Жанр: История
Национальные образы мира (Космо-Психо-Логос)
... убранство для "священной
жертвы": так и Поэт - у Пушкина, призванный
к священной жертве, радостно стремится навстречу
бездне, где высшая вспышка, и чудный рассвет.
Само создание русским мифотворцем именно Коня
морского - многоглаголюще. Медный всадник и водяная
стихия мирового потопа - опять сопряжение коня
с водой. Всадник же - вихрь. Петр - "божья гроза",
"движенья быстры"...
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
Копыта кинешь в звонкий брег
И - в брызги разлетишься!
И сюжет "Медного всадника" - это восстание стихии
Воды, праматери всего, - на затвердевшего = возомнившего
быть самостью - Коня, казнение чадаСвинья
и Овца
Совершая свое "Интеллектуальное путешествие в
эстонский космос" в декабре 1976 года (по ходу
чтения романа А. Таммсааре "Варгамяэ"), я дивовался
новой для меня в этом мире иерархии животных. Кабан
и свинья тут - основные тотемные животные и
материал для сравнений с человеком. "Труднее всего
Юссю приходилось с ложками. Никак не удавалось
вырезать их похожими на нижнюю челюсть свиньи,
как хотелось хозяину. А ложка непременно должна
быть вроде свиной челюсти, это Варгамяэ Андрее
знает твердо"^.
Тогда в процессе еды я - как кабан: обретаю его
силу и упорство, квадратная челюстная хватка на меня
переходит в ходе литургии еды с этой "лжицы" -
челюсти свиной.
"Свиньи уже на дороге, на выгоне им нечем поживиться.
Брюха у них пусты, свисают, как кузнечные
мехи. Завидев хозяйку, они подымают жалобный визг,
будто они вовсе не свиньи, а заколдованные дети. И
хозяйка разговаривает с ними, как с детьми, ведь у
ней еще нет своих" (с. 62).
Как розна шкала ценностей! Свинья - это грязно"трефное"
животное в космосе семитски-исламском,
презрительное - в среднеевропейском (уравнение: "ты -
свинья" звучит оскорбительно в германстве и росссийстве),
для прибалта-северянина положительное сущест^Таммсааре
А. Варгамяэ. - Таллинн, Ээсти раамат,
1975. - С. 78.
во, с кем безобидно можно сравнивать и человека и
деток любимых...
И в пословицах эстонских: "Свинья сказала: "Коли
у меня есть клочок голой земли с мою шкуру, то я
прокормлю себя и своих поросят "". Свинья - образец
матери и мера поведения - дама, "приятная во всех
отношениях", в Космосе народа земледельца. В пословице
этой приведены друг ко другу свинья и земля =
домашнее скотоводство и земледелие: свинья глядится
в землю, земля - в шкуру свиньи, как в зеркало.
Антиподна Свинье - Овца. Овца для народа земледела
и помора - таинственное, как бы чужекосмосное
тут животное, в отличие от свиньи, которая свойска
и понятна. "Ужаснее всего было (на восприятие
детей Варгамяэ. - Г.Г.), когда закалывали именно овец, -
все происходило так таинственно и тихо. К тому же
овца как бы святая тварь. Никто никогда не вгонял в
нее беса (имеется в виду евангельская притча о том,
как бесов вогнали в стадо свиней и они бросились с
крутизны в озеро. - Лк. 8. 32-37, - притча, которую
Достоевский взял в качестве эпиграфа к роману "Бесы".
- Г.Г.), про нее даже пели, глядя в молитвенник
(опять же в библейской символике Агнец-ягненок -
сравнивается с "сыном Божиим". - Г.Г). Старый хозяин
Эммасоо, большой мастер оскоплять животных
(он не оскоплял только жеребцов), никогда не прикасался
ножом к барану, не обнажив головы, голой как
яйцо.
Другое дело - свиньи. Они визжат, и когда их
оскопляют, и когда их режут или вдевают им в нос
кольцо, и от этого визга детям как бы полегче на
душе" (с. 274).
И в кухне эстонской меня поразило смешение того,
что не смешиваемо в России иль в Средней Азии: яблочное
желе (компот), а в нем остров (как бы Сааремаа)
сливок. То есть, корова - с садом (= свинья под
дубом, "свинья в апельсинах"): "земле-вода" - с "огне-водой",
солнечной: как если бы смешать молоко -
с вином!
