподна Свинье - Овца. Овца для народа земледела
и помора - таинственное, как бы чужекосмосное
тут животное, в отличие от свиньи, которая свойска
и понятна. "Ужаснее всего было (на восприятие
детей Варгамяэ. - Г.Г.), когда закалывали именно овец, -
все происходило так таинственно и тихо. К тому же
овца как бы святая тварь. Никто никогда не вгонял в
нее беса (имеется в виду евангельская притча о том,
как бесов вогнали в стадо свиней и они бросились с
крутизны в озеро. - Лк. 8. 32-37, - притча, которую
Достоевский взял в качестве эпиграфа к роману "Бесы".
- Г.Г.), про нее даже пели, глядя в молитвенник
(опять же в библейской символике Агнец-ягненок -
сравнивается с "сыном Божиим". - Г.Г). Старый хозяин
Эммасоо, большой мастер оскоплять животных
(он не оскоплял только жеребцов), никогда не прикасался
ножом к барану, не обнажив головы, голой как
яйцо.
Другое дело - свиньи. Они визжат, и когда их
оскопляют, и когда их режут или вдевают им в нос
кольцо, и от этого визга детям как бы полегче на
душе" (с. 274).
И в кухне эстонской меня поразило смешение того,
что не смешиваемо в России иль в Средней Азии: яблочное
желе (компот), а в нем остров (как бы Сааремаа)
сливок. То есть, корова - с садом (= свинья под
дубом, "свинья в апельсинах"): "земле-вода" - с "огне-водой",
солнечной: как если бы смешать молоко -
с вином!
Или - молоко с мясом: кровяная колбаса ("вяракяэ"
- кажется), где в кишке кровь перемешана с
мукой, а жарится в молоке: "Во! Блюдо!" - объясняли
мне вчера.
Но мясо с молоком - табуированная на юге смесь.
Даже в Библии запрет: "Не вари козленка в молоке
его матери..." А тут они сближены, мясо и молоко (как
и полы тут: мужское и женское, в языке и быте...).
Мясо == огне-земля. Молоко - свето-вода. Мясо -
смерть, молоко = жизнь: освобождение существа от
его мяса означает ему смерть; опорожнение вымени (а
также яиц и яичников) от молока (семени) означает
опустошение для vita nova (чтоб начать жизнь сначала),
есть "воскресение". Так что, поедая мясо, мы едим
смерть - и одинарно-конечное существование, идею
уникальности в себя въемлем и ее тоску...; пия же
молоко - внемлем "жизнь вечную", вечно новую... Так
что такая еда = литургия (а еда есть причащение нашего
организма, тела к местному Космосу, к Целому):
мясо с молоком - равномощно Евхаристии южной,
где хлеб с вином = "тело и кровь Господня".
И про кровь интересно: русские, когда режут скотину,
кровь выпускают, выливают на землю. Кочевник -
сосет прямо теплую, из шеи, "из горла", когда она
хлещет. Земледелец-эстонец размешивает ее с мукой,
кашей, заталкивает в чулок кишок - на сбережение
(как бабы и бабки - деньги), т.е. во Время кровь переводят,
впрок, по-земледельчески, зарывают: ибо перемешивание
крови с мукой есть как бы посадка крови
во прах осолнечной земли (муки-зерна), или наоборот:
орошение-поливка, мелиорация ("улучшение", "подобрение")
"земли", а именно: муки - "водой". Да и какой
земли и какой водою! Мука ведь есть лишь по форме
частиц - "земля-прах", песок. На самом-то деле она -
из зерна, а зерно = солнце на палочке растения-стебля
(как "подсолнечник"), притянутое и связанное с землей.
Зерно - микросолнце, оземленное небо. Так что
мука - это солнечный снег: еще и белизна света тут
в качества входит, плюс к огненности и земельности.

Так что, когда добавляют в эту уже смесь первостихий,
что содержится в муке, еще и воду и закваску ("водо-землю",
что возбуждает брожение, пропитывает
воз-духом поры и поднимает тесто), а потом - и в
огонь печи, - то действительно в итоге возникает универсальное
космическое существо - "божество", сотканное
изо всех стихий и качеств. И Хлеб -
величайшее естественно-искусственное божество, рожденное
и сотворенное...
Ну а что за "вода" - кровь? Это - вино из виноградника
тела, всех его клеток = ягод, гроздей =
органов выдавленная, пожертвованная. Тело - сад, запеленутый
в мешок-пещеру кожи. Когда режут - сад
раскрывают и сокровища его, и что было тайным -
делают явным...
Южанину, арабо-исламцу, семиту, нельзя пить вино,
но можно - кровь. Русский - срединный (как и западноевропеец
и германец) - не может кровь пить,
не пьет и вино, но водку - белую, или брагу-пиво,
хлебные, злачные... Северянин уже - ест кровь. Там
всё твердеет: огонь-свет - из сала-жира у эскимосов...
Вода там и жидкостная форма всего - отвратна им,
ибо есть - смерть - разбухание и отсыревание во
холоде.
Вон в Сибири: мороз в 40-5 0 градусов переносим,
ибо сух воздух, а тут при 0,-1 градусе промозгло и
до костей пробирает: вода - как проводник-лазутчик
мороза, волнами-лучами, своими иглами прокалывает
насквозь непрерывно-континуальностию своею, - и
делает то, чего воз-дух сухой сделать: так вонзить в
тебя мороз! - не может, ибо в нем (в воздухе) -
пустотами разделены атомы мороза, не вытянуты в колонну,
как в волне промозглой воды-жижи.
...Араб-кочевник, тюрок, монгол в поясе субтропиков
- уже пьет кровь животных. Кровь - вода, жидкость,
столь ценная здесь, в космосе суши. И как пьют
и умываются мочой верблюда, так и кровь пиема... Сама
форма жидкости здесь алкаема, божественна. И
хотя человек-кочевник есть кентавр на коне (иль верблюде),
сожительствует с животными - тем важнее
ему от них и самоотличаться. И потому в арабо-персидской
поэзии, наряду со сравнениями человека с конем,
газелью... - уподобляют его цветку, розе, кипарису
- т.е. растению (что здесь редкостно и ценно),
или звездам небесным, или камням подземным, драгоценным,
т.е. тому, что подальше... Вот и у Айтматова -
Тополи, заносные, диковинные, не менее важны в символике,
чем Конь и Верблюд...
Верблюд и Рыба
29.1.77 г. Повесть наша^ - о любви центра Евразии
к Великому Тихому океану, антиподу своему, о самоотвержении
крепи гор и степей ради глади водной,
^ "Пегий пес, бегущий краем моря..." Чингиза Айтматова.
любя - "иную жизнь и берег дальний"... И как средоточия
космосов этих - божественно-совершенные в
своем роде существа: Верблюд (Конь) и Рыба. Вникнем
в них - как в символы, мифы и модели мира: чтб в
них, какое возможное нам сказание о сути бытия содержится?
Верблюд (Конь) - весь в конечностях. И
выполз жизни из океана на сушу был сопряжен с появлением
лап-ветвей у земноводных. Рыба же - существо
бес-конечное: и в прямом, и в переносно-духовном
смыслах: излучает из себя идею непреходящего
Первобытия-небытия, мира как Целого, бесполого, -
и сама она андрогинна, обтекаема, в форме шара-овала-яйца.
И потому мир - на рыбах представляется покоящимся,
т.е. конечное - на бесконечном, как фундаменте
и исходе своем. Когда же Единое Целое раскололось
на мужское и женское, тогда конечности все -
на стороне мужского (вплоть до надувного-наводного
отростка - червячка гениталий), а бесконечность первично-нейтральная
- на стороне женского: воды. рыбы.

И потому все первопонятия для постижения Единого
Целого - женского рода (большею частью): материя,
субстанция, идея, истина, красота, причина, судьба,
действительность и т.п.
Кит Моби Дик обозначается местоимениями всех
родов: он и it, и she, и he (оно, она, он), что выдает
его как универсум, Космос (недаром "на трех китах"
поставлена Земля). Две первоидеи совместно выражаются
Рыбой: Единое Целое (шар, овал она по форме),
бесполость, андрогинность - и женское: она есть округлость
женски-волновая, космическое бедро. И у
Айтматова - вдруг ярко-режущий выплеск из мистерии
и ее стилистики - к дневному свету и людским
размерам: "как самая обыкновенная женщина с хорошими
бедрами" ^ - о Рыбе-женщине так.
Верблюд же есть целое архитектурное сооружение,
машина не простой формы (как рыба), но с ухищрениями-инструментами
во все стороны: горб, ноги, змеино
ныряющая голова - целая он мастерская и фабрика
суши, выпестованная эволюцией жизни в предельной
дали от первичной воды Океана.
'Ч.Айтматов. Собрание сочинений: В 3-х тт. М.:
Молодая гвардия. 1982. -Т. 2, С. 135.
Он весь - членистоног, не земноводное, а земновоздушное
он существо: птице-змея (голова орла и
змеи на нем - мудрости и гордости, царственности
облик: презирает он все и вся и людей - и плевал
на них... надменный).
И Рыба, и Верблюд мудры и молчаливы. Но Рыба -
мудрость изначальная, безразличная, а Верблюд - мудрость
совершенного бытия, все постигшая, старческая
и презирающая мир, как Екклесиаст-Соломон...
И тоже обтекаемой формы фюзеляж верблюда, как
и рыбы. Но поставлен на рычаги-шатуны-кривошипы суставов:
для отталкивания-движения по суше-земле, как
веера плавников - для отмахивания от обтекаемой нежности
волн. Ноги-палки - орудия труда, как руки потом.
Так что, прежде чем обезьяна взяла палку, чтоб
превращаться в человека, и тем добавила третью кость
к двукостью составному руки, эту идею, вектор совершенствования
в эту сторону, сама природа-эволюция
подсказала, когда у вылезшей на берег-сушь рыбы
плавники стали в костяшки превращаться конечностей:
лап, ног, рук многосоставных.
И тут впервые принцип машины и орудия труда
предложен бытием: составность однородных деталей
(костей через втулки суставов) создает новый орган;
организм - как механизм строится (хотя эта же идея
уже в позвоночнике рыбы затеяна и в членистоногих
наземных: одно к одному... И все это - напрямую:
идея прямолинейности и необратимости, как Время, -
тем предложена).
Верблюд = гора (пик) на ножках, на подставке, как
рыба = волна: оба - "шишки на ровном месте". Гора
есть каменная волна, окаменевшая буря землетрясения
- в складчатость волновую геосинклиналей втверждается.
И губы рыбы, и губы верблюда - мягки, шамкающи,
старчески. Верблюд = аксакал, саксаул сухоустойчивый
и водонепотребный. И рыба = баба - бабушка,
губами сказку бытия медленно перебирающая нудную.
Верблюд = термос: устройство многослойное для
хранения капли влаги жизни в убийственной суши снизу
и гари сверху, герметически непроницаемый панцирь,
- как рыба есть Наутилус, подводная лодка, герметически
хранящая "каплю" воз-духа в воздушном пузыре
- от всезаливающих вод, и твердь суши и кость
земли - от их же всерассасывающей способности.

Против жари неба верблюд ощерен горбом-крышей
дома своего самоходного, и там, в котле тулова, воду
несет против огня неба-верха и ветра дали-шири-горизонтали-плоскости.
От воли-тяги-пропасти низа, от земли-стихии,
он на сваях ног восставлен, как на перпендикулярах,
и прокладкой воз-духа обережен: сам себе
небо над землей.
Сух, сухопар, сухощав - как совершенный мужчина
должен быть: выносливый, волевой, нетребовательный
воин-монах-самец (сам!). Рыба же, напротив,
вся эластична, скользка, мягка, нежна - как жена:
пластична, податлива, упруго-гибка, восприемлюща, чутка,
танцующа... Этот же не гибок и не упруг, но жестоковыен,
металличны трубы ног его.
Рыба = слух, Верблюд = глаз (остро-орлиный, узкий).
Верблюд членистоног.
Верблюд = труд ("что я тебе - верблюд - так
работать?"), а "рыба в воде" == образ легкости бытия,
непринужденности, безусильного существования, игривого.
Недаром и для умученного -ургией германца Шуберта
форель - образ лучистой игры, любви, свободы
и счастья безмятежного - да^е на волоске лесы от
гибели... Так что тяга киргиза-верблюда превратитьсявоплотиться
в нивха-рыбу - это мечта о беструдном
существовании, о золотом веке бытия.
Что же это у меня получается? Философические
вариации на айтматовские темы?
А почему бы и нет? Почему балет "Асель", оперу
"Джамиля", фильм "Белый пароход" сочинять можно по
канве сюжета повести, выражая средствами других искусств
словесно явленное писателем бытие, а философствование
бесправно своими средствами опевать-овивать
сей стержень сюжета? Ведь таким способом и
вскрыть можем, что писатель, какой "один" пишет, а какие
"два" и сколько там еще - "в уме" да в подсознании
- таиться может: какие неподозреваемые и для самого
автора смыслы могут излучаться из его образов.
Так что философические фиоритуры и натурфилософские
рулады свой смысл имеют и эстетическую
ценность.
В мифе этиологическом о происхождении нивхов
(народа Рыбы-женщины) недаром Рыба стала женою
самого недотепистого внешне из трех братьев - того,
кто хромоног, как Гефест (мастеровой-ремесленник),
колченог, как верблюд-трудяга. Так что в соитии их
совершается совокупление Верблюда и Рыбы, в результате
чего и возникает народ-гибрид: гиляк-нивх, в котором
киргизский писатель и себе родное, и "свое другое",
дополнительность себе чует.
Свое в нем - это медитация-воспоминания-сновидения
при покачиванье в седле каяка, в кочевье по
волнам. И к ладье-каяку с теми же словами старик
Орган обращается, с какими Танабай - к коню Гульсары:
"Я люблю тебя и верю тебе, брат мой каяк, -
говорил он лодке. - Ты знаешь язык моря, ты знаешь
повадки волн, в том твоя сила. Ты достойный каяк,
лучший среди всех, соструганных мною. Ты большой
каяк - два лахтака и еще нерпа вмещаются в тебя.
Ты приносишь удачу нам. Поэтому я уважаю тебя" (с.
124).
А не свое - невспыльчивость, завидная рыбья студенистость
крови, терпение, что в старике и в отце
мальчика. Хотя в Мылгуне, в его истерике к шаману
ветров, мы узнаем приливное биение и Дюйшена, и
Танабая: свой брат, киргиз он в нивхах.

