Жанр: История
Национальные образы мира (Космо-Психо-Логос)
...гоногим, от земли возвышенным!
Презрительно оно. Пес же не только хозяина любит,
но и место, низ земли, родину. Недаром так запечатлеть-отметить
каждый кустик-кочку своим вниманием,
приподняв заднюю ножку, норовит.
И пес - поводырь человеку - слепому в лесу, в
дебрях невидали: есть человеку продолженное его знание
и чувствилище, самоходный орган чувств, аппарат
и локатор-прибор, сконструированный не техникой, а
любовью и лаской и пущенный поперед батьки - в
пекло... Так что подобно тому, как палка-винтовка в
руках есть рычаг-орудие механического, количественно-силового
проницания пространства (критерии тут:
масса и скорость), - так и собака - орудие труда
познавательного, качественно-чувствительного.
Немое знание (как и в рыбе), но молчание пса сочится
волей-охотой к высказыванию: в нем молчание -
не мудрость, а заклятье-проклятье немоты - тому, в
ком полнота чувств, и мыслей, и слов сообщить человеку-другу
- переливается через край высунутого языка
и слезится из глаз.
Пес - добыча бортнически-охотничьего периода и
модуса существования человека в лесех, а не во весех
и градех, и одним видом своим присутствие при нас и
в нас этой стадии бытия и миропонимания отмечаетзнаменует.
И он - среднеполос и арктичен (собаки =
кони там, в тундре: нарты везут): шерстян-волосян.
Конь же - гол как сокол, умеренно-климатичен. Верблюд
шерстян уже от гари-жари: сам на себе растит
оазис (трава = шерсть) самоходный - с глотком воды
колодцем нутряным.
Итак, пес - тем ближайше любим, роден и драгоценен,
что он есть Смерть на цепи (самый лютый враг
наш - волк), прирученная; не нам, а врагу-чужаку
смерть-пасть: фас! - и нету. "Последний же враг истребится
- смерть". И она первой, во лице-морде-пасти
собаки, перешла на нашу сторону из хищного царства
природы и звериной борьбы за существование -
на рельсы дружбы, братства, веры, любви. Пес и есть
обращение природы в новый закон-завет, приведение
ее во христианский, как говорят, вид. Пес - природный
предтеча Христа: тварь бесконечно самопожертвованная.
В пушкинской сказке о мертвой царевне он
яблоко злое, вражье-сатанинское, причастник некогдашний
этого царства: ада-зла (знает его язык, ему предатель,
а человеку перебежчик-доносчик-новообращенный
и рьяный в вере новой прозелит) - разгадываетраскусывает
и жертвенно сам съедает и умирает...
Так вот в чем метафизический талант-нюх собаки:
это есть ее веданье языка иного мира и козней зла,
ада и смерти (откуда пес сам некогда исшел) - и их,
коварных, она следы малейшие повсюду находит и доносит
человеку: и в уголовном розыске злоумышленников
язык следов ведом псам.
Пес есть двуязычие: старый язык зла (ненависти)
хищно-природный, который теперь обитает в его нюхе-чутье
средь матьмы, в невидали вещества (по"свящ"-енный
он в ее, матьмы-материи, мистерии) различение
смыслов вещей разных тут, - и язык любвиверы-преданности-жертвы,
обращенный в немоте на хозяина
и выражаемый не в словах, а в жестах поведения,
в актах бескорыстной службы и безоглядного самопожертвования.
Т.е. "не по словам, а по делам" -
абсолютный в нем пример этого принципа и осуществление:
без лести словом (нем на это).
И ласковая до чего скотина: трется, телом, ушами,
лижется - чувственная: "сука", "кобель", "собачья
свадьба" - яростного Эроса все обозначения. Так что
и в этом: в развитой чувственности накожной - собака
есть приближенная к человеку тварь: личность-особность-самость
и "я" - и тем сильнее и значительнее
ее жертва, ибо самочувствования способность в ней
уже проснулась-развилась.
Потому павловские собачки, костьми "нас ради человек
и нашего ради спасения" легшие на эксперимент
и вивисекцию на алтарь науки, - тоже новохристианское
дело самоотвержения в них чтить мы и помнить
должны.
А разведение сейчас собак в городах вместо детейлюдей
о чем говорит? Об ответном, навстречу собаке,
расширении человека: у пса научился он самоотвергаться
и не столько любить род свой, и племя, и щенков
своих, - но инопородное существо: к нему, по контрасту,
больше тяга: и Эрос: не по тождеству, не подобное
к подобному влечется, - но по полярности и
дополнительности действует Эрос.
