Жанр: История
Национальные образы мира (Космо-Психо-Логос)
...,
в насилии и нажиме - тогда как в средиземноморских
субтропиках солнце, в общем, ходит само
собой, ровность тепла обеспечивая; севернее же
все больший удельный вес обретают календарные празднества,
разделенные по временам года: встреча зимы
(елки), проводы (масленица), встреча весны, проводы
лета и т.д.
Недаром в эллинском летосчислении не важна такая
единица, как год, - она аморфна и пропадает (севернее
она подчеркнута: попробуй ее не заметь - когда
нос защиплет стужею), а здесь - счет вели по олимпиадам
(т.е. по четверолетиям).
Календарь - идея материковая, когда ритм
земли прямо по светилам надо сверять, землю со светом,
- и недаром он развивался, с одной стороны, в
земельно-ирригационных космосах Египта и Вавилонии,
а с другой - в горно-земельном, суровом Риме и Италии
(календари юлианский, григорианский).
Шахматы - игра, индийский Космос в себя
вобравшая. Это мировоззрение бесчисленного множества
сочетаний, множества рождений, что проходит одна
душа. Индийские Упанишады, философии, толкования
- это перебор разных сочетаний: стихий, способностей,
которыми может быть достигнуто соединение
с Брахманом и озарение и прекращение кармы. Причем
пешка-шудра, пройдя до конца свой путь, исполнив
дхарму, может появиться в новом рождении как кшатрийка-королева,
на новом уровне способностей и с новой
дхармой. И как множество величайших богов: Брама,
Индра, Шива, Вишну, асуры, боги, ракшасы, разные
миры и сочетания здесь, - так и в игре бесчисленное
множество комбинаций и главенств.
Это пристрастие к чуду перерождения на новом
уровне выражено в легенде о том, как принц за изобретение
шахмат предложил мудрецу награду, какую
пожелает, и тот попросил дать ему столько зерна,
сколько соберется, если на каждую последующую из
64 клеток шахматной доски положить вдвое больше,
чем на предыдущую. В итоге вышло два зерна в шестьдесят
третьей степени, что может быть равно количеству
зерна на всей Земле. Это чудо геометрической
прогрессии (прогрессия - тоже поступательность,
шаги перевоплощений на новом уровне) - то
же, что накопление, с одной стороны, заслуги, а с
другой - кармы.
И читая описания сражений между панданами и кауравами
в "Махабхарате" - например, вот этот бой;
"Стрелою с широким и острым концом Дурйодхана
поразил насмерть возничего Юдшихтхиры, Юдшихтхира
же убил одного за другим четырех коней, запряженных
в колесницу Дурйодхана. Перейдя на другую
колесницу, сын Дхитараштры продолжал сражаться, и
стрелы его (уже множество, как пешек, а не как одна
стрела с широким и острым концом, что, наверное, как
"офицер" по силе на шахматной доске. - Г.Г.) вонзались
в грудь и в плечи Юдшихтхиры, и кровь забурлила
из многочисленных ран на теле витязя, как горные водопады.
Но не склонился старший из Пандавов под
жестокими ударами, стойкий в бою, и, собрав все силы,
послал на врага стрелу с острым и твердым, как
алмаз, наконечником. Та стрела тяжко поразила Дурйодхану
и, пройдя сквозь его тело, глубоко вонзилась
в землю. Тогда Дурйодхана, полный ярости, поднял
свою огромную палицу и хотел метнуть ее в Юдшихтхиру,
дабы покончить одним ударом с враждой и войной
(как шах! как вилка! - Г.Г.), но раньше, чем он
успел это сделать, дротик Юдшихтхиры пронзил его
грудь" ^ и т.д., - я узнал во всех этих комбинациях
орудий ударов - равноценные сочетания, как в шахматах,
Слон имеет столько же силы, как три пешки,
ладья - как два коня, ферзь - как ладья и два слона
(= ладья и два коня = ладья и слон и конь = слон +
+ 8 пешек и т.д.). Так и здесь: один герой поражает
возничего другого героя, а тот берет у него четырех
коней, что равноценно; кровь одного бурлит, как горные
водопады, а у другого страдание выражено переводом
на другое, но равноценное сочетание стихий:
сквозь тело - в землю. Перебирать дальше не буду -
см. выделения в цитате.