Или - молоко с мясом: кровяная колбаса ("вяракяэ"
- кажется), где в кишке кровь перемешана с
мукой, а жарится в молоке: "Во! Блюдо!" - объясняли
мне вчера.
Но мясо с молоком - табуированная на юге смесь.
Даже в Библии запрет: "Не вари козленка в молоке
его матери..." А тут они сближены, мясо и молоко (как
и полы тут: мужское и женское, в языке и быте...).
Мясо == огне-земля. Молоко - свето-вода. Мясо -
смерть, молоко = жизнь: освобождение существа от
его мяса означает ему смерть; опорожнение вымени (а
также яиц и яичников) от молока (семени) означает
опустошение для vita nova (чтоб начать жизнь сначала),
есть "воскресение". Так что, поедая мясо, мы едим
смерть - и одинарно-конечное существование, идею
уникальности в себя въемлем и ее тоску...; пия же
молоко - внемлем "жизнь вечную", вечно новую... Так
что такая еда = литургия (а еда есть причащение нашего
организма, тела к местному Космосу, к Целому):
мясо с молоком - равномощно Евхаристии южной,
где хлеб с вином = "тело и кровь Господня".
И про кровь интересно: русские, когда режут скотину,
кровь выпускают, выливают на землю. Кочевник -
сосет прямо теплую, из шеи, "из горла", когда она
хлещет. Земледелец-эстонец размешивает ее с мукой,
кашей, заталкивает в чулок кишок - на сбережение
(как бабы и бабки - деньги), т.е. во Время кровь переводят,
впрок, по-земледельчески, зарывают: ибо перемешивание
крови с мукой есть как бы посадка крови
во прах осолнечной земли (муки-зерна), или наоборот:
орошение-поливка, мелиорация ("улучшение", "подобрение")
"земли", а именно: муки - "водой". Да и какой
земли и какой водою! Мука ведь есть лишь по форме
частиц - "земля-прах", песок. На самом-то деле она -
из зерна, а зерно = солнце на палочке растения-стебля
(как "подсолнечник"), притянутое и связанное с землей.
Зерно - микросолнце, оземленное небо. Так что
мука - это солнечный снег: еще и белизна света тут
в качества входит, плюс к огненности и земельности.
Так что, когда добавляют в эту уже смесь первостихий,
что содержится в муке, еще и воду и закваску ("водо-землю",
что возбуждает брожение, пропитывает
воз-духом поры и поднимает тесто), а потом - и в
огонь печи, - то действительно в итоге возникает универсальное
космическое существо - "божество", сотканное
изо всех стихий и качеств. И Хлеб -
величайшее естественно-искусственное божество, рожденное
и сотворенное...
Ну а что за "вода" - кровь? Это - вино из виноградника
тела, всех его клеток = ягод, гроздей =
органов выдавленная, пожертвованная. Тело - сад, запеленутый
в мешок-пещеру кожи. Когда режут - сад
раскрывают и сокровища его, и что было тайным -
делают явным...
Южанину, арабо-исламцу, семиту, нельзя пить вино,
но можно - кровь. Русский - срединный (как и западноевропеец
и германец) - не может кровь пить,
не пьет и вино, но водку - белую, или брагу-пиво,
хлебные, злачные... Северянин уже - ест кровь. Там
всё твердеет: огонь-свет - из сала-жира у эскимосов...
Вода там и жидкостная форма всего - отвратна им,
ибо есть - смерть - разбухание и отсыревание во
холоде.
Вон в Сибири: мороз в 40-5 0 градусов переносим,
ибо сух воздух, а тут при 0,-1 градусе промозгло и
до костей пробирает: вода - как проводник-лазутчик
мороза, волнами-лучами, своими иглами прокалывает
насквозь непрерывно-континуальностию своею, - и
делает то, чего воз-дух сухой сделать: так вонзить в
тебя мороз! - не может, ибо в нем (в воздухе) -
пустотами разделены атомы мороза, не вытянуты в колонну,
как в волне промозглой воды-жижи.