Ну а теперь Рыба и Конь - эту пару
продумаем: что тут нового проявится из сопоставления
обоих существ, рассматриваемых как космические, как
модели мира?
Конь - не верблюд, не ишак-трудяга лишь (хотя и
эта есть в нем ипостась, когда он - лошадь, коняга
и кляча - все женского, запомним, рода). Но он -
благородный жеребец, иноходец, птица во животных
земли, конь-огонь. Пегас поэзии вдохновенный, ветер,
скорость, властелин горизонтали, просторов насушных,
- как большая рыба-кит, Моби Дик - властелин Океана,
Первоматерии. Кит - чрево (матка); в себе носит
Иону, образуя кентавра верхом вовнутрь. Конь же -
вывороченная наружу полость - изнанка кита с
Ионой, воссевшим с поверхности. Конь - кит перелицованный.
Конь весь - воплощенная наружа, внешность,
царство поверхности и плоскости, где - роскошь
дали, движения, скорости. Рыба-кит - воплощенное
нутро, недро, полость, объем, глубина (как и бездна
моря-Океана, где они плавают). Рыба есть глубина
во глубине, как конь есть поверхность (спина, где верхом
сидят) по поверхности (земли).
Потому Конь - тщеславен, красуется, воин, кесарев
плоский уровень истории, славы, героизма эффектно-плоскостного.
Конь - эстетика кесарева универсума:
кесари - на конях, а терпеливцы - во рыбах
(Иона) и молчаливцы. "Полцарства - за коня!" - восклицает
Ричард III у Шекспира, и недаром они в уравнение
вступают: конь и царство. Конь - животное
раджаса (так элемент-субстанция-"гуна" страсти именуется
в индуизме), кшатрия и раджи. Недаром коня в
курган с князем хоронили (ср. "Песнь о вещем Олеге"),
и ашвамедха (жертвоприношение ритуальное коня) в
Индии - символ приношения мира сего в жертву атман-Брахману.
И не случайно именно американская цивилизация,
вся нестерпимо-ургийная, трудово-усильная, набросилась
на рыбу в воде, ее преследовать и казнить: "Моби
Дик", "Старик и море"... Тут не просто сюжетец, а
мифологическое отмщение, возмездие. Капитан Ахав -
это мятежный Иона, восставший из чрева кита во Эросе
(Любви-Вражде) к своему поглотителю, в смертную
охоту за ним пустившийся. Рыба ведь - антиургия (рыба
в воде = безмятежность, беззаботность). А американец
- воплощенная забота, тревога, бешеная гонкаспешка
трудово-усильная. Оттого-то рыба-кит его дразнит,
искушает - как Бог, сатана или женщина (недаром
всеми родами Белый Кит у Мелвилла означен -
см. выше) - своим безусильно-царственным существованием.
Потому Ахав на фоне Белого кита становится
как одержимый, проявляется его сущность бесноватого -
а этот себе плывет, как ровное в себе бытие-небытие,
равнодушное к тревогам бешено трудящихся людей.
И как антиподны друг другу центр Евразии (где Киргизия,
архиматериковая земля) и Северная Америка,
меж двух океанов себя ощущающая, и никто, туда попавший,
не миновал ладьи Харона через Океан-Лету
Атлантики, - так и антиподно отношение к большой
Рыбе в повести киргиза Айтматова и американцев Мелвилла
и Хемингуэя. У тех Эрос - убить эту женщину
(и для Старика Хемингуэева рыба и море - "она";
"Мысленно он всегда звал море la mar, как зовут его
по-испански люди, которые его любят. Порою те, кто
его любит, говорят о нем дурно, но всегда как о женщине,
в женском роде" ^ любить = погубить, изнаси^Хемингуэй
Э р нес т. Рассказы, Прощай, оружие!
Пятая колонна. Старик и море. - М.: ГИХЛ, 1972. - С. 609.
ловать, восторжествовать, покорить, навязать свою волю,
- и нет в этом воительстве чувства неги, а лишь
Эрос воли к власти. В повести же Айтматова - именно
отказ от себя, от своей твердости, отдача, уступка,
расслабление, покорство, истаивание в неге страсти и
готовность к Любви-Смерти самому, быть ее жертвой,
быть Рыбой (Океаном) пожранным. И в этом тоже чувствуется
кочевник, привыкший даровое получать, а не
усильно производить (как земледелец иль мастеровой,
горожанин) свою пищу.

Корабль "Пекод" или лодка Старика - это автомобиль
для гонки и убиения Рыбы. Недаром так подробно
об оснастке "Пекода" и о рыболовной снасти Старика
рассказано в американских повествованиях, историях -
и о ловкости рук-трудяг... В нашей же повести умение
как активничанье (мореплавания, охоты) отходит на
второй план по сравнению с умением слышать волю
другого и, значит, терпеть и отдаться... Территория повести
на одну шестую занята мифом о Рыбе-женщине,
как ей отдавались людские мужи, и наполовину - рассказом
о терпении-недеянии, дао-самоотречении: как
совершался уход одного за другим в бездну...
Ну, а рыба по-русски что нам скажет? Пошуруй в
памяти, нет ли мифологемы российской про рыбу и
человека?
А как же! А "Сказка о рыбаке и рыбке"! А "Седко" -
былина! А русалки!.. Но в общем - не тянет во сравнении
с мифами о рыбах мореприбрежных народов.
Русский Космос - континент-материк: матери-сырой
земли протяжение по преимуществу. И тут скорее реки
= рыбы русских равнин, во океане земли: они и глотают
(Волга - княжну) жратву - утопленников, как
Кит - Иону.
Рыбка же в сказке Пушкина не по линии Воли к
Власти (Америка, германство) и не по линии чувственной
неги Эроса-Любви супружеской, - но тут отношение
сострадания и услуги ближнему, братства: старик
отпустил рыбку, сжалился над малой: рыбка сжалилась
над стариком гонимым-мучимым. И тоже тут
женское соперничество вокруг старичка: ревность старухи
к рыбке, хочет, сухопутная и сухопарая! - занять
место владычицы морской, вытеснить надувается - и
прогорает: после всех героических напряжений - разбитое
корыто. "Ушли! - Врешь! Все там же!" - как
говаривал Мусоргский. Проглядывается тут и воля рус145
10 422
ской матери-сырой земли, ведьмы, старухи - к власти
и над водной стихией, но играет не на умении и силе
своей, а на божественном долготерпении и жалости
того, кто трудится...
В германо-скандинавских народах - обратный акцент.
Ундина, водяная .женщина, влюбляется в человека,
принца, и ради него идет на страдание и жертву.
В сказке Андерсена "Русалочка" дева морская из любви
к принцу претерпевает мучительную операцию раздвоения
единого: хвоста - в пару ног: "Твой рыбий
хвост, - объясняет русалочке бабушка-ведунья, - который
у нас считается красивым, люди находят безобразным,
Ведь они мало смыслят в красоте; по их мнению,
нельзя быть красивым без двух неуклюжих подпорок
- "ног", как они их называют"^.
Вспоминаются еще: Лорелея, что ловит и губит, сирены
= рыбы-птицы-девы, да мало ли еще кто!..
30.1.77 г. А что есть П е с?
Это "а серый волк ей верно служит" - т.е. прирученная
хищность природы, обращенная на службудружбу
и любовь человеку. Это его торжество над
хищностью: превратить ее из вражды - в предельную
преданность, так что "верный, как пес, как собака" уж
притчей во языцех стало: "собака - Друг человека".
Пес - это привязанность, абсолютное доверие, отсутствие
своей воли. А ведь превратная воля - начало
сатанинства, и оно тоже образом пса знаменуется...
Пес есть бес и пасть-смерть на службе-дружбе к
человеку, жизни. Главное в нем: пасть-клыки (= смерть,
казнь и ад) на ногах-скоростях. Заглатыванье - вертикально
вниз, в пасть-про-пасть, падение: а ноги =
кони по пространству. Пес (волк) - спринтер, короткодыханный
скоростник, в отличие от коня - марафонца
горизонтали.

Конь открыто-пространствен, Волк-пес - лесен.
"Собачий нюх" опять же: обоняние == способность невидали,
леса произведение: там, где ни зрение, ни слух
(они требуют наличного присутствия, быстро исчезают,
не оставляют следов в пространстве) не работают, там
само пространство хранит след присутствия того, что
-Андерсен Г.-X. Сказки и истории. - М.: Московский
рабочий, 1956. - С. 62.
исчезло телом и бытием. Т.е. обоняние = культура пространственно-временной
памяти об исчезнувшем, о канувшем:
уже небытие - как еще бытие 1.
Чуткость - и ноздревое, и сердечное дело. Это
значит: там, где наружный сухой взгляд зрения никаких
примет, ни слух ударно-механический ничего не различают,
никакого ничего присутствия, - там сердце
чует, ретивое ноет, нюх "различает". Потому пес -
это и нюх и друг: т.е. и ноздри, и сердце верное,
сострадательное. (Но и "шестое чувство", каким различают
сокрытого, замаскировавшегося врага, - тоже
мыслится как "нюх": им безошибочно отслаивают "наших"
от "ваших", какие бы слова должные, похожие
ни произносил чуженатурный составом своим и складом
внутренним, что пбтом-аурой проступает и лишь
на нюх улавливается...)
Пес - гений обоняния. А что это значит, обоняние?
Это стихия воздуха на грани с землей, уровень
низа, испарений кожи земли, ее пота: кому-то ведь
надо этот язык ведать из существ - и головонагнутые
вниз хищники кошачьи и суть ведуны этого уровня
бытия.
Вот пространство, любое место возьмем: оно - вакуум
для волн зрения и слуха, но не для нюха: для
него оно - занятость: инфра-и-ультра-излучения абсолютно
черного тела заполняют этот континуум, там полно
следов, как на земле: следо-пыты и искатели -
вот кто псы = ученые-исследователи, неутомимые, бескорыстные.
Поиск, разведка - в доброохотку идет, на
свой страх и риск: охота - дело охотное, дело хоти
и воли. Сосуд воли - вот кто пес. Воли и злой, и
благой. Но или - или, тотально, а не смешанно, как
это во людях переслоено...
Травы, леса, вещи - все для пса есть знак и язык,
полный смысла, словарь языка нюха... При телесности
он и материальности, пес и нюх, приставлен, - но
чует душевность плоти и прямую духовность материи
и духи вещей, как ум - их идеи (= виды).
1 2 .IV. 7 7 г. Перепечатывая через два месяца после написания
тогда, припомнил в этом месте мысли еще и стихотворение Тютчева
"Cache-cache": войдя в комнату, только что оставленную
возлюбленной, "Волшебную близость, как бы благодать, // Разлитую
в воздухе, чувствую я"-ив запахах и ароматах возлюбленная
играет с ним в прятки...
И пес есть дом: сторож очага, блюдет его стойко
и верно, место заповедное, избранное в бытии, место=
= "я". И в повести нашей Пегий пес - сопка-примета
места дома, уюта жизни.
Итак, Рыба = океан, Верблюд = пустыня, Конь =
степь, Пес = лес. Значит, вошь он зарослей=волос земли
накожных, трудных для бега, запутанных - но защитных
оседлому: тому, кто не на горизонталь, а на
вертикаль (как дерево) ставку кладет: любит место и
родину. Пес - не кочевник, но оседл, "земледелец".
Интенсивного он бытия тварь и спутник, друг и слуга.
Привязчивость ведь невозможна в рыбе: к чему? -
когда все течет-расплывается, никакого нет бытия особенного;
нелепа она в верблюде, даже в коне: они к
хозяину-всаднику, но не к месту могут быть привязаны.