И таким-то образом - по шахматному принципу -
и можно было нанизать в эпос "Махабхараты" описа^
Махабхарата / Литературное изложение Э.Н. Темкина и
В.Г. Эрмана. - М.: Изд-во восточной литературы, 1963. - С.
119.
ния тысяч боев на сотни тысяч стихов, и все время не
повторяясь, а разнообразя сочетания - так что не наскучивая.
6.11.1968
ЗЕМЛЕДЕЛИЕ - КАК МИРОПОНИМАНИЕ
Сама эта идея - грандиозное метафизическое сцепление.
Земля - это мать, та, которой свойственно родить,
порождать, давать прибыток бытию через Эрос
и естественное рождение, через самую жизнь. Труд -
это искусство, прибавление к бытию через творение.
А творение в отношении природы и ее способа - рождения,
выступает не как жизнь, а как смерть: срубается
дерево, чтоб построить дом. В отношении ж к бытию
(а не к природе) созданное трудом выступает уже как
воскресение: то, что носилось в рассеянном бытии в
потенциях, прототипах, прообразах, идеях, сначала воплотилось
на жизнь в природе, потом подверглось убиению
трудом и цивилизацией - и на этом уровне стало
сырьем, полуфабрикатом, пассивной глиной, которой
ум через человека и его деяния форму придает, по
замыслу и идее.
Итак, дело - антоним родам. Земле же присущи -
роды. Так что соединение "земли" и "дела" есть насильственное
супружество, кесарево сечение - железом
плуговым.
Но поскольку Земля - не самоцель, а лишь частица
в бытии, то насилие над нею через людей и цивилизацию,
изменение ее естественной непотревоженной
жизни вполне может быть допустимо и даже оправдано
и необходимо: в высших видах Бытия и с точки зрения
последнего может быть важнее, чтоб прокормился и
уцелел паучок-человечек, нежели остались в Англии,
например, леса и луга, эти естественные покровы Земли
- пусть ее шкура будет содрана. Однако ж и интерес
Земли может быть бытию равномерно дорог,
смотря где, - и оттого разное отношение к земледелию
в разных народах и законы об этом.
Например, в Индии земледелие - дело грешное:
брамин никогда им не должен заниматься, а разве
что вайшья и шудра. Ибо это есть вспарывание чрева
Земли, вторжение с людским эгоизмом в естественный
правопорядок природы. И одно дело - распахать
степь, равнину, долину где-нибудь в умеренном
климате, где трава лишь по пояс, не выше, и
человек один - высшая мера вещей и существ и
может иметь свое суждение, свой интерес и свою
ценность осознать как более центральную бытию,
чем существование кузнечиков, травок и цветов, которых
он лишит жизни, вспахав и засеяв поле. Но
когда кругом джунгли, лианы, заросли, где цари -
слоны, тигры, обезьяны, змеи - такое кишение существ,
каждое из которых и сильнее и снабжено отстоять
себя от человека, - значит, это недаром, значит,
природа заинтересована в их бытии и своими
стихиями и законом (богами, асурами, ракшасами индуизма)
их крепит против человека. Ведь здесь, чтоб
возделывать землю, надо джунгли сжечь, животных
уничтожить. А ведь эти же джунгли и человека кормят:
одежда, жилье, пища как плоды - все самой
природой здесь в изобилии человеку доставляется,
ну - сколько положено, не больше; оттого, если
плодится население больше меры, - его вина, ему и
расплачиваться. Человек здесь не имеет права задрать
голову и почувствовать и заявить, что он выше
всего, что он - "мера вещей", что он - "цель природы"
и что "все - для человека, все на благо человека".
Гуманизм здесь неестествен, ибо к человеку
столько же сострадания, сколько и к слону, и к корове,
и к обезьяне - к ним, священным животным,
даже больше. И человек знает свой шесток в разумном
правопорядке природы и будет умирать с голоду,
но корову не зарежет.