...Араб-кочевник, тюрок, монгол в поясе субтропиков
- уже пьет кровь животных. Кровь - вода, жидкость,
столь ценная здесь, в космосе суши. И как пьют
и умываются мочой верблюда, так и кровь пиема... Сама
форма жидкости здесь алкаема, божественна. И
хотя человек-кочевник есть кентавр на коне (иль верблюде),
сожительствует с животными - тем важнее
ему от них и самоотличаться. И потому в арабо-персидской
поэзии, наряду со сравнениями человека с конем,
газелью... - уподобляют его цветку, розе, кипарису
- т.е. растению (что здесь редкостно и ценно),
или звездам небесным, или камням подземным, драгоценным,
т.е. тому, что подальше... Вот и у Айтматова -
Тополи, заносные, диковинные, не менее важны в символике,
чем Конь и Верблюд...
Верблюд и Рыба
29.1.77 г. Повесть наша^ - о любви центра Евразии
к Великому Тихому океану, антиподу своему, о самоотвержении
крепи гор и степей ради глади водной,
^ "Пегий пес, бегущий краем моря..." Чингиза Айтматова.
любя - "иную жизнь и берег дальний"... И как средоточия
космосов этих - божественно-совершенные в
своем роде существа: Верблюд (Конь) и Рыба. Вникнем
в них - как в символы, мифы и модели мира: чтб в
них, какое возможное нам сказание о сути бытия содержится?
Верблюд (Конь) - весь в конечностях. И
выполз жизни из океана на сушу был сопряжен с появлением
лап-ветвей у земноводных. Рыба же - существо
бес-конечное: и в прямом, и в переносно-духовном
смыслах: излучает из себя идею непреходящего
Первобытия-небытия, мира как Целого, бесполого, -
и сама она андрогинна, обтекаема, в форме шара-овала-яйца.
И потому мир - на рыбах представляется покоящимся,
т.е. конечное - на бесконечном, как фундаменте
и исходе своем. Когда же Единое Целое раскололось
на мужское и женское, тогда конечности все -
на стороне мужского (вплоть до надувного-наводного
отростка - червячка гениталий), а бесконечность первично-нейтральная
- на стороне женского: воды. рыбы.
И потому все первопонятия для постижения Единого
Целого - женского рода (большею частью): материя,
субстанция, идея, истина, красота, причина, судьба,
действительность и т.п.
Кит Моби Дик обозначается местоимениями всех
родов: он и it, и she, и he (оно, она, он), что выдает
его как универсум, Космос (недаром "на трех китах"
поставлена Земля). Две первоидеи совместно выражаются
Рыбой: Единое Целое (шар, овал она по форме),
бесполость, андрогинность - и женское: она есть округлость
женски-волновая, космическое бедро. И у
Айтматова - вдруг ярко-режущий выплеск из мистерии
и ее стилистики - к дневному свету и людским
размерам: "как самая обыкновенная женщина с хорошими
бедрами" ^ - о Рыбе-женщине так.
Верблюд же есть целое архитектурное сооружение,
машина не простой формы (как рыба), но с ухищрениями-инструментами
во все стороны: горб, ноги, змеино
ныряющая голова - целая он мастерская и фабрика
суши, выпестованная эволюцией жизни в предельной
дали от первичной воды Океана.
'Ч.Айтматов. Собрание сочинений: В 3-х тт. М.:
Молодая гвардия. 1982. -Т. 2, С. 135.
Он весь - членистоног, не земноводное, а земновоздушное
он существо: птице-змея (голова орла и
змеи на нем - мудрости и гордости, царственности
облик: презирает он все и вся и людей - и плевал
на них... надменный).
И Рыба, и Верблюд мудры и молчаливы. Но Рыба -
мудрость изначальная, безразличная, а Верблюд - мудрость
совершенного бытия, все постигшая, старческая
и презирающая мир, как Екклесиаст-Соломон...
И тоже обтекаемой формы фюзеляж верблюда, как
и рыбы. Но поставлен на рычаги-шатуны-кривошипы суставов:
для отталкивания-движения по суше-земле, как
веера плавников - для отмахивания от обтекаемой нежности
волн. Ноги-палки - орудия труда, как руки потом.