Что место им, долгоногим, от земли возвышенным!
Презрительно оно. Пес же не только хозяина любит,
но и место, низ земли, родину. Недаром так запечатлеть-отметить
каждый кустик-кочку своим вниманием,
приподняв заднюю ножку, норовит.
И пес - поводырь человеку - слепому в лесу, в
дебрях невидали: есть человеку продолженное его знание
и чувствилище, самоходный орган чувств, аппарат
и локатор-прибор, сконструированный не техникой, а
любовью и лаской и пущенный поперед батьки - в
пекло... Так что подобно тому, как палка-винтовка в
руках есть рычаг-орудие механического, количественно-силового
проницания пространства (критерии тут:
масса и скорость), - так и собака - орудие труда
познавательного, качественно-чувствительного.
Немое знание (как и в рыбе), но молчание пса сочится
волей-охотой к высказыванию: в нем молчание -
не мудрость, а заклятье-проклятье немоты - тому, в
ком полнота чувств, и мыслей, и слов сообщить человеку-другу
- переливается через край высунутого языка
и слезится из глаз.
Пес - добыча бортнически-охотничьего периода и
модуса существования человека в лесех, а не во весех
и градех, и одним видом своим присутствие при нас и
в нас этой стадии бытия и миропонимания отмечаетзнаменует.
И он - среднеполос и арктичен (собаки =
кони там, в тундре: нарты везут): шерстян-волосян.
Конь же - гол как сокол, умеренно-климатичен. Верблюд
шерстян уже от гари-жари: сам на себе растит
оазис (трава = шерсть) самоходный - с глотком воды
колодцем нутряным.
Итак, пес - тем ближайше любим, роден и драгоценен,
что он есть Смерть на цепи (самый лютый враг
наш - волк), прирученная; не нам, а врагу-чужаку
смерть-пасть: фас! - и нету. "Последний же враг истребится
- смерть". И она первой, во лице-морде-пасти
собаки, перешла на нашу сторону из хищного царства
природы и звериной борьбы за существование -
на рельсы дружбы, братства, веры, любви. Пес и есть
обращение природы в новый закон-завет, приведение
ее во христианский, как говорят, вид. Пес - природный
предтеча Христа: тварь бесконечно самопожертвованная.
В пушкинской сказке о мертвой царевне он
яблоко злое, вражье-сатанинское, причастник некогдашний
этого царства: ада-зла (знает его язык, ему предатель,
а человеку перебежчик-доносчик-новообращенный
и рьяный в вере новой прозелит) - разгадываетраскусывает
и жертвенно сам съедает и умирает...
Так вот в чем метафизический талант-нюх собаки:
это есть ее веданье языка иного мира и козней зла,
ада и смерти (откуда пес сам некогда исшел) - и их,
коварных, она следы малейшие повсюду находит и доносит
человеку: и в уголовном розыске злоумышленников
язык следов ведом псам.
Пес есть двуязычие: старый язык зла (ненависти)
хищно-природный, который теперь обитает в его нюхе-чутье
средь матьмы, в невидали вещества (по"свящ"-енный
он в ее, матьмы-материи, мистерии) различение
смыслов вещей разных тут, - и язык любвиверы-преданности-жертвы,
обращенный в немоте на хозяина
и выражаемый не в словах, а в жестах поведения,
в актах бескорыстной службы и безоглядного самопожертвования.
Т.е. "не по словам, а по делам" -
абсолютный в нем пример этого принципа и осуществление:
без лести словом (нем на это).
И ласковая до чего скотина: трется, телом, ушами,
лижется - чувственная: "сука", "кобель", "собачья
свадьба" - яростного Эроса все обозначения. Так что
и в этом: в развитой чувственности накожной - собака
есть приближенная к человеку тварь: личность-особность-самость
и "я" - и тем сильнее и значительнее
ее жертва, ибо самочувствования способность в ней
уже проснулась-развилась.

Потому павловские собачки, костьми "нас ради человек
и нашего ради спасения" легшие на эксперимент
и вивисекцию на алтарь науки, - тоже новохристианское
дело самоотвержения в них чтить мы и помнить
должны.
А разведение сейчас собак в городах вместо детейлюдей
о чем говорит? Об ответном, навстречу собаке,
расширении человека: у пса научился он самоотвергаться
и не столько любить род свой, и племя, и щенков
своих, - но инопородное существо: к нему, по контрасту,
больше тяга: и Эрос: не по тождеству, не подобное
к подобному влечется, - но по полярности и
дополнительности действует Эрос.
И это есть еще и учеба научно-рационалистического
человека нынешнего языку немоты, сердечности и чуткости,
отзывчивости, наитию интуиции, иррациональности:
опыт понимать инопланетян, жителей иных цивилизаций,
существ иного склада...
Характерно, что именно в поздней литературе и искусстве,
в XIX-XX вв., появляются: "Собака Баскервиллей",
"Белый клык", "Белый пудель", "Муму",
"Каштанка", "Дама с собачкой" и т.п. (Правда, и в
"Одиссее" верный пес узнает хозяина.) Душевность,
интимность, внутренний мир души когда достаточно разовьются
в человеке, тогда способен он становится чуять
"вздох угнетенной твари" - "меньших братьев наших"
по бытию, и особенно ближайших и первоприрученных,
первоподобных нам собак преподобных. Гуляет
в "Униженных и оскорбленных" старик с Азоркой;
англичанин с бульдогом = самоходный дом под
охраной сторожевой. И это уже бездомность горожанина
и душевную его бесприютность знаменует, так
что на прогулку "все мое (вы) ношу с собой" - душу
живу свою на поводке вывожу-прогуливаю. Ибо что
есть Дама, которая с собачкой? Это такая же одинокая
душой псина-тварина, жаждущая отзыва и ласки, - и
столь же стыдливая и немая: "догадайся сам!" В лесных
дебрях города и джунглях бесчеловечности скитники
они - бортники опять, охотники за лаской и сочувствием,
- человек с собакой.
И отчего дети так любят-дружат-ищут-хотят завести
щенка именно? Да потому что - ближайший ближний
и брат меньшой, да еще и иммунитет к зверям, страшному
звериному царству природы, жизни и их закону:
волк, а свой! "Верно служит"! И в "Синей птице" Пес
безотказно и надежно предан детям, знаменуя чистую
и бесхитростную душу. "Будьте как дети!" - сказано.
Можно сказать тождественно: "Будьте как собаки"...
Но тут осекся: двуликий Янус ведь пес - и лют, и
любящ, смотря кому. Избирателен, а не всеобщ: точечен,
а не пространствен. Одно любит единичное во
мире исключительно, а не Единое и всё: не равен и
не равнодушен ко всему, как мудрец, - но антимудрец
он, и излучается из него совсем безрассудная любовь
к единичной этой точке, существу, ни за что. И в этом
еще - зачем пес человеку: самоутвердиться в единичности-самости
своей: пусть весь мир меня презирает,
человечество клянет, закон осуждает, даже дети отрекаются,
но меня абсолютно и беззаветно любят мать
и собака - и тем я уже поддержан в бытии и утвержден,
могу миру всему противостоять...
Итак, еще: закон уникальности единичного в универсуме,
его незаменимости - только любовью удостоверяется
моногамной да преданностью пса. Значит,
и обратно: при виде и мысли о псе нам должна эта
идея навеваться: незаменимости и абсолютности всякого
существа, души живы, человека, собаки, травинки...

Вот гносеология собаки, теория познания от пса -
если б Кантово ее изложить. А тут мы дали к такой
теории - Пролегомены...
Пес и Рыба. Муж и Жена. Сушь и Влажь. Жизнь
и Смерть. Быт и Страсть. Быт и Бытие. Любовь = дружба-служба,
самоотдача ближнему, - и любовь, себе
жертвы требующая (как Клеопатра и Тамара: "ценою
жизни - ночь одну"). И познавший раз любовь Рыбыженщины
уж ужален ею, и невменяем всю жизнь, и
алчет ее вновь и вновь, и томится и плачет на берегу -
как тот прародитель увечный народа нивхов...
Пес - надёжа. Рыба - безнадега безглазого Небытия.
Пес - выручка, звериночка-выручалочка; Рыба -
обручение "гробовое", потустороннее. Пес весь домашен,
уют Haus-a. Рыба - Raum бесконечного пространства...
Так что ой как многомысленно биение духа меж
Псом и Рыбой, в которое сам впал и нас погрузил
писатель в повести! Меж созвездиями Гончих псов и
Рыбы - Лира наша на сегодня...
Пес - шерстист, мохнат, лесян, тепел. Рыба - чешуйчата,
осклизла, холодна. Лишь формою ослепительна
для души: небывало гладка и обтекаема. Пес же
формою коряв, неказист, угловат, растопырен, как
пень-колода-коряга.
И такова Жизнь: вся в непонятных заусеницах, вопросах,
сложностях. Смерть же - проста абсолютно,
ясный ответ и разрешение однозначное всех мучений
теплокровных жизни. Нема она и молчалива, как рыба,
для которой нет вопросов и все - несомненно. И не
дает ответа на все вопрошения наши гамлетовские о
том, что потом? - но просто забирает к себе в полон
чрез самоубийственный в нас Эрос страсти, им греясь,
как рыба в воде, хладнокровная.
И держал однажды ее в руках, в объятиях, и вытащил
на мель, и мог бы ею возобладать, убить ее,
Смерть, охотник Орган, - да сжалился по-псиному,
по-человечьи, над чужою бедой - и выпустил - не
золотую рыбку, а уж самоё Владычицу Морскую, которая
служить уж не будет, а вдругорядь заберет без
остатка (что и случилось под конец в повести)...
Но и обратная трактовка возможна: Пес (волк) =
пасть, смерть. Рыба же = икра, семя, начало жизни из
Бытия... Однако эта трактовка - учено-логическая, научно-биологическая,
- а не душевно-образная, которая
тут в силе, в повести нашей, тогда как та здесь будет
натужна...
"Хорошая собака подыхает в стороне от глаз" (с.
171)- напоминает старик Орган отцу мальчика, объясняя
свое решение уйти в небытие немучительно для
других. Даже в этом, в модусе смерти, собака самоотверженна,
как и в образе жизни, и есть образец
человекам, модель модуса вивенди.
ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ.
НАЦИОНАЛЬНЫЕ ВАРИАНТЫ
Философия и наука в ходе тысячелетних усилий
вырабатывают абстрактные представления и понятия,
очищая их от первичных образов и смутных созерцаний.
Однако так ли уж чист сам суверенный "чистый
разум"? Не просачиваются ли из национальной культуры,
из языка и природы в построения мыслителей
такие интуиции, которые окрашивают их особенным
образом, так что инвариант Единого (а именно его всегда
домогается философ) неизбежно предстает каждый
раз в вариантах, определяемых во многом принадлежностью
мыслителя к той или иной национальной культуре?

l
Эти вопросы составляют содержание настоящей
главы, посвященной исследованию национальных образов
Пространства и Времени в основном через анализ
их этимологий в разных языках, с привлечением метафор,
образов и других символических форм, характерных
для национальных культур. Конечно, термины и
понятия наук чаще всего используются вне содержания,
которое залегает под этими образами, однако
смысловые линии и следы метафорического происхождения
не могут не сказываться в содержании, которое
мыслится под термином. Причем связь эта - не только
ограничивающая универсализм понятия, но и творчески-эвристическая.
Мы автоматически повторяем: "Пространство и
Время" - обязательно вместе, как уже неразложимое
сочетание, наподобие фольклорных сращений:
"красна девица", "бел-горюч камень" и т.д. А вот Рене
Декарт, например, в таковом сочетании не чувствовал
надобности.
Есть сплошняк протяжения=вытягивания (ex-tension),
все плотным веществом залито из частиц с разным движением-кишением:
ну да, в кишках бытие; мир - как
сплошная внутренность без границ. Внутрь нас если
' Примечания см. в конце главы.
опустимся, понадобится ли нам там Пространство и
Время? Для физиологии и процессов ассимиляции-диссимиляции,
обмена формами, движениями важно, чтоб
шло кругообращение вихря, потоков вверх-вниз, вбок -
но нужно ли там время? скорость? Тут даже естественная
шкала и мера есть: биение сердца, вдох-выдох,
т.е. не привнесенная извне (так, Кант увидал представления
Пространства и Времени как наши предписания
Космосу), а своя, внутренне присущая и сращенная,
Время тут работает, а не стоит извне, соглядатаем (как
в Ньютоновой системе мира как пустоты), так что его
извне можно накладывать и примерять.
Пространства в нутре вообще нет как об-шир-ности:
тут в-ширность, все притерто друг к другу, касается,
испытывает сжатия, разряжения-облегчения продохнуть,
толчки, и всё - от соседей (даже свет, по Декарту,
есть давление соседа-частицы в глаз), и никакого
тебе расстояния: оно - иллюзия (движение ведь, по
Декарту, есть всего лишь смена соседства). И не имеет
охоты Декарт измерять расстояние от Земли до Луны,
Солнца, орбиты планет, как это делают Кеплер, Галилеи...
Нет у него охоты и к астрономическим числам,
им удивляться и ими поражать профанов.
Представим: если закроешь глаза - что тебе мир?
Облегание, которое то плотнее, то воздушнее - вот
и все. При чем тут пространство? В его понятие ведь
прежде всего входит рас-стояние, от-стояние и - кстати
(и это NB) - от корня "стоять", distance - тоже.
И это логично: само пространство обозначается в философии
западной культуры латинским словом spatium -
от spatior (шагать). И французское espace и английское
space оттуда же. А вот немецкий термин для "пространства"
- Raum - прямо со значением "пусто",
"чисто"; ср.: "Raumen - убирать (комнату), очищать
(улицу от снега), уносить (мусор), отодвигать, отстранять,
устранять; освобождать"^
Итак, германское чувство пространства есть "отстранство",
у-странение, а не распро-странение - протяжение
- растекание некоей полноты-жидкости (как
у Декарта).
В словаре Пауля: "Raum (старонемецк, и средненемецк,
rum) - общегерманское слово (англ. room), корень
связан с лат. rus, Land - земля (деревня. - Г.Г.)
обозначает первоначально: пустое, незаполненное (das
Leere; Unausgefullte) (откуда также значение производного
глагола raumen); и лишь вторично: нечто протяженное
(etwas Ausgedehntes - "вытянутое" - вот не
мецкое слово для Декартова "протяжения", а не Raum. -
Г.Г.), растянутое определенным окружением (von
bestimmter Begrenzung...)".