И недаром - при малом земледелии, труде и искусстве
- здесь, в Индии, дарами природы существует
гораздо больше людей, нежели в Европе, где человеку
все дозволено и где он прокармливать себя в поте
лица своего должен.
И усилия Логоса в индийском Космосе направлены
не на преобразование природы во имя человека, а на
уяснение человеком своей дхармы, своего пути в неизменном
бытии - как частной улочки в его городе: чтоб
город существовал и подтверждался. Не мир - пассивная
глина и материал для духа человека, но сам человек,
его существование - есть материя, в которой облекается
Брахман (как вселенский дух), и жизнью своей человек
должен над собой (а не над природой) работать, себя,
а не землю возделывать. Оттого - Веды, обряды,
йога, буддизм - столько инструментов для обработки
человеком самого себя, своей души и дыхания: чтоб
львиная доля энергии и времени его существования на
это уходила, - и так мало здесь было орудий труда и
индустриальной прыткости, которые суть экстравертность,
направленность человека вовне себя как в "не я",
империализм, видение в глазу природы сучка-задоринки
и не видение в себе, в своем существе - бревна, так что
усилие идет на усовершенствование природы, материи и
богатства, а не на самоусовершенствование и культивирование
божества в своем бытии.
В журнале "За рубежом" за 1968 г., № 6, на с.
13, в статье "В Южно-Африканском Союзе" помещены
два снимка, которые дают воочию узреть, что такое
туземцы и чужеземцы в Космосе тропиков. На одном -
лица белых фермеров на аукционе. На другом - жители
одного из бантустанов у знахаря.
Существа, необходимые местному Космосу, - мягки,
не напряжены, непритязательны (как одеты! - почти
раздеты), смотрят друг на друга, внутрь своего круга,
между собой умиротворенно замкнут их взгляд.
А вот волкодавы, хищники, нацеленные, подстерегающие
взглядом из засады шляп (те же - гололобые, себя
предоставляющие), все направленные экстравертно
на цель, вне себя; они - на пределе активности: схватить,
урвать, преобразовать, усовершенствовать (что
значит для них - привести в соответствие со своей человечьей
мерой); собранные (как руки - в позе наполеоновского
империализма! - а у тех руки висят или полусогнуты)
и не способные совершенно на себя оборотиться и
увидеть свое уродство: у одного рот хищно-рыбий, книзу
углы - притяжение земли и воды, низа мира; у другого
торчат колющие пики усов; тогда как у тех рот в полуулыбке,
углы кверху, к небу, как у месяца. Носы = кили,
плуги, взрезывающие пространство: для устремления
пробивания клювы. А у тех - округлость, приплюснутость,
самозакругленность, на себя обороченность, самодостаточность
- очертания как у округлого плода с
тропического дерева. У этих же черты - угловаты, резки,
квадратны, как у форм машин и механизмов: плоскости,
углы, рычаги рук, резцы носов. И проступает специализация,
односторонность, обрезанность человека, сняты
в полтела, ибо только мозг и руки в них важны; те же
всею фигурою прекрасны, как серны, антилопы гибкие.
А эти - крабы, танки панцирные. Недаром у Лоуренса в
книге "Любовник лэди Чаттерлей" люди породы индустриальных
дельцов сравниваются с раками, крабами, омарами^;
то же и у Драйзера в "Финансисте" - спрут, словом,
земноводные, что соответствует и моему образу
выше: "рот хищно-рыбий". Фермеры сидят как крабы с
клешнями сведенных рук, под панцирями шляп и пиджаков
и с глазастыми панцирными выпуклостями очков.
Здесь эти люди - в инокосмосье - уродливы. Они
же у себя в Англии или Германии - прекрасны, ибо
соответствуют Космосу, где активность и предприимчивость
изыскуются от человека самим бытием.
В умеренном поясе у оседлого населения земледелие
- основа нравственного здоровья народов (ср.