Так что, прежде чем обезьяна взяла палку, чтоб
превращаться в человека, и тем добавила третью кость
к двукостью составному руки, эту идею, вектор совершенствования
в эту сторону, сама природа-эволюция
подсказала, когда у вылезшей на берег-сушь рыбы
плавники стали в костяшки превращаться конечностей:
лап, ног, рук многосоставных.
И тут впервые принцип машины и орудия труда
предложен бытием: составность однородных деталей
(костей через втулки суставов) создает новый орган;
организм - как механизм строится (хотя эта же идея
уже в позвоночнике рыбы затеяна и в членистоногих
наземных: одно к одному... И все это - напрямую:
идея прямолинейности и необратимости, как Время, -
тем предложена).
Верблюд = гора (пик) на ножках, на подставке, как
рыба = волна: оба - "шишки на ровном месте". Гора
есть каменная волна, окаменевшая буря землетрясения
- в складчатость волновую геосинклиналей втверждается.
И губы рыбы, и губы верблюда - мягки, шамкающи,
старчески. Верблюд = аксакал, саксаул сухоустойчивый
и водонепотребный. И рыба = баба - бабушка,
губами сказку бытия медленно перебирающая нудную.
Верблюд = термос: устройство многослойное для
хранения капли влаги жизни в убийственной суши снизу
и гари сверху, герметически непроницаемый панцирь,
- как рыба есть Наутилус, подводная лодка, герметически
хранящая "каплю" воз-духа в воздушном пузыре
- от всезаливающих вод, и твердь суши и кость
земли - от их же всерассасывающей способности.
Против жари неба верблюд ощерен горбом-крышей
дома своего самоходного, и там, в котле тулова, воду
несет против огня неба-верха и ветра дали-шири-горизонтали-плоскости.
От воли-тяги-пропасти низа, от земли-стихии,
он на сваях ног восставлен, как на перпендикулярах,
и прокладкой воз-духа обережен: сам себе
небо над землей.
Сух, сухопар, сухощав - как совершенный мужчина
должен быть: выносливый, волевой, нетребовательный
воин-монах-самец (сам!). Рыба же, напротив,
вся эластична, скользка, мягка, нежна - как жена:
пластична, податлива, упруго-гибка, восприемлюща, чутка,
танцующа... Этот же не гибок и не упруг, но жестоковыен,
металличны трубы ног его.
Рыба = слух, Верблюд = глаз (остро-орлиный, узкий).
Верблюд членистоног.
Верблюд = труд ("что я тебе - верблюд - так
работать?"), а "рыба в воде" == образ легкости бытия,
непринужденности, безусильного существования, игривого.
Недаром и для умученного -ургией германца Шуберта
форель - образ лучистой игры, любви, свободы
и счастья безмятежного - да^е на волоске лесы от
гибели... Так что тяга киргиза-верблюда превратитьсявоплотиться
в нивха-рыбу - это мечта о беструдном
существовании, о золотом веке бытия.
Что же это у меня получается? Философические
вариации на айтматовские темы?
А почему бы и нет? Почему балет "Асель", оперу
"Джамиля", фильм "Белый пароход" сочинять можно по
канве сюжета повести, выражая средствами других искусств
словесно явленное писателем бытие, а философствование
бесправно своими средствами опевать-овивать
сей стержень сюжета? Ведь таким способом и
вскрыть можем, что писатель, какой "один" пишет, а какие
"два" и сколько там еще - "в уме" да в подсознании
- таиться может: какие неподозреваемые и для самого
автора смыслы могут излучаться из его образов.
Так что философические фиоритуры и натурфилософские
рулады свой смысл имеют и эстетическую
ценность.
В мифе этиологическом о происхождении нивхов
(народа Рыбы-женщины) недаром Рыба стала женою
самого недотепистого внешне из трех братьев - того,
кто хромоног, как Гефест (мастеровой-ремесленник),
колченог, как верблюд-трудяга. Так что в соитии их
совершается совокупление Верблюда и Рыбы, в результате
чего и возникает народ-гибрид: гиляк-нивх, в котором
киргизский писатель и себе родное, и "свое другое",
дополнительность себе чует.