И это есть еще и учеба научно-рационалистического
человека нынешнего языку немоты, сердечности и чуткости,
отзывчивости, наитию интуиции, иррациональности:
опыт понимать инопланетян, жителей иных цивилизаций,
существ иного склада...
Характерно, что именно в поздней литературе и искусстве,
в XIX-XX вв., появляются: "Собака Баскервиллей",
"Белый клык", "Белый пудель", "Муму",
"Каштанка", "Дама с собачкой" и т.п. (Правда, и в
"Одиссее" верный пес узнает хозяина.) Душевность,
интимность, внутренний мир души когда достаточно разовьются
в человеке, тогда способен он становится чуять
"вздох угнетенной твари" - "меньших братьев наших"
по бытию, и особенно ближайших и первоприрученных,
первоподобных нам собак преподобных. Гуляет
в "Униженных и оскорбленных" старик с Азоркой;
англичанин с бульдогом = самоходный дом под
охраной сторожевой. И это уже бездомность горожанина
и душевную его бесприютность знаменует, так
что на прогулку "все мое (вы) ношу с собой" - душу
живу свою на поводке вывожу-прогуливаю. Ибо что
есть Дама, которая с собачкой? Это такая же одинокая
душой псина-тварина, жаждущая отзыва и ласки, - и
столь же стыдливая и немая: "догадайся сам!" В лесных
дебрях города и джунглях бесчеловечности скитники
они - бортники опять, охотники за лаской и сочувствием,
- человек с собакой.
И отчего дети так любят-дружат-ищут-хотят завести
щенка именно? Да потому что - ближайший ближний
и брат меньшой, да еще и иммунитет к зверям, страшному
звериному царству природы, жизни и их закону:
волк, а свой! "Верно служит"! И в "Синей птице" Пес
безотказно и надежно предан детям, знаменуя чистую
и бесхитростную душу. "Будьте как дети!" - сказано.
Можно сказать тождественно: "Будьте как собаки"...
Но тут осекся: двуликий Янус ведь пес - и лют, и
любящ, смотря кому. Избирателен, а не всеобщ: точечен,
а не пространствен. Одно любит единичное во
мире исключительно, а не Единое и всё: не равен и
не равнодушен ко всему, как мудрец, - но антимудрец
он, и излучается из него совсем безрассудная любовь
к единичной этой точке, существу, ни за что. И в этом
еще - зачем пес человеку: самоутвердиться в единичности-самости
своей: пусть весь мир меня презирает,
человечество клянет, закон осуждает, даже дети отрекаются,
но меня абсолютно и беззаветно любят мать
и собака - и тем я уже поддержан в бытии и утвержден,
могу миру всему противостоять...
Итак, еще: закон уникальности единичного в универсуме,
его незаменимости - только любовью удостоверяется
моногамной да преданностью пса. Значит,
и обратно: при виде и мысли о псе нам должна эта
идея навеваться: незаменимости и абсолютности всякого
существа, души живы, человека, собаки, травинки...
Вот гносеология собаки, теория познания от пса -
если б Кантово ее изложить. А тут мы дали к такой
теории - Пролегомены...
Пес и Рыба. Муж и Жена. Сушь и Влажь. Жизнь
и Смерть. Быт и Страсть. Быт и Бытие. Любовь = дружба-служба,
самоотдача ближнему, - и любовь, себе
жертвы требующая (как Клеопатра и Тамара: "ценою
жизни - ночь одну"). И познавший раз любовь Рыбыженщины
уж ужален ею, и невменяем всю жизнь, и
алчет ее вновь и вновь, и томится и плачет на берегу -
как тот прародитель увечный народа нивхов...
Пес - надёжа. Рыба - безнадега безглазого Небытия.
Пес - выручка, звериночка-выручалочка; Рыба -
обручение "гробовое", потустороннее. Пес весь домашен,
уют Haus-a. Рыба - Raum бесконечного пространства...
Так что ой как многомысленно биение духа меж
Псом и Рыбой, в которое сам впал и нас погрузил
писатель в повести! Меж созвездиями Гончих псов и
Рыбы - Лира наша на сегодня...
Пес - шерстист, мохнат, лесян, тепел. Рыба - чешуйчата,
осклизла, холодна. Лишь формою ослепительна
для души: небывало гладка и обтекаема. Пес же
формою коряв, неказист, угловат, растопырен, как
пень-колода-коряга.