Маркс об этом - и Лев Толстой). Отчего? Да оттого,
что здесь человеку нужно воздвигать зону жизни на
земле - до своего уровня и выше: через насаждение
злаков, конопли, садов, строительство домов, городов,
небоскребов - чтоб выровнять слой жизни с горами
тропиков и севера, с эвкалиптами, секвойями (посредством
небоскребов), со слонами и китами (посредством
танков и подводных лодок), с птицами - посредством
самолетов.
Труд здесь красит человека, тогда как в Индии -
лишь частично, а то и уродует. Тут надо вдуматься в
изобильно наличное - в этом подвиг, от человека
ожидающийся: не мешать собою, своим тупым движением,
а вслушиваться, - тогда как в средней полосе
человек призван к дерзанию, выйти за пределы
себя "на труд, на подвиг и на смерть": на Арктику
походом, на мерзлоту, на великие стройки, ударные
стройки и т.д.
Из человека в английском Космосе угля и тумана выводится
новая порода людей (вообще идея выведения новых пород существ
созданием искусственных условий - англосаксонская,
ср. Свифт: "лилипуты", "йэху", "гуингмы"; Дарвин - теории
естественного и искусственного отбора: Уэллс - "морлоки" и
"элои". люди будущего). Сэр Клиффорд "становился почти целиком
существом с твердой деятельной скорлупой (efficient
shell) снаружи (of on exterior - букв. - со стороны внешнего
мира) и с мягкой внутренностью (pulpy interior - внутренность
- как чувствительная пульпа, осязание) - одним из
удивительных крабов и омаров (crabs and lobsters) современного
индустриального и финансового мира беспозвоночных
(invertebrates) ракообразного типа с оболочками из стали, подобно
машинам, и внутренними телами из мягкой пульпы" D.H.
Lawrence Lady Chatterley's lover. Privately printed / 1930, p. 129.
То есть в средней полосе и к северу Земли человек
призван к восполнению недостатка жизни - как посланец
юга, теплокровное животное, солнце в сердце,
в себе несущее - чтоб льды растапливало. На юге от
человека изыскуется самоохлаждение - с помощью
омовения (вода), дыхания (йога, прана), созерцания света
(буддхи). На севере же человеку пристало разогревание
с помощью энергетики: угля, нефти = извлечения
земного огня, света-электричества; с помощью горячительных
напитков и страстей - распалялись интересы,
цели и эгоизмы, чтоб подвигать человека на дело вовне
себя, чтоб выходил из себя (отсюда апология "погони
за счастьем": Гельвеций, Стендаль - и за "успехом":
Америка), зацеплять его, и изнутри наизнанку чтоб выворачивался,
распластывался, распоясывался. А на юге
нужно умерение, сдержанность, отрешение, йога самообуздания,
жертвы Брахмы, Пуруши или Христа за людей.
Обеспечив себя этим образом заранее "искупленного
греха", порешило человечество двинуться на север
и строить цивилизацию в средней полосе мира (в Европе,
Америке) и там предаваться оргиям целеустремленной
эгоистической активности: промышленности,
практике, войнам, грызне - сплошной экстравертности,
преобразованию среды и условий для улучшения
человеческой натуры. И христианство и всякого рода
морализм был нахлобучен сдерживающей смирительной
рубашкой - как церковь и храм: и заведен ритм
недели (= недеяния) - чтоб чтили субботу и воскресенье,
то есть хоть как-то ограничивали бы прожорливую
деятельность праздниками - святою праздностью -
и продевались бы созерцанию, теории, а не практике -
трудом (как и Бог сам на день седьмый творения - вот
вам пример).
Вот почему христианское миссионерство у первобытных
народов в тропиках: в Африке, деже в Индии -
излишне: не туда суется, там оно не нужно, ибо не их
учить удержанию от излишне распоясавшейся активности
"я".
Цивилизация - практика, тогда как теория (от греч.
"теорео" - созерцаю, умозрю) расцветает в промежутке
между избытком природы и избытком цивилизации:
в субтропиках Индии, в Элладе, в Европе в сравнении
с Америкой и т.д.