Свое в нем - это медитация-воспоминания-сновидения
при покачиванье в седле каяка, в кочевье по
волнам. И к ладье-каяку с теми же словами старик
Орган обращается, с какими Танабай - к коню Гульсары:
"Я люблю тебя и верю тебе, брат мой каяк, -
говорил он лодке. - Ты знаешь язык моря, ты знаешь
повадки волн, в том твоя сила. Ты достойный каяк,
лучший среди всех, соструганных мною. Ты большой
каяк - два лахтака и еще нерпа вмещаются в тебя.
Ты приносишь удачу нам. Поэтому я уважаю тебя" (с.
124).
А не свое - невспыльчивость, завидная рыбья студенистость
крови, терпение, что в старике и в отце
мальчика. Хотя в Мылгуне, в его истерике к шаману
ветров, мы узнаем приливное биение и Дюйшена, и
Танабая: свой брат, киргиз он в нивхах.
Ну а теперь Рыба и Конь - эту пару
продумаем: что тут нового проявится из сопоставления
обоих существ, рассматриваемых как космические, как
модели мира?
Конь - не верблюд, не ишак-трудяга лишь (хотя и
эта есть в нем ипостась, когда он - лошадь, коняга
и кляча - все женского, запомним, рода). Но он -
благородный жеребец, иноходец, птица во животных
земли, конь-огонь. Пегас поэзии вдохновенный, ветер,
скорость, властелин горизонтали, просторов насушных,
- как большая рыба-кит, Моби Дик - властелин Океана,
Первоматерии. Кит - чрево (матка); в себе носит
Иону, образуя кентавра верхом вовнутрь. Конь же -
вывороченная наружу полость - изнанка кита с
Ионой, воссевшим с поверхности. Конь - кит перелицованный.
Конь весь - воплощенная наружа, внешность,
царство поверхности и плоскости, где - роскошь
дали, движения, скорости. Рыба-кит - воплощенное
нутро, недро, полость, объем, глубина (как и бездна
моря-Океана, где они плавают). Рыба есть глубина
во глубине, как конь есть поверхность (спина, где верхом
сидят) по поверхности (земли).
Потому Конь - тщеславен, красуется, воин, кесарев
плоский уровень истории, славы, героизма эффектно-плоскостного.
Конь - эстетика кесарева универсума:
кесари - на конях, а терпеливцы - во рыбах
(Иона) и молчаливцы. "Полцарства - за коня!" - восклицает
Ричард III у Шекспира, и недаром они в уравнение
вступают: конь и царство. Конь - животное
раджаса (так элемент-субстанция-"гуна" страсти именуется
в индуизме), кшатрия и раджи. Недаром коня в
курган с князем хоронили (ср. "Песнь о вещем Олеге"),
и ашвамедха (жертвоприношение ритуальное коня) в
Индии - символ приношения мира сего в жертву атман-Брахману.
И не случайно именно американская цивилизация,
вся нестерпимо-ургийная, трудово-усильная, набросилась
на рыбу в воде, ее преследовать и казнить: "Моби
Дик", "Старик и море"... Тут не просто сюжетец, а
мифологическое отмщение, возмездие. Капитан Ахав -
это мятежный Иона, восставший из чрева кита во Эросе
(Любви-Вражде) к своему поглотителю, в смертную
охоту за ним пустившийся. Рыба ведь - антиургия (рыба
в воде = безмятежность, беззаботность). А американец
- воплощенная забота, тревога, бешеная гонкаспешка
трудово-усильная. Оттого-то рыба-кит его дразнит,
искушает - как Бог, сатана или женщина (недаром
всеми родами Белый Кит у Мелвилла означен -
см. выше) - своим безусильно-царственным существованием.
Потому Ахав на фоне Белого кита становится
как одержимый, проявляется его сущность бесноватого -
а этот себе плывет, как ровное в себе бытие-небытие,
равнодушное к тревогам бешено трудящихся людей.
И как антиподны друг другу центр Евразии (где Киргизия,
архиматериковая земля) и Северная Америка,
меж двух океанов себя ощущающая, и никто, туда попавший,
не миновал ладьи Харона через Океан-Лету
Атлантики, - так и антиподно отношение к большой
Рыбе в повести киргиза Айтматова и американцев Мелвилла
и Хемингуэя. У тех Эрос - убить эту женщину
(и для Старика Хемингуэева рыба и море - "она";
"Мысленно он всегда звал море la mar, как зовут его
по-испански люди, которые его любят. Порою те, кто
его любит, говорят о нем дурно, но всегда как о женщине,
в женском роде" ^ любить = погубить, изнаси^Хемингуэй
Э р нес т. Рассказы, Прощай, оружие!