Если у Декарта extension - само из себя вытягиванье,
растягиванье, без думы о том, куда, откуда, а
просто изнутри идущий импульс, то в германстве протяжение
сразу, изначально, в самом понятии связано
с границами, формой (стены всеопределяющего Haus'a
маячат в подсознании), которые извне соделывают себе
нутрь, пустоту. Стены (пределы) суть субъекты Пространства-отстояния:
оно - их функция: и действительно,
стены от-стоят, рас-стоят, рас-ставлены. У Декарта
есть где-то рассуждение на тему: что, если бы между
стенами дома была подлинно пустота? Тогда они, по
его суждению, сошлись бы, ибо на них извне - давление
всего мира без противодавления: нарушен баланс.
В германском же понятии действие обратное: стены
как бы начинают отступать друг от друга (имеют
эту способность и мощь) - и образуют для себя пустоту,
чистоту, нутрь,
"... без оглядки на то, исполнено оно содержимым
или нет (mit Inhalt ausgefullt)"2. - Г.Г.)
Итак, Декартово extension - протяжение - это
самоучреждающая (ся) полнота Матери (и): по образу и
подобию жидкости растекается и, растекаясь, именно
творит, образует протяжение. Ибо возникает вопрос:
куда растекается? Уж должно быть пустое место для
них... Но это тогда другое основоначало - и, кстати,
оно-то и берется германством, которое в мироощущении
исходит не из стихии теплой воды, которая через
chaleur расширяется и потягивается - как мы руки и
ноги протягиваем после сна (тоже важный внутренний
образ чувственной неги, покоя и блаженства - ср. и
у Декарта, и у Пруста). И это уподобление в духе
Декарта: он все время озабочен, чтоб пребывать в бодрствующем
сознании; тогда и мир - честен, предстает
без обмана. Так что у него законно вместе сопряжены
ясное дневное очевидное - в разуме - и дневное
бодрствующее состояние вещества - в растяжении,
движении. Ибо, до того как Бог его толкнул, растолкал
увальня и подвиг, оно было поистине смертью, спало
мертвым сном в состоянии абсолютно твердого тела.
Итак, по Декарту, важнее вытяжение, чем куда вытягиваться:
само вытяжение и творит себе "место". В германстве
же важнее и интимнее - Дом бытия: со стенами
и пустотой внутри - для жизни, воли, души, духа.
Так что - как пустота образуется, по-мещение, жизненное
пространство? - вот о чем его попечение, а что она
есть - это, несомненно, аксиома, так же как для француза:
пустоты - нет, а все есть - полнота.
И extension полностью Декарта удовлетворяет, ибо
тут одновременно понятия Матери(и), полноты, и того,
как она действует, живет, движется. Так что никакого
ему там еще дополнительного понятия пространства не
надо. Если б нужно было, он должен был бы прибегнуть
к слову espace, от латинского spatium (от spatior -
шагать, ступать; ср. немецкое spazieren - гулять). Но
ведь оно обязывало бы его к другому внутреннему созерцанию,
представлению: шагать, ходить, твердотельно
чрез пустоту, - что вполне родно для римски-итальянского
мироощущения (Лукрециев космос: атомы и
пустота): твердые тела - камни - индивиды в пустоте.
Spatium есть пространство, творимое и меряемое шаганием,
т.е. дискретное, рубленое, а не плавное, жидкостное,
континуум, как Декартово extension. Так что
espace и spatium - понятия совсем другой физики,
чем Декартова. Им соответствует (ими генерируется)
физика наружи (а у Декарта - физика нутра, скорее
физиология бытия), где наружа крепка: стены, границы,
пределы (и там, как координатные плоскости - балки
и перекрытия, выстраиваются Пространство и Время),
а полость, нутрь - пуста, и туда вступают с боковграниц
твердые тела (куски, что ли, отваливаются от
стен?) и странствуют там, кинематствуют - "кейфуют"
в инерции, как сомнамбула под эгидой содержащих их
самодержавных координат - мер наружных им: Пространства
и Времени.

Новейшая физика наделила сами эти тела априорными,
врожденными им, ими генерируемыми Пространством
и Временем: "тело отсчета", как человек, наделяется
душой, нравом, как компасом, и свободой воли - для
относительного самодвижения в странствии по миру. Теперь
каждое тело совершает "the pilgrim's progress" -
"Путь Паломника"^.
А то, действительно, как было? Стоит наш ум где-то
на границе мира (где идут оси отсчета абсолютных
Пространства и Времени) и оттуда мгновенно все видит,
чт6 на опустошенных от самости движущихся телах
происходит, отмеряет их. Слава Богу, заподозрил,
что не может из своего бесконечного прекрасного далека
видеть и разобраться, что там в теле действительно
происходит: заметил обманы, своеволия обнаружил
в теле (Лоренцево сокращение). Тут уж и надо стало
Уму перестраивать свой Дом бытия.
А ведь как он сложился, построился? У Декарта
"пространство" совпадало с материей-полнотой, которую
потом Ньютон начал расчищать. Разогнал и обессмыслил
во многом материю, лишил ее полноты прав
в бытии: собрал ее в сгустки - города частиц: тела с
определенными массами. Далее и их упразднил, заменив
математическими точками в центре тяжести тел,
так что и понятие массы лишилось совсем своего, самостного
смысла, а стало лишь коэффициентом (т.е.
"со-деятелем", а не деятелем-демиургом в мире), показателем,
мерой F/a, так что и вообще без нее можно.
Недаром были и есть основательные попытки строить
физическую систему единиц из двух составных: L и Т,
без М. И это вполне законное доведение до конца
математических принципов натуральной философии
Ньютона. Этот шаг, философически, и сделал Кант.
Но еще о Ньютоне. Это был подлинный поход на
материю как протяжение-полноту. Он ее рассек и вычленил
как бы "сокрытые" в ней представления и обособил
их: выделил массу, которая есть уже обессмысленная
материя, чистая пассивность; а смысл, выдавленный
из материи, представленной теперь как масса
(а ее, материи, свой смысл был: протяжение - эта
способность), извлек как квинтэссенцию (но уже не
материальную) и представил ее как абстракцию нашего
ума, и рас-ставил по краям опустошенной таким образом
Вселенной, как координаты абсолютного "пространения"
и абсолютного "временения".
Итак, Пространство и Время были выужены из моря
Матери (и) и, родившись, убили и отменили собой мать:
сначала - почти, у Ньютона, а потом философски почти
совсем (Кант), а уж в энергетических теориях XIX в.
и в кинематических (квантовая, относительности) XX в. -
и физика стала без физики (ибо физика - от Ф^о",
природа). И у Эйнштейна, в формуле Е = mc^[квадрат] масса
тоже заменима на L и Т, скорость, свет...
Но совесть в физике есть?!
И первородный грех убиения Матери(и) стал сказываться
в физике в парадоксах теории поля, изгибах -
искривлениях, чудесах и фокусах ползучих мер (растяжимых,
т.е. вон где опять материя-протяжение выскочила:
в окно забралась, коль гонят в дверь). Вот и
лихорадит нынешнюю физику - как Ореста эринии
за матере-убийство. Орестов грех в ней, комплексом
Ореста она одержима.
А что же сделал Ньютон, аннигилировав Материю?
Он создал свет - как Бог. Воистину правильно понял
его дело поэт Поп:
Был этот мир глубокой тьмой окутав
Да будет свет! И вот явился Ньютон .

И свет стал константой непреложной: у Эйнштейна
скорость света постоянна - к этому вело учреждение
Ньютоновой вселенной, так что Эйнштейн - завершал.
У Декарта ж и свет есть давление тонкой материи,
жидкостно устроен, как полнота.
В пустом пространстве Ньютона - Эйнштейна свет
носится, В Библии Божий дух носился над водой в
день первый творения, т.е. Декартов влаго-воздух: дух
ведь - ruah, женского рода. Так что Декартово состояние
вселенной чуть раньше Ньютонова, хотя оба -
в день первый. И выходит, что последовательность миропредставления
в новой физике как бы воспроизводит
последовательность мифа о стадиях миротворения.
Итак, вынутые Ньютоном из материи мира смыслы
расположились по его пределам как стражи: Пространство
и Время: мир же сам по себе стал бессмыслен:
"пуст", "безвиден" = безыдеен. Следующий шаг был
вполне последователен: Пространство и Время суть не
объективные категории бытия ^, но субъективные формы
нашего, человека, ума: априорные формы нашей
чувственности, т.е. ориентированности вовне, наружу
(Пространство) и внутрь себя (Время). Т.е. если по
Ньютону они еще оставались в бытии, онтологически,
как Абсолютное Пространство и Абсолютное Время,
но остались там уже практически безработными (ибо
-работаем-то мы с относительными пространством и временем),
как и Бог, вместо которого в заведенном им
однажды бытии управляются' со всем его наместники
в природе - три закона Ньютона, новая, земная Троица,
- то следующий шаг, Канта, был: раз они в бытии
безработны, а работают только через нас, значит, они
не бытию нужны, а нам, мы без них не можем, они
суть субъективные формы сознания антропоса.
В этом Кантоном жестком самоограничении и бьется
доселе наука.
Но что это я стал автоматически Время прихватывать,
хотя вмедитировался только в Пространство, в то
разное, что может под ним иметься в виду?
Время - tempus (лат.). В этимологии его связывают
опять же с "тянуть" (лат. teneo, tendo, откуда и Декартовы
термины extension - протяжение и
entendement - мышление-понимание-внимание). В Оксфордском
словаре английского языка (изд. 1955 г.):
"Time - староангл. tima, старонемецк, timon - вероятно,
от корня ti - простирать, протягивать (to stretch,
extend) абстр. суфф. - mon-man". А германское ti в
немецком ziehen - тянуть, влечь, протягивать - не
сопряжено ли с Zeit? Но у немцев другое понятие
времени - как рубленого отрезка: время - срок; это
вечность - тянется, длится. Потому в "Этимологическом
словаре латинского языка" д-ра Алоиза Вальде^
так харатеризуется tempus: "Zeitraum ("пространствовремя"
как промежуток, т.е. пустота, зазор между стенами,
которые суть что-то; т.е. это - между чем-то, не
самостояние. - Г. Г.), Zeitpunkt ("временная точка": интересна
здесь возможность схождения зазора-отрезка
пустоты, Zeitraum - в "точку", Zeitpunkt = "укол",
"пункция". - Г.Г.): не бесконечно простирающееся
время" (nicht "die endlos sich dehnende Zeit") и потому
как временный отрезок (Zeitabschnitt)...
Т.е, рублено, трудово, предстает "время", тогда как
"вечность", длительность - гонийна^, самородна, материнска,
женска. Недаром у Гёте все это сопряжено
в стихе: Das Ewig-Weibliche zieht uns hinan - "вечно
женское нас тянет"; ziehen - Zeit: Ewig же - из лат,
aevum - вечно, греч. alwv. И по звучности они сродны:
ewig, Weib, ziehen (e-i)- ширь-даль; фрикативные
("трущиеся") "W" и "h" означают трение-течение, суть
протискиванье струи воздуха в течении, как жидкость,
вода. Т.е. ощущение вечности сопряжено с женским,
с водой... с царством Матерей (о котором во II части
"Фауста" - как самом глубоком и мистическом измерении
Бытия).

Время же в германстве и по звучанию "Zeit" -
резко отграничено, как стеной, смычным-взрывным t с
обеих сторон, ибо аффриката z-ts начинается с t, так
что Zeit-tsait обрамлено t, совершенно секущим бытие
твердотельным звуком: передним, зубным, верхним,
приближенным к верху и переду, где мозг и глаза, ум.
Это звук работающего духа: Zeit - брат Geist (тогда
как Ewigkeit - сестра Материи, Hussigkeitfliehen - бежать,
течь). Zeit - слово-отрезок, temps - слово-струна,
temps - дрожит, как струна-волна: Zeit (жен. рода) -
пряма, как доска.
Отсюда, в свете врожденного германского ощущения
Zeit, у Вальде соответствующая трактовка и латинского
tempus: Zeitabschnitt (отрезок времени) - ср. также
temperare по наиболее вероятному пониманию, его
первоначальное значение - "einen Einschnitt"(= "врез,
разрез, вырез, выемка" - т.е. опять опустошение, сотворение
пустоты, Zeitraum. - Г.Г.) oder Abschnitt ("отрез",
от-брос наружу, в дверь Haus'a. - Г.Г.) machen,
daher ein МаВ, eine Grenze setzen = "разрез или отрез
делать и потому меру (а МаВ - мера - от messen -
тоже "резать", ср.: "нож" - Messer. - Г.Г.), "границу
ставить".
И темперированный клавир (для которого Бах написал
свои 48 прелюдий и фуг) - это именно хорошо
обрезанная длительность, по мере натянутость (струна
ведь - жила, т.е. сосуд-русло реки-воды, струна-волна,
женское, живое - гония. Темперация же есть дело
труда - ургия: устанавливает в музыкальном инструменте
- строй, т.е. структуру, строго установленные
соотношения отрезков - длин струн, их толщин и натяжений,
т.е. устанавливает средь них социум, полис,
ансамбль, общество).
Отсюда и templum - храм, как вырезка из мира,
его макет и образ.
Так вот: германский филолог доктор Алоиз Вальде
далее в сомнительном наклонении сообщает о связи
tempus с ten - тянуть: "Так как tempus не обозначает
бесконечно тянущееся время, то едва ли (приводимо)
к индогерм. tern -р- (ten-, tendo) dehnen (простираться -
dehnen того же корня, наверное, что и ten. - Г.Г), в
лит. tempiu, tempti чрез влечение (Ziehen) напрягать,
растягивать, timpsoti - "распростертым лежать"; староболг.
tetiva - "тетива"".
"Время" обычно сопрягается с понятием "Вечность" -
aetemitas. Оно - от лат. aevum - "Ewigkeit (вечность):
Zeitlichkeit (временность), Lebensdauer (длительность
жизни); Zeittalter (век, возраст)... = готск, aiws, староверхнем.
ewa англосакс, ^,^ш... ("всегда") (immer), греч.
al(6v" (S. 13).
Если tempus - Zeit соединяется с операцией резанья
(schneiden), то aevum - Ewigkeit - с лат. jugis=
=вечнодлящийся, постоянный, и далее iugum - связь,
т.е. любимое французское lien, liaison, учреждающее
непрерывную плавность, текучесть, континуум, волнообразность
в бытии. Недаром и лат. jugis - применяется
к воде: "bestandig fliessend - постоянно текущий" (S. 14).
И если в tempus звуки действительно трудовые: водяно-носовое
примордиальное "ет" взято в жесткий
оборот смычными t и р, то в aevum - вольное непринужденное
растекание: а - звук чистого пространства,
е - звук шири, и - глубины. Между ними согласные:
v и т- звонкие, во-первых, т.е. не сухие, а влажные,
водяные, женские; во-вторых, длящиеся, текучие, а не
дискретно-взрывные-смычные (как мужские t и р в
tempus). Д^лее v - билабиально, губное, влажное, а т -
носовое, влаговоздушное, сонорное - длящийся звук,
дрожание тетивы-струны.