Земледелие - согбение, поклон, поза молитвы, преклонение
вертикали человеческой гордыни: задранный
нос опущен книзу и замкнута фигура в полукруг, в
колесо: не грудь колесом, а спина - горбом. Грудь
колесом нужна - для рассекания воздуха: как у жеребца,
и зоб у птиц - для продвижения вперед и
выше (так и самолету, чтоб воздушные потоки его подняли
над землей, надо приспустить крыло - задрать
грудь для обтекания).
При земледелии взгляд уставлен вниз, на борозду,
в землю, в прах, откуда я и куда возвращуся. Это -
школа смирения, т.е. бытия с миром в душе.
В то же время - это почерпание (через взгляд) силы
от Земли (как Антей); торфа, угля поддать горючему
взгляду, что Землю светом ума, плана и замысла своего
пронзает в совокуплении, чем и является возделывание
земли, ее вспашка, сеяние и жатва - а именно: соитием
цивилизации (искусства) с природой (естеством); здесь
они смыкаются - в сельском хозяйстве, в агрикультуре.
Сельское хозяйство! На землю осел, сел - и съел
(въелся, зарылся лицом, пастью, горстями, руками-плугами
загребущими - замкнулся - хозяин!).
А в Индии, если сел - так в позу лотоса (основная
поза - асана созерцания) садись устойчиво: плоскость
зада и скрещенных бедер к плоскости земли, что значит
оттолкновение на невоздушной подушке (земледелец
же мало того, что стоит цепкими ногами с когтями
пальцев, но еще и острием сохи-плуга вонзается), отказ
от земли, а может, напротив: срастание с нею, слепление,
склеивание, как двух пластинок, перенятие ее
силы, оттягивание ее на себя - через наибольшую
плоскость соприкосновения, чтобы в меня сила земли
перелилась, и тогда я уподобляюсь ее растению, собой
ее продолжаю, силу жизненную постигаю, ибо ее имитирую:
прорастание - и сам раскрываюсь навстречу
пространству и верху - как цветок.
В земледелии ж человек от верха мира и пространства
отвернут, изогнут колесом - в пружину
себя собрал, чтоб силу, из земли в меня через рост
мой по ногам некогда перетекшую, передом - руками
- в нее же вонзить. Здесь площадь соприкосновения
уменьшается: ибо от меня, малого, надо на
Землю, большую, обратно воздействовать, так что колющим,
враждебным острием ногтя, руки, сохи, плуга,
лопаты, мотыги - а не мирной, доверчивой плоскостью
зада и бедер - к земле обращен человек.
То есть земледелие - четвереньки; ну да, человек
здесь вновь четвероногое: на двух ногах стоит, а руками
к земле, их продолжив сохой, плугом, опять
возвращается, припадает.
Так что земледелец не так уж мирен: он непрерывный
Земли насильник и изувер. Горожанин уж забирает
выше - воздух травит: промышленник - глубже:
недра шахтами бурит. Однако земледелец, как существо
переднего края меж цивилизацией и природой, эта
крайняя плоть человечества - бытию посвящена и им
освящена, ибо прямо желание Земли чувствует, на него
настроен и волю бытия исполняет, так что где не надо
самой Земле дополнить Эрос неба, дождя и растительных
корней осязанием, ощупываньем, чесоткой земледелия
- там оно и не пойдет, как оно с трудом идет
в лесных, сероземных почвах или на севере - где
космос мерзлотой в поры Земли вонзился: и зато как
успешно в долине Нила, где поверхность Земли совершенно
гола и ничем ее Космос не щекочет, не балует -
тут и насели муравьи-людишки, и давай здесь ирригацию,
пирамиды, плотины возводить. В Сахаре-пустыне
Земля удовлетворена прямым вонзанием жгучих лучей
солнца, и более, значит, ей ничего не надо. На севере
жало бытия Землю мерзлотой и льдами насквозь прохватило
и глубже. Недаром там мужик - Дед-Мороз
повелевает - Красный нос! (субститут - заместитель
фаллоса) и глядит:
И нет ли где трещины-щели,
И нет ли где голой земли...
(Некрасов)
т.е. - хорошо ли ее задраил? - и
Тепло ли тебе, молодица?
(== Земля. - Г.Г.)