Пятая колонна. Старик и море. - М.: ГИХЛ, 1972. - С. 609.
ловать, восторжествовать, покорить, навязать свою волю,
- и нет в этом воительстве чувства неги, а лишь
Эрос воли к власти. В повести же Айтматова - именно
отказ от себя, от своей твердости, отдача, уступка,
расслабление, покорство, истаивание в неге страсти и
готовность к Любви-Смерти самому, быть ее жертвой,
быть Рыбой (Океаном) пожранным. И в этом тоже чувствуется
кочевник, привыкший даровое получать, а не
усильно производить (как земледелец иль мастеровой,
горожанин) свою пищу.
Корабль "Пекод" или лодка Старика - это автомобиль
для гонки и убиения Рыбы. Недаром так подробно
об оснастке "Пекода" и о рыболовной снасти Старика
рассказано в американских повествованиях, историях -
и о ловкости рук-трудяг... В нашей же повести умение
как активничанье (мореплавания, охоты) отходит на
второй план по сравнению с умением слышать волю
другого и, значит, терпеть и отдаться... Территория повести
на одну шестую занята мифом о Рыбе-женщине,
как ей отдавались людские мужи, и наполовину - рассказом
о терпении-недеянии, дао-самоотречении: как
совершался уход одного за другим в бездну...
Ну, а рыба по-русски что нам скажет? Пошуруй в
памяти, нет ли мифологемы российской про рыбу и
человека?
А как же! А "Сказка о рыбаке и рыбке"! А "Седко" -
былина! А русалки!.. Но в общем - не тянет во сравнении
с мифами о рыбах мореприбрежных народов.
Русский Космос - континент-материк: матери-сырой
земли протяжение по преимуществу. И тут скорее реки
= рыбы русских равнин, во океане земли: они и глотают
(Волга - княжну) жратву - утопленников, как
Кит - Иону.
Рыбка же в сказке Пушкина не по линии Воли к
Власти (Америка, германство) и не по линии чувственной
неги Эроса-Любви супружеской, - но тут отношение
сострадания и услуги ближнему, братства: старик
отпустил рыбку, сжалился над малой: рыбка сжалилась
над стариком гонимым-мучимым. И тоже тут
женское соперничество вокруг старичка: ревность старухи
к рыбке, хочет, сухопутная и сухопарая! - занять
место владычицы морской, вытеснить надувается - и
прогорает: после всех героических напряжений - разбитое
корыто. "Ушли! - Врешь! Все там же!" - как
говаривал Мусоргский. Проглядывается тут и воля рус145
10 422
ской матери-сырой земли, ведьмы, старухи - к власти
и над водной стихией, но играет не на умении и силе
своей, а на божественном долготерпении и жалости
того, кто трудится...
В германо-скандинавских народах - обратный акцент.
Ундина, водяная .женщина, влюбляется в человека,
принца, и ради него идет на страдание и жертву.
В сказке Андерсена "Русалочка" дева морская из любви
к принцу претерпевает мучительную операцию раздвоения
единого: хвоста - в пару ног: "Твой рыбий
хвост, - объясняет русалочке бабушка-ведунья, - который
у нас считается красивым, люди находят безобразным,
Ведь они мало смыслят в красоте; по их мнению,
нельзя быть красивым без двух неуклюжих подпорок
- "ног", как они их называют"^.
Вспоминаются еще: Лорелея, что ловит и губит, сирены
= рыбы-птицы-девы, да мало ли еще кто!..
30.1.77 г. А что есть П е с?
Это "а серый волк ей верно служит" - т.е. прирученная
хищность природы, обращенная на службудружбу
и любовь человеку. Это его торжество над
хищностью: превратить ее из вражды - в предельную
преданность, так что "верный, как пес, как собака" уж
притчей во языцех стало: "собака - Друг человека".
Пес - это привязанность, абсолютное доверие, отсутствие
своей воли. А ведь превратная воля - начало
сатанинства, и оно тоже образом пса знаменуется...