Так вот: никаким боком не влезает и не нужен
Декарту в его космогонии tempus этот рубитель-рубильник.
Достаточно, что Бог первоактом насек сплошное
твердое тело Материи-протяжения на куски-части:
дальнейшая же вся задача бытию - умягчение, умиротворение,
сглаживание, нивелированье, а это - работа,
присущая стихии воды: течению, движению, длительности,
duree.
Хотя и тут у Декарта сходство с Августином: согласно
последнему, с творением Бог внес и Время (до
творения не было времени, была вечность, так что время
- соприсуще тварям). И в конце мира, о котором
Апокалипсис, сказано: "И будут новая земля, и новое
небо (т.е. упомянуты первые твари Бога. - Г.Г.), и
времени больше не будет".
Время есть очень отцовско-мужеское, ургийное, понятие
(недаром сопряжено с Творением, а о Пространстве
такого что-то не слыхать в рассуждениях отцов
церкви). И в Декартовой, более женской, картине мира,
его (Времени) жесткость, duret6 не нужна. Тут вместо
Времени - движение, течение, изменение, даже
скорость разная. Но именно оттого, что все там разно,
текуче, переходяще, отдающе себя обменно, в целом
так все гармонировано - ничего тут и не вычленишь
как Zeitpunkt или Zeitraum: нет им места и работы, ибо
чтоб временную точку отсчета установить, нужно иметь
чем хоть на миг, но останавливать движущееся тело
(точку); это и делают дальше, по Галилею - Ньютону:
скорость за отрезок (промежуток) пути, времени или
мгновенную... А как же "остановить мгновение" (по
Фаусту, что надо и желанно) в космосе Декарта, где
весь он целостно движется, все частицы взаимно?..
Пожалуй, не только ie temps, но и la duree, etemite,
не нужно Декарту (редко у него это слово и аспект):
ведь они взаимно сопряжены, одноуровневы, эти понятия:
Время и Вечность, так что привлечение одного влечет
за собой и другое. Ни Времени, ни его антипода -
Вечности ему не нужно: не работает жилка на это, нет
органа - нет и дилеммы (а как она раздирающе мучит
в германстве! Антиномия!). Duree у него рядом с durete
длительность=твердость, жесткость; длительность есть
мера существования тела сомкнутым в себе, твердым,
ограниченным. И как твердое тело (стихия земли) не
родно психее Декарта, так с ним вместе - и duree,
Это уж в XX в. французы (Бергсон и Марсель Пруст)
в полемике с германским Zeit стали термин temps метафизировать
и поднимать.
Итак, не нужно Декарту tempus, так как в своем
значении (ten - тянуть) оно уже содержится в протяжении,
а дискретное время германства ему чуждо:
противокосмосное б ему это было понятие, ересь.
Поскольку и Кантово пространство для Декарта
тождественно с полнотой материи, а она - с протяжением
и время (tempus) в своем смысле "тянутия"
тоже утопает, где-то плавает в протяжении, как потенция,
то понятие extension (протяжение) для него вполне
достаточно, и незачем ему этих худосочных дублеров
(абстракций пространства, времени) оттуда вытягивать
и учреждать на самостояние.
Значит, Ньютон растаскал (абстрагировал) Декартово
протяжение: вытянул оттуда абстракции (= "выволочки",
лат.) Пространство, Время и поставил их в качестве
скобок Бытию, вынес в скобки.
Декартово Бытие - это бесконечный многочлен.
Ньютон же учредил его биномом из двух членов: а -
Пространство (1), b - Время (Т), - и из них, в разной
степени сочетаний, стало возможно строить все.

Тянулось себе Декартово протяжение упруго, сильно,
довольно - живая матерь(я)-женщина, исполненная
"живых сил"^. А Ньютон вытянул из него содержимое,
его жизнь и силу, и образовал из этого две оси. И
тогда протяжение перестало быть протяжением, обмякло,
бессильно повисло, с ним стало возможным делать
все, что угодно, как с массой: свернулось небо в овчинку;
марево материи, освобожденной от желаний
(воли, потенции, мощи), свилось в шагреневой кожи
комок, а далее - в математическую точку себя до-пустило
(окружившись пустотой и к ней причащаясь, по1
свойски с нею став). И из-под протяжения вылезло,
выпотрошилось пространство - как пустота, организованная
куда-то вынесенными, как скобки, осями. И
хотя механико-матика помещает эти оси в сердцевину,
сюда, здесь (крест Декартовых координат), они, где-то
там, оттуда, извне незримо управляют, наводят, содержат,
приписывают содержание протекающим внутри
* себя процессам.
Медитацию над Пространством я начал тем, что закрыл
глаза, отрешился от зрения - и ощутил кругом
) себя (и на себе) упругие волны: давления, толкания -
и все (и больше ничего), так что солидаризировался с
Декартом в миропредставлении: кругом (и во мне) все
тянется, все есть вытяжение ( extension = протяжение)
и втяжение (entendement == мышление). Но вот я открыл
^ глаза - и распахнулось Бытие, ослепительно-огромно.
Без зрения я не знал бы величия, большого, превосходящего
меня. Ведь все, что воспринимается мною,
мельче меня, моего органа; вкус внемлет лишь то, что
поместилось в рот, обоняние - что вошло в ноздри,
осязание - что локально надавило в точке тела: слух
даже - ловит накат Бытия лункой своей и не ведает,
большое там иль малое, океан или трещотка произвели
звук? - лишь мягко иль больно - вот мера в ухе, А
зрение есть вынос вне нас. Все остальные чувства -
внос в нас: в нос, в рот, в ухо, в кожу. А зрение -
взлет: открыл глаза - как вылетел из себя в мир. И
зрение - более своевольно, свободно, произвольно.
Ухо всегда открыто внешним в меня вхождениям; воля
тут вне меня: чему-то вздумается послать звук,
волну - и она в меня входит, хочу я того или нет.
Так же самое боднет меня мир и в обонянии, в осязании:
кожа открыта морозу, теплу, давлению, уколу,
удару, а уж ты изволь ощущать, что прикажут.
Но в зрении человек волен смотреть иль не смотреть:
я могу открыть иль закрыть глаза, отвернуться
(от звука как ни отворачивай ухо - все равно он тебя
обнимет и изгибом волны сбоку войдет). Конечно,
предметы зрения даны извне - но можно на них смотреть
иль не смотреть. Сам акт приподымания век с
ресницами - это как взмах крыл. Недаром поэты ресницы
с перьями сравнивают и крылатость взгляда, полет
взора чувствуют. А полет - свойство птицы по
пространству, которое она полетом описывает. Так и
мы зрением - взглядом сотворяем пространство, очерчиваем:
носимся в нем, как птица, как луч света. Потому
и эллины считали, что глаз лученосен, и Гёте
("глаз не видел бы солнца, если бы не был солнцеподобен").
Именно в том, что зрению присуща свобода
воли, и есть совершаемое в смотрении излучение. Ухо
не излучает, и ноздри, и кожа, а лишь восприемлют
иль отражают невольно. Глаз, открываясь, дает притекаемым
образам согласие отражать - и этим своим
актом согласия он их со-творяет, описывает, очерчивает
их формы. Когда смотрю, неизвестно, чт6 тут: на меня
стекают образы - давления частицы - лучи иль глаз
снимает оболочки с дальнестоящих предметов, обводя
их лучами своими, как руками гладя, и чрез прикосновение,
по проводникам лучей, от них, от вещей, в человека
точки стекают?

Главное в воззрении - акт разжатия век: там, где
была просто кожа, пленка, т.е. продолжение щеки, способность
осязания, вдруг это само раздвигается - и
образуется щель, пустота, Тартар, бездна. Это в принципе
так. Так что естественно, что бездна тут же
распахивается перед индивидом ("опредмечивается",
в-представляется ему) как (пустое) пространство, бездонное,
во все стороны, -и в то же время тому, кто
смотрит в человека: миру, Солнцу, другому человеку,
раскрывается бездна в субъекте - внутренней жизни
души, чьим "зеркалом" и проводником являются глаза.
Недаром говорят: "бездонные глаза". Таким образом,
раздвиженье век есть воздвиженье вселенной, акт сотворения
мира свободной человеческой волею.
До начала зрения для человека все сомкнуто, глухо,
немо, безвидно ( как земля до "да будет свет!"), непроницаемо
(тоже свойство первоматерии, в том числе

164

и твердого протяжения Декарта до первого рассечения
Богом и раздвиженья) - и вдруг прорезалось что? Открытость
Бытию навстречу, незакупоренность человека
(и Бытия вообще), их обращенность, возникли перед
лицом, личностью. Свет выпорхнул через прорезь как
птица, с ликующим криком, - как прорезывается первозаявление
жизни в новорожденном. И мир залился
светом и стал называться "свет".
Итак, безднетворен взмах век. Раскрывается в этой
связи и метафизический смысл гоголевского "Вия".
"Поднимите мне веки!" - призывает железное чудовище.
Своею силою сомкнутое плотное вещество этого
сделать не может: сотворить свет и пустоту = пространство
и движение. Это сомкнутое плотное существо
Вия - как сплошняк недвижной Декартовой материи
до распахиванья ее Богом. И когда прорезь (рассечение,
разделение, различение, раскол) совершается,
тогда и сотворение мира совершается (первый акт).
Тогда все обретает вид (идею) и форму и лицо -
завязь идей. Понятно, почему наш "хвилософ" Хома
Брут, присутствуя при акте миротворения, получил молнию
через глаза в сердце и упал замертво. Ибо столько
потенциальной лученосной энергии было накоплено в
материи за вечность безвидности и несмотрения, что,
когда совершился раскол - прорезь, взрыв и дан был
выход джинну из бутылки, то такой взрыв света, такое
светоизвержение совершилось, что по катастрофичности
своей равномощно имеющему, по мифам, быть светопреставлению^,
которое тоже вряд ли будет постепенным
затуханием последнего луча, но самозамыканием
Вселенной: ее створки, как веки Вия, закроются
навек, и образуется тьма кромешная. Жар-то будет, а
света не будет. Это и есть то, что именуется "адом"
и "геенной огненной": жар распирает невыносимый, но
огонь не превращается в свет, не выходит светом. Ибо
для света именно нужен выход, пространство. Впритык
ничего не увидишь, нужен зазор.
Лицом к лицу лица не увидать:
Большое видится на расстоянии.
Т.е. само расстояние полагается светом как условие
и поле его бытия, творится, сотворяется с ним вместе
и сопряжено: одно творит и предполагает другое.
Так что категория пространства как рас-стояния и
пустоты есть светородная, есть жизненное пространство
свету, без которого ему не жить и где он - демиург
и мироустроитель: его скорость есть константа. А скорость
как константа есть просто бытие, пребывание,
стояние. Ведь не подлежит скорость света ускорению
(насилию, зависимости). Скорость света как константа
есть свобода и независимость: свет - самодержец пространства:
его устрояет по своему образу и подобию
и содержит скорость света ("с" входит ныне во все
уравнения всего совершающегося в бытии прямо иль
чрез промежуточные звенья: микрочастицы и т.д.).