Ибо при замерзании то же ощущение блаженства,
растворения, умиротворения и истаивания, вознесения в
бытие, сладкого слияния со всеединым, что и в тропически-индийской
нирване: так прибирает Бытие душу раба
своего, снеговым саваном прибранную, принаряженную:
В самом чистом, в самом нежном саване
Сладко ли спать тебе, матрос?
(Блок)
9.11.68 г.
НАЦИОНАЛЬНЫЙ ЗОДИАК:
ЖИВОТНЫЕ - МОДЕЛИ МИРА
27.Х11.87 г. Ведущий. Имеет смысл присовокупить
сюда мои размышления над тем, какую богатую
символику таят в себе образы различных животных,
отчего и почитаются они за священные (тотемы!):
ведь в них представляется целый Космос. Толкования
эти я проделывал в ходе анализа литературных произведений:
русского поэта Тютчева, эстонского прозаика
Таммсааре и киргизского писателя Чингиза Айтматова.
Лебедь и Орел
(Натурфилософский романс на стихотворение
Ф.И. Тютчева "Лебедь")
Пускай орел за облаками
Встречает молнии полет
И неподвижными очами
В себя впивает солнца свет.
Но нет завиднее удела,
О лебедь чистый, твоего -
И чистой, как ты сам, одело
Тебя стихией божество.
Она, между двойною бездной,
Лелеет твой всезрящий сон -
И полной славой тверди звездной
Ты отовсюду окружен.
Впервые у Тютчева появилось тело, существо животное
- но какое! Лебедь - птица света. И она, "лебедь
белая", - начало женское: связана с водой - "плывет".
Лебедь - русское космическое священное животное,
чья плоть (земля) соткана из света, воздуха и воды.
Однако "да" в логике русской мысли не может быть
сказано, не оттолкнувшись через некое "нет". Для жертвоприношения
"нет"-у, для "сведения на нет" здесь взят
Орел - птица чужеродного Космоса. За что же он отвергается
как не свой, не родной? Орел - темен, плотен,
земен, есть летучий камень и, хотя прямо в свет
солнца взирает, но "очами неподвижными", зеркальными...
Впивает свет, но не светлеет сам. В Орле мир явлен
своими твердыми конечностями в стихиях: огнем и землей
("огнем и мечом" - почти). Лебедь же -всеобщая
размытость, воплощенная переходность, отсыл каждой
стихии от себя в другую: "нет, не я здесь, - словно говорит
земля, - а воздух и свет". "Нет, не я здесь, -
словно говорит воздух, - но вода, свет, земля". И т.д.
Это - "божественная стыдливость" (а "божественная
стыдливость страданья" у Тютчева - категория русского
мира), - и недаром русская красавица - "лебедь белая"
- очи долу потупя держит, стесняясь своей красоты
и светоносности, ее прикрывая.
Но птица эта столь универсальная, что даже двуполая:
можно сказать и в мужском, и в женском роде:
"лебедь чистый" (у Тютчева), "лебедь белая" - в народной
поэзии. Даже пол здесь размыт: не поймешь -
мужик или баба.
В отличие от Орла, который не отражает свет тёмной
плотию своей, лебедь сам есть сгусток света, отвердение
света в чистом пространстве, сам светоносен.
Вот идеальный русский Космос! - недаром его поэт
создает "из пламя и света рожденное слово" (Лермонтов).
Вот идеальная плоть по-русски: кристалл, чистая
прозрачность (опять от "зрак": "прозрачность" есть
свойство протяженных тел с точки "зрения" света).
И свет здесь не вещественный (огонь, "молния",
"солнце" - то, что зрит Орел), но чистый: "чистая
стихия", и скорее свет звездный за него представительствует,
чем солнце.
Орел - односторонен: лишь "за облаками". Лебедь
же - "между двойною бездной": как двойное бытие
рассеченных туманом гор (в стихотворении Тютчева
"Утро в горах"), "на пороге как бы двойного бытия" -
занимает русскую точку в пространстве. И его естественное
законное дело - "всезрящий сон". Это птица -
провидица, чей, верно, глас - "пророчески-прощальный".
Орел - птица божьего гнева: перунов, грома и молнии.