Пес есть бес и пасть-смерть на службе-дружбе к
человеку, жизни. Главное в нем: пасть-клыки (= смерть,
казнь и ад) на ногах-скоростях. Заглатыванье - вертикально
вниз, в пасть-про-пасть, падение: а ноги =
кони по пространству. Пес (волк) - спринтер, короткодыханный
скоростник, в отличие от коня - марафонца
горизонтали.
Конь открыто-пространствен, Волк-пес - лесен.
"Собачий нюх" опять же: обоняние == способность невидали,
леса произведение: там, где ни зрение, ни слух
(они требуют наличного присутствия, быстро исчезают,
не оставляют следов в пространстве) не работают, там
само пространство хранит след присутствия того, что
-Андерсен Г.-X. Сказки и истории. - М.: Московский
рабочий, 1956. - С. 62.
исчезло телом и бытием. Т.е. обоняние = культура пространственно-временной
памяти об исчезнувшем, о канувшем:
уже небытие - как еще бытие 1.
Чуткость - и ноздревое, и сердечное дело. Это
значит: там, где наружный сухой взгляд зрения никаких
примет, ни слух ударно-механический ничего не различают,
никакого ничего присутствия, - там сердце
чует, ретивое ноет, нюх "различает". Потому пес -
это и нюх и друг: т.е. и ноздри, и сердце верное,
сострадательное. (Но и "шестое чувство", каким различают
сокрытого, замаскировавшегося врага, - тоже
мыслится как "нюх": им безошибочно отслаивают "наших"
от "ваших", какие бы слова должные, похожие
ни произносил чуженатурный составом своим и складом
внутренним, что пбтом-аурой проступает и лишь
на нюх улавливается...)
Пес - гений обоняния. А что это значит, обоняние?
Это стихия воздуха на грани с землей, уровень
низа, испарений кожи земли, ее пота: кому-то ведь
надо этот язык ведать из существ - и головонагнутые
вниз хищники кошачьи и суть ведуны этого уровня
бытия.
Вот пространство, любое место возьмем: оно - вакуум
для волн зрения и слуха, но не для нюха: для
него оно - занятость: инфра-и-ультра-излучения абсолютно
черного тела заполняют этот континуум, там полно
следов, как на земле: следо-пыты и искатели -
вот кто псы = ученые-исследователи, неутомимые, бескорыстные.
Поиск, разведка - в доброохотку идет, на
свой страх и риск: охота - дело охотное, дело хоти
и воли. Сосуд воли - вот кто пес. Воли и злой, и
благой. Но или - или, тотально, а не смешанно, как
это во людях переслоено...
Травы, леса, вещи - все для пса есть знак и язык,
полный смысла, словарь языка нюха... При телесности
он и материальности, пес и нюх, приставлен, - но
чует душевность плоти и прямую духовность материи
и духи вещей, как ум - их идеи (= виды).
1 2 .IV. 7 7 г. Перепечатывая через два месяца после написания
тогда, припомнил в этом месте мысли еще и стихотворение Тютчева
"Cache-cache": войдя в комнату, только что оставленную
возлюбленной, "Волшебную близость, как бы благодать, // Разлитую
в воздухе, чувствую я"-ив запахах и ароматах возлюбленная
играет с ним в прятки...
И пес есть дом: сторож очага, блюдет его стойко
и верно, место заповедное, избранное в бытии, место=
= "я". И в повести нашей Пегий пес - сопка-примета
места дома, уюта жизни.
Итак, Рыба = океан, Верблюд = пустыня, Конь =
степь, Пес = лес. Значит, вошь он зарослей=волос земли
накожных, трудных для бега, запутанных - но защитных
оседлому: тому, кто не на горизонталь, а на
вертикаль (как дерево) ставку кладет: любит место и
родину. Пес - не кочевник, но оседл, "земледелец".
Интенсивного он бытия тварь и спутник, друг и слуга.
Привязчивость ведь невозможна в рыбе: к чему? -
когда все течет-расплывается, никакого нет бытия особенного;
нелепа она в верблюде, даже в коне: они к
хозяину-всаднику, но не к месту могут быть привязаны.
Что место им, дол
...Закладка в соц.сетях