Как птице нужен простор и свобода, так и свету -
пространство, пустота, чтоб их собою заполнять, быть
там чистым бытием ("эфир") - дрожать лучам, как
струнам, вибрировать световым связкам. Можно лучи
уподобить голосовым связкам (связные, вестники-"ангелы"^)
пространства: тут его Логос - голос, все потенции
его звуков (волн) и слов.
Но Декарту было противопоказано так "видеть"
свет. Для французского сознания более характерным
и привычным было трактовать свет по образу и подобию
своего первочувства - осязания. Так Декарт и
сделал в "Трактате о свете"; свет=давление, нажим непрерывного
столба (==струи-луча) первого и второго элемента
на точку глаза. Зрение - пассивность, не лучеиспускание,
а лучепоглощение. Тут все сопряжено: раз
не допускается пустота, значит, нет и свободы у зрения,
выбора быть или не быть. А выбор и есть акт
воли. Воля ж в свете есть излучение - как актуализация
потенциала, накопленного за время закрытия.
Почему мы мигаем, моргаем? А это такое же тактовое
биение, как у сердца пульс иль у дыхания вдох-выдох.
Человек этим то творит, то уничтожает мир, разделяет
или (соединяет) "я" и "не-я". Вот глаза закрыты - и
человек чувствует только себя: точнее - нет "я" и нет
"не-я", а всё - марево протяжения, сплошного.
Вот глаза открыты - и человек оставил себя и испытывает
острейшее чувство мира вне себя, "не-я" в отличие
от "я", мир - как Личность, лицо (ибо и смотрит человек
лицом, и его, лицо же, проецирует в расстилающееся
бытие) - и может к нему от-носиться, любить...
Теперь, в свете этого различения, постигается разница
между гилозоизмом и представлением мира с Богом,
Гилозоизм - это ощущение мира как живого существа,
как живой плоти. И это соответствует вчувствованию в
мир, в его марево, Океан, протяжение, - когда я с закрытыми
глазами в нем полощусь, плескаюсь в его накатах-дыханиях,
чувствую его грудь и пульс. Но не вижу
лица. И он - живое существо, но не личность.
Когда же глаза широко раскрываются, приходит удив-ление
(по-украински "смотреть" вообще - "дивиться").
А "див" - того же корня, что deus, део? - Бог. Бог
же не просто живое существо, но идея (вид-эйдос), "лик
божий", лицо, Личность, т.е., как и "я", он тоже "Я".
И то, что у-див-ление - начало познания (по Аристотелю),
вполне верно, ибо это есть раз-лич-ение: вычленение
из марева - определенностей (ведь "лицо"
уже есть абстракция сложного Сфероса "головы", а
именно - плоскость, перед).
Мир рассекается перед светом: расступается, разделяется,
различается, обоготворяется - одухотворяется.
И эту мысль мира уже можно вторым тактом-актом
в себя вбирать - познавать.
Потом Логос ассоциируют со Светом (Свет знания),
и в дышащем эллинским духом Евангелии от Иоанна
цепь отождествлений: Бог== Слово (Логос)= Свет= Жизнь.
Но вернемся к Ньютонову выпотрашиванию Декартова
протяжения. Когда я взвидел там "небо с овчинку",
а вспомнил про "шагреневую кожу", которая свивается
по мере исхождения энергии желаний, мне пришло
на ум прочитанное у М.А. Маркова в статье "О
понятии первоматерии"; как тела слагаются не из более
мелких, нежели они, частиц, а суть свивание более
крупных масс, даже миров, Вселенных, с излучением
энергии: "В отличие от традиционной идеи о структуре
материи, согласно которой объекты строились из частиц
все меньших и меньших масс, возникла идея строить
частицы данных масс из более фундаментальных
частиц, обладающих большими массами.

Уменьшение массы результирующей системы возникает
за счет сильного взаимодействия тяжелых частиц,
составляющих систему. В результате этого сильного
взаимодействия часть общей массы покидает систему
в виде различного рода излучений.
Таким образом, в системе частиц из-за сильных связей
между частицами возникает так называемый "дефект
масс" системы. Именно эту массу надо затратить
в виде соответствующей ей энергии, чтобы расщепить
систему на ее "составные части" (каждая из которых
многократ больше членов внутри системы как ее органов.
- Г.Г.). Так возникла идея строить л-мезоны из
более тяжелых нуклонов и антинуклонов, нуклоны -
из частиц еще больших по массе - кварков. Кваркам
приписывается масса, равная массе многих нуклонов.
...Появление этой новой идеи можно расценивать
как самое яркое и значительное событие за всю тысячелетнюю
историю существования наших представлений
о веществе" ^ ^.
Ну да! Все норовили слагать сложное из простого,
полагая простое просто более малым по величине и
забывая об энергии (= смысле), которая должна идти
на связь между этими "простыми" на образование
сложного. А если учесть связь и взаимопереход массы
в энергию, то выйдет наоборот; чтобы образовалось
вот это малое сложное тело чрез сцепление иных, эти
иные должны быть гораздо больше по величине и силе
(энергии), чем образуемое, т.е. слагаемое (каждое!)
больше суммы. И не только больше, но, может быть,
и выше организованнее - как бы из богов (из идей)
сотворять человека (а не из глины), из миров, Вселенных
("фридмонов") - наши атомы. И т.д.
Но подобное и совершалось при переходе от Декартова
представления о Вселенной и ее веществе как
протяжении - к Ньютонову. "Протяжение" - конечно,
более богатая субстанция, суть, чем Ньютонова
"масса". В "массе" ничего, кроме безвольной суммы,
агрегата простых частиц, а в "протяжении" - протягивание,
воля: дремлют и "тянутие" как Пространство,
и "тянутие" как Время. Вот сколь богато оно смыслами
и сколь сложно организовано.
Когда же понадобилось науке представлять для математических
операций мир как совокупность тел в
пустоте, а тела как точки, тут и излучилась из протяжения
колоссальная энергия и разбежалась вне нашего
мира, по ту сторону его полости, в виде тяжбй Пространства
и Времени, как мироорганизующих потенций,
и, может, они и сопряжены с гравитацией, с кривизной
пространства и т.д.
А внутри, в мире, осталось последствие Декартова
протяжения - Ньютонова масса как бессмысленное
существование.
Энергия есть смысл. Смысл есть Пространство и
Время - они суть мера энергий, наливают тела масс
смыслами (импульс, скорость, мощность - все это образования
из L и Т ).
"Эти идеи, - продолжает М.А. Марков, - могли
возникнуть только вместе с теорией относительности,
вернее, с установлением соотношения между массой
и энергией {Е = тс^). Согласно этому соотношению,
энергия, излучаемая при образовании системы, уменьшает
полную массу системы на величину т = Е/с^.
Но только сильные взаимодействия способны повести
к большому выделению энергии при образовании
системы, только они дают возможность обсуждать гипотезу
образования частиц данной массы из частиц
бблыыих масс. Так, при образовании ТГ-мезона из пары
нуклон-антинуклон должна выделяться энергия, превышающая
десять ТГ-мезонных масс" ^.

Но тут происходит как бы возврат науки в Декартово
лоно из Ньютонова соблазна и опустошения. Видимо
стало, какой ценой произошло Ньютоново упрощение,
чем было пожертвовано, чтоб спокойно толковать все
сложное как образуемое из более простого и малого.
Конечно, Декартово пространство как протяжение
есть натяжение и, значит, усиление, есть изгибаемая и
творимая физикой геометрия, т.е. то же, что и в общей
теории относительности, где кривизна пространства сопрягается
с гравитационным полем, одно является функцией
другого. И это есть опять заполнение бытия,
опустошенного Ньютоном ради чистой механики и математического
метода описания.
Но теперь это можно (на плечах-то его, гиганта!):
безопасно опять впустить Бытие в вакуум - и посмотреть...
(Это и совершается уж сто лет в физике.) Так
что физика тоже дышит: волны сгущения-разрежения
прокатываются по ее предмету, по представляемой ею
Вселенной.
Теперь мне понятно то, чему удивлялся до сих пор:
почему свое изложение физики, трактат о мире, Декарт
называл "Трактатом о свете". Сначала подумалось:
может, это русский перевод такой? Ведь по-русски
"мир" есть "свет" ("этот свет", "белый свет"). Но в
заголовке ясно - не "monde", a "lumi^re". "Monde" -
это общая шапка данных трактатов о свете и о человеке.
А читаешь текст трактата: там о материи, о движении,
о планетах, т.е. совершенно космогония, и лишь
в конце приводит к объяснению, чтб есть свет.
Но теперь ясно, почему Декарту надо было сначала
выстроить батарею своей физики, теорию вещества
развить, чтоб перейти к свету. Шутка ли - замахнуться
на свет и явить его не как свободный полет лучабога
в пустоте, а как нажатие пальцем на кожу: как
давление столба жидкости и осязание! Т.е. свет, по
сути, он объясняет тьмой, "матьмой"^, материей, якобы
"пустоту" - полнотой жидкости, свет уравнивает
в структуре с плотным телом. Т.е. единая теория дается
и для строения вещества, и для света. Так ведь это
опять же подобно синтезу, к которому физика пришла
в начале XX в.: отождествлять природу света (волновую)
со строением вещества (якобы корпускулярным):
явления излучения абсолютно черного тела, фотоэффект
и т.д. Тут ведь тоже свет как давление.
И у Декарта частицы света из вихря небесного давят
нам на глаз, как камень в праще стремится вывалиться
из трубки, отлететь от центра; как куча шариков в коробке
с одним отверстием давит друг на друга, в дверку
стремясь. Опять же уравнения с тяжелыми твердыми телами;
и не просто это сравнение для наглядности, а
именно тождество процессов имеется в виду мысли.
Однако Время еще слабо мною продумано.
Время! Целое (здоровое, heil) его не знает. Время
есть для частицы, для ее самочувствия, пульс ее болезни,
ибо частица - абсцесс, отрез, нарыв. Время -
функция отдельности-отделенности. От покинутости ее,
заброшенности - вот и счет ведет: от отрыва от пуповины
Целого до возврата и слияния - ее срок отдельного
бытия. И хоть оно, как отрыв от Центра и
Целого, есть мучение, лишение полного бытия, - но
и возврат в Целое, лишение частичного бытия, ощущается
как переход в небытие (да: будет небытие частичного)
- и оттого ужас. Но это - чувство, переживание
именно частичного существования.
Чувство времени в человеке обостряется с усилением
отъединенности, распада Целого. Древнему достаточно
было мерить четырехлетиями (от олимпиады
до олимпиады). Нынешнему нужны триллионные доли
секунды, чтоб иметь шкалу для срока жизни микрочастиц:
прилетела - и нет ее. Все совершенствование
цивилизации сопряжено с уточнением времени. Часы -
символ европейской цивилизации. Минуты, секунды... -
все это деления, дробления. И их шкалу стали прикладывать
к природе: механика - скорость: L/T; в биологии
век вида эволюции и т.д. Дробление, бесконечно
малые промежутки времени -математический анализ.

Наука стала проекцией частичного индивида на природу.
Календарь природы, чем живет Космос, Целое в
себе: смена сезонов года, дня и ночи не есть время,
Это такты, вдохи-выдохи, приливы-отливы. Тут нет начала,
конца, направления.
К чему идет дело сейчас, когда зима? К лету или к зиме?
Иль, может, к осени, что уже прошла, т.е. к прошлому
направлено течение? Это кровообращение внутри
здорового полного Целого не есть время, ибо не рублено
(Zeit, tempus), т.е. нет отдельностей, частиц, и ничто
нельзя взять за начало, откуда "только вперед!"...
И когда живешь натурально, вросши в природу и ее
календарь, не время, а бесконечный круговорот чувствуешь:
перемены и возвращения, А именно необратимость
есть признак научно-городского отсчета времени.
Русское слово "время" - от "веремя", "вертеть",
т.е. как раз со вращением, обращением, возвращением -
словом, с кругооборотом связано в душе и сознании^.
Это не рубленое tempus - как ступание римского легионера
по римской дороге (via romana) - вперед, без
оглядки. Так что, пока у нас слово "веремя" для обозначения
этого, собственно время (это научно-городское
измерение цивилизации) как tempus и Zeit в нашем
сознании еще не началось,
Ведь "время" - из круга корневых-семенных природных
понятий: "вымя", "семя", "бремя", "племя",
"имя" (как "имение"; то, что имеется, есть: "есть - мя"
= ес-мя - семь), "знамя" (то, что "знаемо": знание как
природная достоверность. Как говорят в народе: "знамо
= конечно, есть"). Недаром в народе "время" означает
"погоду" - природу. (Это, впрочем, и в других языках: il
fait beau temps - "стоит хорошая погода", франц. и т.п.)
Итак, пока "время" - вертение, веретено Сфероса,
тут - круг (а время как необратимость - прямая),
цикл и цирк, веселое космическое, а не историческое
дление. Такое время - "обход круга", лерюбо! - период,
а не такт. Zeit: "единичное" дискретное касание
(tango), рубленость, отдельное.
Но то, что русское "время" сопряжено с санскритским
vartman - путь, колея, след колеса, - многозначительно.
Тут, во-первых, есть путь, линейность. От
этого слова нащупывается, что время немыслимо в толще,
в тесте вещества с нерасчлененными направлениями,
связями, линиями. Есть ли время на срезе, если
сделать срез поперечный через грудь (как шашка, допустим,
сечет), так что идет мышца, сосуды, пищевод,
сердце, легкие, мышцы, кожа? Тут - пространство,
одно рядом с другим. Время можно увидеть в вертикалях:
по трубке пищевода, трахее, по сосудам кровообращения,
где однородно внутри себя одно после другого
в затылок, линейно вытянулось.
Отсюда уж ясно, что в Декартовом вихре, поскольку
он берется как толща, тесто, клубление всего без вычленения
нитей - путей частиц и линейного прослеживания
их судьбы, - для времени нет места и проблемы^.
Там, где есть сплошное самочувствие здорового тела
(целого), там нет времени. Время есть история болезни =
жизни частицы, отпадшей. Оно начинается с расколом,
отколом и грехопадением бытия в частичность.
Хотя Декарт провозглашает Космос разным движением
частиц разного рода, но берет их глобально. И
так же как его протяжение чревато вычлененными затем
Ньютоном категориями: Пространство и Время, -
так и для характеристики движения частиц он пользуется
понятием "скорость", в котором сращенно дремлют
те же Пространство и Время. Хоть их уже "дискретировал"
Галилей, объяснив скорость как S/ Т, но это
для Декарта не значит, не важно. Континуальщик, он
и понятиями сращенными пользуется, многоаспектными.