Лебедь - птица милости. И звучность имени "Лебедь"
- насквозь родная: мягкие согласные, связанные
через "е" - горизонтально-долевое вытягиванье миниатюрного
космоса рта при слегка сплюснутом, нахлобученном
нёбе.
К.В. Пигарев в примечании к стихотворению сообщает:
"Как указывал Ю.Н. Тынянов, "сопоставление
(символическое) орла с лебедем было излюбленным в
европейской поэзии, причем в этом символическом состязании
побеждал орел. У Тютчева победа за лебедем...
" Действительно, в стихах В. Гюго, Ламартина, А.
Шлегеля, Цедлица орел являлся символом борьбы и
мятежности, а лебедь - покоя и созерцательности"^.
Конь морской
(Натурфилософский романс на стихотворение
Ф.И. Тютчева)
О рьяный конь, о конь морской,
С бледно-зеленой гривой,
То смирный, ласково-ручной,
То бешено-игривый!
Ты буйным вихрем вскормлен был
В широком Божьем поле;
Тебя он прядать научил,
Играть, скакать по воле!
Люблю тебя, когда стремглав,
В своей надменной силе,
Густую гриву растрепав
И весь в пару и в мыле,
К брегам направив буйный бег,
С веселым ржаньем мчишься,
Копыта кинешь в звонкий брег
И - в брызги разлетишься!..
Перед нами водяное божество, русский кентавр. Из
чего составлен? Греческие водяные божества: нереиды,
Протей, дельфины, тритоны - выплывают из глуби,
более связаны с толщей, с телом воды. Русский же
поэт видит на море коня - того, кто еле касается
низа, а летит как птица - воздушен - то есть Парус!
Недаром он - сын вихря, ветра: "Ты буйным вихрем
вскормлен был // В широком Божьем поле". Море освоено
- через поле: ширь, степь - как равнина русская^.
^Ф.И. Тютчев. Лирика. - Наука, М.: 1965. Т. 1. -
С. 344.
f)
Горьковский Буревестник потому так привился, что реализует
тот же образный архетип, что у Тютчева и Лермонтова
("Парус"). Море - "седая равнина" (убеленное по-русски). На
нем - Ветер. Буревестник - "между тучами и морем", как и
Лебедь и челн - "между двойною бездной". Он сам - световая
птица черного солнца - "черной молнии подобный".
А мышление о море степью и у Горького есть: "Буря
на море и гроза в степи - я не знаю более грандиозных
явлений природы"..
И движение на нем - далевое, горизонтальное (эллинские
ж - из глуби приходят и вглубь уходят: вертикален
их вектор). Тело в коне - водяное ( "с бледно-зеленой
гривой"), но душа - ветровая. Воздух и
морская вода здесь - варианты основного противоположения:
свет (небо) - земля, как родителей всего.
Нрав Коня морского - "то-то": не однородно-стабильный:
То смирный стоишь под стрелами врагов,
То мчишься по бранному полю...
(Таков и Илья Муромец: то сиднем сидит 33 года,
то богатырем гуляет). Нет устойчивого положения, самостояния,
а разнесен на крайности - на пороговые
состояния. И его "я" - нет в точке, в данный момент:
оно - "пророчески-прощальное"; то ли память о прежнем
"то", то ли ожидание будущего "то". Это "я" по
природе своей - отсыльное: не самодовлеющий сгусток,
а распыленность.
И эта истина состава его существа сказывается в
том, что его смерть есть распыление, рассеяние: "в
брызги разлетится". Бог его вихрем создавал - и теперь
вновь из него вихрь выходит ("брызги" - водяная
пыль). Природа себе же на игру создает прекрасные
существа - и губит их, себя же украшая. Потому такая
смерть - совсем не смерть и не ужасна, а есть творческий
акт, рождение красоты, явление пышного цвета:
Люблю я пышное природы увяданье...
И русский поэт когда любит Коня? Когда он стремглав
мчится навстречу погибели. Для того так живо
описана плоть и одеяние Коня морского - чтобы
явить, разодеть его в великолепное
...Закладка в соц.сетях