Но ведь и в нынешней физике фундаментальными
мерами являются физические реальности: с - скорость
света; ft - квант действия, - которые по размерностям
сложны, суть L/T и ML^/T - а не абстракции
L и Т: откуда взять им прообраз? Пустышки это. Их
самих из с и А надо выводить.
В этом смысл открытого Эйнштейном парадокса:
когда меры и времени и пространства сжимаются, расширяются,
ползучи... Они - функции непременной и
первичной инстанции скорости света, а не то чтобы
сама скорость составлялась из абстракций L/T, как это
мы привыкли с Галилея - Ньютона, - как будто бы
из простых сложная. Какие ж они простые, когда никак
до них не доберешься, чт6 означают? ускользают
всё, будто бы ясные!..
Итак, Время - линейность. Причем как "тянутое"
(tempus, Zeit) - еще и прямая линия (ибо попробуй
потяни вкривь и вкось, по синусоиде, не превращая
вытянутого в прямую!), и это есть собственно Время
рассудка, истории, науки - как необратимая шкала.
Время же как вертение есть линия кривая, круг - и
сопряжена уже с толщей, плоскостью (кривая и круг
однозначно декретируют свою плоскость, а прямая -
нет), боковыми (добрососедскими отношениями в разные
стороны: плоскость есть смерть линии, линия -
вдребезги на бесконечность отрезков-осколков в разные
стороны. Ведь описываемая кривая, окружность
привязана еще к угловой с ней линии - радиусу, т.е.
есть срезание (сечение) плоскостное и связь: и перед
собой, и за собой, и вбок от себя: а в тянутии прямой -
только в одну сторону связь и усилие.
И опять же потому Декарт в своей аналитической
геометрии усиленно исследовал разного порядка кривые,
ибо они - Толщинные, телесные, сопряжены с
толщей Целого и Движений в нем: завихрения, спирали,
описания, сложения разных движений-толканий.
Как в нынешней физике стараются описывать нелинейные
процессы, когда меняются состояния систем
и от этого в каждой точке наступает другой закон
изменения, - такой Космос имел в виду и описывал
Декарт, правда, не математически, а словесно, - утверждая
бесконечную вариантность и взаимозависимую
(т.е. обратимую и с обратной связью) изменяемость.
Тогда опять Время ни к чему, ибо оно в своей
абстракции - однонаправленно; обратная же связь
есть нарушение последовательности, ибо в ней будущее,
выходит, предшествует прошлому. И так это и
есть по категории энтелехии - целевой причины, т.е.
проистекающей из Целого. Теперь она понятна: причинно-следственный
ряд науки - линеен и касается
части в зависимости от другой части, и тут царят линейность
и Время, и post hoc и propter hoc. Когда же
часть, частица берется в отношении к своему Целому
(телу, организму - и тогда уже не как часть, а член),
то тут совершенное состояние части(цы), осуществление
ею своей роли, к которой она призвана и насечена,
эта идея ее призвания и совершенства предшествует
ее частичному существованию, и есть влечение, которое
осуществляет ее движение и развитие, т.е. цель (Целое)
полагает каждый шаг движения к себе, внутри себя.
И тут характерна эта близость Декарта и Аристотеля
как умов и сродных космосов, где вода, непрерывность
и среда (средний термин) архетипичны и априорны
для миропредставления.
Если же еще раз возвратиться к этимологии русского
"веремя": vartman - "путь, колея, след колеса",
то кроме содержания линейности, которое уже отсюда

вытянули и использовали, в этих значениях времени
есть еще и содержание качения: прямая линия путидороги,
образуемая не тянутием, а циклоном. Недаром
так по душе пришлось на Руси выражение "колесо
истории". Тут и путь-дорога, и природный кругооборот^.
Линия эта не простая, а с закавыкой вспять.
Ведь при качении вперед - точка колеса идет назад,
потом вперед, потом назад, туда-сюда. Так что "время"
есть колебание: такое время есть трепет, дрожь. И тут -
сближается с пульсом, тактами вдоха-выдоха, которые
суть тоже колебания туда-сюда: и именно отсюда, изнутри
человека, Кант выводил Время как априорную
форму нашей внутренней чувственности.
И все же в русском чувстве из этой пары: Пространство
и Время - интимнее, роднее Пространство. Оно -
однокоренно и с понятиями "страна", "сторонка" (родимая!)
и "странник", что путь-дорогу осуществляет.
Но и тут акцент. Вспомним латинское spatium -
"шагание", германское Raum - "пустота". В отличие
от spatium, шагания, которое - вперед, линейно (лицо
и перед тут главные), в русском образе аналогичного
понятия акцентирована сторона, бока (то же и у
Гоголя - "косясь"; взглед сбоку). Т.е. тут момент роздвиженья
(не воздвиженья: вертикаль в русском Космосе
выражена слабо), распахиванья (душа ведь - нараспашку,
и в русской пляске^ вприсядку ноги выкидывают
коленца вбок, и руками вбок; да и в женском
плавном танце, когда "выступает, словно пава", руки
разводятся в стороны и сводятся: преобладающие это
движения). Тут телодвижениями описывается интимный
образ пространства, опредмечивается в магических силовых
линиях. Так что по национальным танцам мы бы
наилучше смогли описать национальные представления
Пространства, а по ритмам музыки - варианты Времени.
Так что в русском "Пространство" обращение лицом
вперед и движение вперед - не для себя, а для родимых
сторонок: не перед (и не высь, и не глубь, разумеется)
родим, а сторона: это и в выражении: "Мое дело -
сторона".
Потому в гоголевской Руси-тройке еще содержится
и то, что один целостный образ делания Пространства
просто распределен на две роли меж "мы" и "они":
мы - вперед, а они - вбок, "постораниваются". На
самом же деле продвиженье есть раз-движенье, для
него, для дифференциации сторон (света = мира, "белого
света"; "страны света...").
Вот в чем дело! Вот к чему эта странность в Пространстве
русском: стороны - для света! они ему функциональны,
служебны: для него - раздвиженье как
распахиванье окон, души, дверей,
Перед важен с точки зрения лица: прямая вперед.
Но что лицо! Лицо - узко, лицо - плоско: взгляд
перед собой - и ничего не видит, кроме своей цели.
Так впору разве что ино-странцу (NB - тоже этот
корень: стороны суть оселок и мера различения народов)
полагать о мире. Мир же здесь есть - "белый
свет", а свет - не плоскостей, но заливает всю обширь
разом: "Всю-то я вселенную проехал!"^
Итак, русское Пространство ориентировано на бытие
Света, который есть в нем обитатель, а оно - его
обитель. Точнее - "светер" (свет + ветер) есть здесь
житель - жилец: в нем и движение вперед, и распахиванье
в стороны сопряжены.
Но это налагает и на Логос русский подобную
структуру: прямое слово в нем - для косвенного, для
обертонов. Формула (прямое заявление тезиса) тут значит
лишь для бокового отстранения, раздвиженья.

И в этом отличие от германской диалектики, которая
имеет моделью вертикаль растения, вырастания: тезис -
антитезис - синтез = зерно (семя) - растение - зерно
(плод). И действие - развитие русского романа идет не
вперед, а вширь, распахиваясь и захватывая новые персонажи
и проблемы ( "Евгений Онегин", "Мертвые души",
"Война и мир", "Братья Карамазовы", "Жизнь Клима
Самгина"). Тут - не вперед сюжет, не судьба героя
прослеживается иль история одного действия - но панорама,
и не сверху вниз, а именно вширь. Потому так
нужны поездки, странствия героя (Чичиков, путешествие
Онегина), встречи и беседы-диалоги, что все распахивают
новые бока, стороны, снимают очередные стены^,
как псевдограницы и ограничения. Поэтому в непрерывном
и поступательном раздвиженье стен, как бутафорских
декораций, и состоит развитие русского романа,
да и симфонизма русского.
Отсюда непрерывные "отступления" в "Онегине" и
необходимость "себя понукать"; "Вперед, вперед, моя
исторья!" - ибо вязнешь в раздвиженье в пространство:
бесконечны и засасывающи бока, Эрос родимых
сторонок... - потому усилье нужно, чтоб вытянуть себя
и сделать еще шаг вперед и чтоб открылись очередные
стороны-стены и начали б сниматься, падать, раздвигаться,
просвечивать.
Так что, пожалуй, и Бахтин слишком по западноевропейскому
образцу представил "русский роман" Достоевского,
понаименовав его "полифоническим". Ведь
полифония есть плетение-сплетание линий-нитей сознаний-голосов,
совокупно и неуклонно движущееся вперед.
Fuga - "бегство" (лат.), а что есть более целеустремленное
вперед движение, чем бегство? Нельзя
же им разбегаться вбок - как у Маяковского:
Чтобы врассыпную разбежался Коган,
Встреченных увеча пиками усов.
Движение ж лицом вперед в русском сюжете подсобно
для движения света-духа вбок, в стороны, как
бы елочкой:
"Пространство" не может быть "вперед!". А Время
можно понукать: "Время, вперед!" (название советского
индустриального романа 30-х годов). Оно - лично,
передно, однонаправленно. И когда в истории России
резкий рывок был революцией дан, явились обращения
ко Времени.
Маяковский обе свои государственно-политические
эпические поэмы "Ленин" и "Хорошо!" начинает обращением
ко Времени:
Время! Начинаю про Ленина рассказ.
Время - вещь необычайно длинная.
Время - как собеседник tete ^ tete, "ты". И это
возможно, ибо я - лицом к нему, и оно передо мною
Лично (сть). Обращение на "ты" к Пространству невозможно,
ибо оно передом-лицом только не может быть
к тебе повернуто, предстоять как Личность. Всегда ты
в нем, оно тебе безотчетно, а ты ему подотчетен. Оно
всегда тебя объемлет, как лоно матери: "И чудно объемлет
меня могучее пространство... Русь! Куда же несешься
ты? Дай ответ! - Не дает ответа".
А несется она не только вперед, а и вбок, в стороны
разбегается. Недаром в качестве ответа - "разорванный
ветром воздух" и постораниванье других народов
и государств.

Еще тут мы на важное напали: Пространство, раз
"объемлет", как лоно, значит, оно-гонийно, сопряжено
с природой. Объем - полость, протяжение.
Время же как линия, личность, плоскость, точка-миг,
"я", "ты", индивид - значит,-ургийно, тварно, сопряжено
с этим кругом представлений.
И нападаем-то мы на важное, тоже работая по
русской логике: делаем сначала в сравнении вроде
маленький и ни к чему особо не обязывающий шажок
вбок, мимоходом - для хода мысли. Как вот
тут выше, во фразе: "Оно всегда тебя объемлет, как
лоно матери". И тут же за этим отступленьицем
вбок потянулись ассоциации, виды, дали-шири - началось
раздвиженье мысли, и она пошла в эту сторону
развиваться. И, таким образом, "мимоход" для хода
оказался магистралью хода:
О._______________^
где ОА - ход, 0В - мимоход.
Но следущий шаг мысли уже свершится не прямо
из Л, а из подсказки задетого и приоткрытого в В:
"s
Бросается А и зачинается от В, но так, что и направление
А тоже продолжается: например, по линии
ВС. Тут опять возникнет некое приоткрытие мимоходом
CD, которое уж потянет за собой всю линию
развития мысли - по пути некоего DE. Но в Е может
возникнуть ответвление в другую сторонку (ведь
все они укоренены друг в друге, поскольку наиболее
родственно русскому мироощущению понятие "сторонки"):
F, и оттуда опять поступательно - FG,
возвращаясь к направлению мысли ОА и его продолжая.
Таковы же и наши дедукции воображения, постигающие
целое.
В других языках нет этого сопряжения понятий
Пространства и Страны. Франц. espace (от spatium -
шагание) и pays (от pagus - село, волость), нем. Raum
и Land - Земля. Хотя в английском языке и могло бы
быть слияние Raum как пространства и room как комнаты
- так что сразу бы оно ощущалось интимно, как
внутреннее, дом родной в бытии, - однако нет: для
пространства тут чужое, отвлеченное space - из латинского
опять же spatium.
В русском же слове "пространство" отвлеченность
очень привлеченна: слышится в нем "страна моя!", "сторонка"
- интимное, сердечное, родно-коренное. Ведь
не от чужеземного корня это отвлеченное понятие произведено
(как во французском и английском), но от
своего, русского. Значит, здесь так и надо Пространство
мыслить более живым, родным и конкретным вместилищем
жизни живой, а не просто пустотой для неорганического
бытия тел.
Пушкин в Онегине отмечает "неподражательную
странность...". "Странный" в русском сознании - это
свой, родной; странник любим народом: "Угоден Зевсу
бедный странник" (Тютчев); у А.Н, Островского: "Все
мы, люди, - странники. И Земля наша, говорят, - в
небе тоже странница".
У Канта про линейность Времени: "Именно потому,
что это внутреннее наглядное представление не
имеет никакого внешнего образа, мы стараемся устранить
этот недостаток с помощью аналогий и представляем
временную последовательность с помощью
бесконечно продолжающейся линии, в которой многообразие
составляет ряд, имеющий лишь одно измерение
(вот: для толщи нет времени, даже для плоскости,
круга, кривой... - Г.Г.), и умозаключаем от
свойств этой линии ко всем свойствам времени, за
исключением лишь того, что части линии существуют
все вместе, тогда как части времени существуют
друг после друга" 2 0.

Вообще Кант не противоречит выкладкам о национальных
образах Пространства и Времени, а подводит
к ним. В самом деле: если Пространство и Время
не объективно живут, а суть наши представления,
то это ж не снимает следующего вопроса о том, какие
это представления, какой их состав и что они
розны у различных "нас" и рас, проистекая из разности
Психей, - а только расчищает к нему путь.
Берутся-то эти представления не из вещей, а из нас:
и не из рассудка, а из чувственности, а чувственность
- это материальность, природность, плотскость,
и, значит, она сама имеет способ самомыслия,
само-по-нятия, способ представлять себя и самовливается
своим составом и окраской в представляемый
рассудком объект. Кант только говорит, что рассудок
ничего не может с этими априорными формами
чувственности поделать, управлять ими, ибо он
застает их уже готовыми и его работа начинается
поверх них. Объект творим именно рассудком. Формы
ж чувственности до-объективны, на более низовом-глубоком
уровне.
Итак, Кант уводит их от уровня Логоса -т- в Психею,
вовнутрь и вглубь. Но тут они как чувства переливаются
в чувственность, а это уже есть плотский
крен и телесный акцент и поворот Психеи, где она в
Космос глядится, с натурой сращена.
Так что Пространство и Время суть формы и категории
Психо-Космоса, предваряющие Логос рассудка,
уровень его выкладок (так мы перескажем Канта на
языке наших категорий). То есть это прямо бытийственные
облучения Логоса, изнутри (из Психеи) и извне
(из Космоса, природы), и их состав - онтологический,
догносеологический. И набираются эти представления,
образы, архетипы, схемы из материала местного Космоса,
национальной натуры: и внешней, и соответствующей
ей внутренней.
Меж Космосом и Психеей есть свой заговор,
язык и диалог, взаимопонимание и сговор - за спиною
Логоса, минуя рассудок. Это называют "интуицией"
и т.п.
Примечания
Немецко-русский Словарь/Под ред. А.А. Лепинга и Н.Л. Страховой.
- М., 1968.
^ Deutsches Worterbuch. Von Н. Paul. Halle, 1959. S. 469.
Поэма английского визионера XVII в. Дж. Бэньяна.
Цит. по кн.: Эйнштейн А. Физика и реальность. -
М., 1965.- С. 343.
А таковы они, когда мир есть материя-протяжение, суть присущие
ему смыслы, хотя они тогда из него химически не
выделены - как Декарт их не выделял.
Lateinisches etymologisches Worterbuch. Von Dr. Alois Walde.
Heidelberg, 1906. S. 620.
-гония - порожденность естеством; -ургия - трудом сотворенность.
^ Это и термин науки того времени.
Смерть существа и есть индивидуальное светопреставление.
Однако, по многим интуициям, умирающий в своем чувстве
шествует именно к свету: ср. умирание Андрея Волконского
у Толстого, а также "Я просиял бы - и погас" Тютчева и
т.д.
}" ^yVE^s - по-гречески - "вестник", "связной".
Марков М.А. О понятии первоматерии // Сборник
материалов в помощь философским (методологическим) семинарам,
- Вып. 4. Теория познания и современная физика. -
М., 1971. - С. 14.

^ Там же. -С. 15.
Что МА-ТЬ = ТЬ-МА, перестановка из одних слогов, - уразумел
я в 1970 г. и ввел тогда два термина-неологизма в
свои миропостроения: "матьма" и "тьмать" - вместе с такими,
как "светер", "лжизнь", "природина" и др.
"Время. Заимств. из ст.-сл, яз. Исконно русск, веремя
утрачено. Образовано с помощью суф. - -men ( "мя) от той
же основы, что и вертеть: в *vertmen произошло упрощение
групп согласных и выпало t, ет между согласными в ст.-сл.
дало ро, изменившееся затем в др.-русск, в ре, еп "С, давшее
в др.-русск, 'а. Первоначальное значение сущ. время. - "нечто
вращающееся"" Шанский Н.М., Иванов
В.В., Шанская Г.В. Краткий этимологический словарь
русского языка. - М., 1971. 1971. - С. 95. В Этимологическом
словаре А.Г. Преображенского "Время" связывается
с санскр. vartman, "путь, колея, след колеса", и первоначальное
значение слова "время" указывается как "вращение, коловращение"
(с. 101).
Что же это выходит! - слышу недоумение читателя. Взялся
толковать национальные варианты Пространства и Времени,
а вот вдруг выводишь нечто из русского, локального чувства
Времени и термина о Времени вообще? Неувязочка! - сейчас
увяжу: национальные варианты исследуются здесь не сами
для себя, а чтобы проникнуть в инвариант Единого, ибо
одни его "стороны" особенно сильно ощутимы, проступают
в одном Психо-Космо-Логосе, другие - в другом.
Гоголевская мифологема "Русь-тройка" есть путь в бесконечный
простор как пролагаемый качением. "Другие" ("народы
и государства") стоят: столбами, реализуя вертикали. Русь
же катится: ее царство - даль и ширь, горизонталь. Другие -
"косясь, постораниваются". "Постораниваются" = дают пространство:
оно образуется качением: его, как колобок-ковер,
пред собой катят и раскатывают в равнину и "бесконечный
простор", чтоб "пройтись богатырю".
В немецком же мироощущении интимнее Время. Даже в
математической терминологии это сказывается. Для выражения
того содержания, что в русском языке передается через
"необходимо и достаточно", в английском и французском
языках в этом случае употребляется союз "если, и только
если" (if and only if; si et seulement si), в немецком, - "тогда,
и только тогда" (dann und пит dann). См.: Шиханов
и ч Ю.Л. Введение в современную математику. - М.,
1965. - С. 35.
Т.о. немецкий математический Логос выражает эту ситуацию
через время, тогда как ("в то время как" - русский
язык в этих оборотах калькирует немецкий образ мышления
- так повелось в русской терминологии с XVIII в. -
хотя Время не присуще ему) английский и французский выражаются,
минуя его.
Кстати, и другие термины дышат принципами национальных
Психо-Космо-Логосов. Например, "множество": по-французски
это - ensemble - ансамбль = "собор", некое социальное
единство, соединение в ...: по-английски - set - "установление",
т.е. указывает на труд людей, их учреждение,
операционность; по-немецки: die Menge - "куча", "груда",
"толпа", "сброд" - т.е. нет идеи единства, целого, как пофранцузски
ensemble, а подчеркнута дискретность, квантованность
составляющих частиц, недаром Menge сопряжено с
mang - ср. англ. among - значит "между", т.е. промежуток,
пустоту (между двумя стенами), зазор; также и Mangel - недостаток,
близкое к Not - нужда, необходимость, "нетость".
А танец есть начертание национальной модели пространства.
В тактике тевтонской - клин = нос "свиньи", а в тактике
русской "мешок", "котел", т.е. обволочь со сторонок: они,
родимые, и спасают страну родную. И физиогномически:
германский нос остер вперед, выпирает в Streben dahin!
Dahin!, а русский нос часто кур-нос, короток-плосок, зато в
стороны подался, их уважил. А склад антропоса - это письмена,
живые скрижали национального Космоса: тут вся плоть
о присущем ей Логосе много-глаголет, незаменимом и неповторимо
ценном тембре в оркестре человечества, исполняющем
симфонию истории.

Стены сакраментальны для германского Haus'a. Русские ж
интимные точки в Пространстве и Времени: Берег, Порог и
,о КанунКант
И. Критика чистого разума. Пер. Н. Лосского. -
Пг.. 1915. - С. 50.
ЯЗЫК КАК ГОЛОС НАЦИОНАЛЬНОЙ
ПРИРОДЫ
Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик -
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык...
Ф.И. Тютчев
Как читатель мог уже давно заметить, в анализах
стихотворений я постоянно применял звукосмысловой
метод, т.е. в звуках (а не только в словах) усматривал
определенные смыслы и толковал их слоги - эти сложения
звуков, телосложения слов - как сочетания
первоэлементов природы: четырех стихий. Теперь пора
раскрыть свои карты: обосновать и явить этот метод в
его внутренней связи и полноте различий.
Звукопись в поэзии - дело известное и давно понимается
как смысловыразительное средство. Трудное
дело выражается трудными звуками - как еще Радищев
отметил "в негладкости стиха":
"Во свет рабства тьму претвори" из своей оды
"Вольность" "изобразительное выражение трудности
самого действия..."^
Но это - смыслонасыщенность уже второго уровня:
умственной идее подбирается аналогичная ей звучность.
Ну, а сами-то звуки языка - так уж и бессмысленны
совсем? И нельзя ли порыться-подыскать их собственную,
более низовую осмысленность?
Что есть, собственно, смысл? Это - связь с иным.
С чем же связь у звуков языка? А с национальной
природой, что образует пространство естественной акустики,
которая в горах иная, чем в лесах или в степи.
И как тела людей разных рас и народов адекватны
местной природе, как этнос - по Космосу, - так ли
уж алогично предположить, что и звуки, которые об'
Цит. по кн.: Благой Д.Д. История русской литературы
XVIII в. - М., 1951. - С. 560.
разуют плоть-тело языка, в резонансе находятся со
складом национальной природы? Язык ведь есть ее
tuba minim, "труба дивная", и если поэзия есть "богов
орган живой", то не пуще ли еще и язык есть "орган
живой" Природины данной, ей в адекват и в аккурат?
Так что перевод с языка на язык - это с Космоса на
Космос.
Во рту совершается таинство перетекания Космоса
в Логос, материи - в дух: язык еще вещественен (звуки),
но уже и спиритуален (смыслы). В фонетике каждого
языка имеем портативный Космос
в миниатюре: именно - переносимый, так что можно и
не ездить в чужую страну ("ума искать и ездить так
далеко!"), чтобы постичь ее менталитет, а надо вслушиваться
в язык...
Итак, натурфилософия языка, естествознание Логоса
- вот какой опыт будет проделываться на последующих
страницах. И он вполне отвечает потребности
нашего века во взаимопроникновении гуманитарных и
естественных наук, во взаимопросвечивании и познании
одного через другое. Но для того нужно пробить
изоляцию и привычку рассматривать гуманитарные явления
лишь в своей компании и на языке общественных
наук, а явления природы - на языке естествознания
и математики. Отчасти уж совершается этот пробой
в семиотике и структурализме: системный анализ и точные
математические методы применяются в исследовании
языка, литературы и искусства. Но то подход из
Логоса и идеалий, сверху (или изнутри), мы же предлагаем
теперь копнуть пониже и зайти из Космоса и
Матери(и), явить некую физику поэзии.

Но для исследования такого рода нужна общая платформа
и метаязык, на котором бы и физические, и
поэтические явления могли встречаться и выражаться
и узнавать друг во друге родное. Таким мце видится
древний натурфилософский язык четырех стихий: отнесение
всех явлений бытия в группы: "земля", "вода",
"воздух", "огонь". Это ведь не просто материи, это и -
символы: и поэтические образы в каждом произведении
можно распределить и классифицировать по этим
четырем стихиям, и естествознание свои явления издавна
постигало как сочетания этих четырех элементов.
Четыре стихии - это своеобразные матки-матрицы
всего в бытии. Они и основные элементы самого вещества
бытия, и к тому же слышатся как основные
термины метаязыка, которым можно все обозначать,
зацеплять из бытия в сознание и сообщаться людям и
понимать друг друга на уровне сознания.
Давно уже, и в двадцатом веке особенно, бьются
люди над тем, чтобы создать поверх естественных национальных
языков, слишком обремененных п(л)отной,
тяжкой вещественностью, метаязык, которым бы обозначать
всеединое, главное, общее, пребывающее. И вот
изобретают язык условно-договорных знаков: А, В, С...
Но они даже не символы. От них нет перехода к реалиям,
к вещественности, от Логоса - к Космосу (да нет
в них перехода и от нашего Гносиса к самому Логосу,
имеющему бытийственно-коренное существование).
Язык же первоэлементов, чья морфология: "земля",
"вода", "воздух", "огонь", а Эрос, т.е. движение, связь
(Любовь и Вражда Эмпедокловы, притяжение и отгалкиванье
современно-научные) = синтаксис, - этот метаязык
нечего выдумывать: он есть и незыблемо пребывает
в смене времен, в прибое племен и языков.
Его термины внятны и эллинским натурфилософам, которые
называли их "четырьмя стихиями", и индийским
упанишадам, где они выступают как "махабхута" - великие
элементы (правда, здесь пять: еще "эфир" -
"акаша", а в разных системах больше еще). Но и современное
научное сознание не будет от них открещиваться.
Ведь что такое четыре агрегатные состояния
вещества, как не земля (= твердое), вода (= жидкое),
воздух (= газообразное), огонь (== плазма)? Значит, материя,
всяческая предметность мира укладывается в
них, они ее зачерпывают.
Но они расширимы и в духовную сторону: языки
обиходный и поэтический непрерывно производят это
зацепление духа баграми метафор и вся художественная
образность мира распределима в семейства по
гнездам четырех стихий. Но и дальше в зону духовного
с ними можно углубиться. Например, аристотелевские
четыре причины (категории уже чисто духовного порядка)
допускают приуроченье к стихиям, и вероятное
распределение может выглядеть так: земля - материальная
причина, огонь - деятельная причина. Это кажется
безусловным. Вода - целевая причина, энтелехия
(ибо предполагает течение, откуда и куда); воздуху
остается формальная причина (духовны, невещественны
эйдосы, идеи, хоть и световы они, огненны...). Таким
образом, кроме физики, в них обозначается и метафизика,
способность выражать идеальное. В этой универсальности
большое преимущество этого метаязыка перед
всяким возможным условно-договорным (система
R, элемент q и т.д.). В нем всегда опущен корень в
безусловное (материальное ли, духовное ли...).
И еще: радостна его демократичность, понятность
даже ребенку, который может опереться на вещественный
уровень и понимать на нем, о чем идет речь,
позволяя в то же время отвлеченным умам воспарять
по стихиям в эмпиреи духа и мыслить под ними его
реалии. И поскольку никто не отлучен от этого метаязыка,
по его каналам может и наше сознание подключаться
к любому явлению и тексту и, его читая,
как бы сотрудничать в представлении разных вещей и
толковании их значений посредством некоторого совоображения.