И такова Жизнь: вся в непонятных заусеницах, вопросах,
сложностях. Смерть же - проста абсолютно,
ясный ответ и разрешение однозначное всех мучений
теплокровных жизни. Нема она и молчалива, как рыба,
для которой нет вопросов и все - несомненно. И не
дает ответа на все вопрошения наши гамлетовские о
том, что потом? - но просто забирает к себе в полон
чрез самоубийственный в нас Эрос страсти, им греясь,
как рыба в воде, хладнокровная.
И держал однажды ее в руках, в объятиях, и вытащил
на мель, и мог бы ею возобладать, убить ее,
Смерть, охотник Орган, - да сжалился по-псиному,
по-человечьи, над чужою бедой - и выпустил - не
золотую рыбку, а уж самоё Владычицу Морскую, которая
служить уж не будет, а вдругорядь заберет без
остатка (что и случилось под конец в повести)...
Но и обратная трактовка возможна: Пес (волк) =
пасть, смерть. Рыба же = икра, семя, начало жизни из
Бытия... Однако эта трактовка - учено-логическая, научно-биологическая,
- а не душевно-образная, которая
тут в силе, в повести нашей, тогда как та здесь будет
натужна...
"Хорошая собака подыхает в стороне от глаз" (с.
171)- напоминает старик Орган отцу мальчика, объясняя
свое решение уйти в небытие немучительно для
других. Даже в этом, в модусе смерти, собака самоотверженна,
как и в образе жизни, и есть образец
человекам, модель модуса вивенди.
ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ.
НАЦИОНАЛЬНЫЕ ВАРИАНТЫ
Философия и наука в ходе тысячелетних усилий
вырабатывают абстрактные представления и понятия,
очищая их от первичных образов и смутных созерцаний.
Однако так ли уж чист сам суверенный "чистый
разум"? Не просачиваются ли из национальной культуры,
из языка и природы в построения мыслителей
такие интуиции, которые окрашивают их особенным
образом, так что инвариант Единого (а именно его всегда
домогается философ) неизбежно предстает каждый
раз в вариантах, определяемых во многом принадлежностью
мыслителя к той или иной национальной культуре?
l
Эти вопросы составляют содержание настоящей
главы, посвященной исследованию национальных образов
Пространства и Времени в основном через анализ
их этимологий в разных языках, с привлечением метафор,
образов и других символических форм, характерных
для национальных культур. Конечно, термины и
понятия наук чаще всего используются вне содержания,
которое залегает под этими образами, однако
смысловые линии и следы метафорического происхождения
не могут не сказываться в содержании, которое
мыслится под термином. Причем связь эта - не только
ограничивающая универсализм понятия, но и творчески-эвристическая.
Мы автоматически повторяем: "Пространство и
Время" - обязательно вместе, как уже неразложимое
сочетание, наподобие фольклорных сращений:
"красна девица", "бел-горюч камень" и т.д. А вот Рене
Декарт, например, в таковом сочетании не чувствовал
надобности.
Есть сплошняк протяжения=вытягивания (ex-tension),
все плотным веществом залито из частиц с разным движением-кишением:
ну да, в кишках бытие; мир - как
сплошная внутренность без границ. Внутрь нас если
' Примечания см. в конце главы.
опустимся, понадобится ли нам там Пространство и
Время? Для физиологии и процессов ассимиляции-диссимиляции,
обмена формами, движениями важно, чтоб
шло кругообращение вихря, потоков вверх-вниз, вбок -
но нужно ли там время? скорость? Тут даже естественная
шкала и мера есть: биение сердца, вдох-выдох,
т.е. не привнесенная извне (так, Кант увидал представления
Пространства и Времени как наши предписания
Космосу), а своя, внутренне присущая и сращенная,
Время тут работает, а не стоит извне, соглядатаем (как
в Ньютоновой системе мира как пустоты), так что его
извне можно накладывать и примерять.
Пространства в нутре вообще нет как об-шир-ности:
тут в-ширность, все притерто друг к другу, касается,
испытывает сжатия, разряжения-облегчения продохнуть,
толчки, и всё - от соседей (даже свет, по Декарту,
есть давление соседа-частицы в глаз), и никакого
тебе расстояния: оно - иллюзия (движение ведь, по
Декарту, есть всего лишь смена соседства). И не имеет
охоты Декарт измерять расстояние от Земли до Луны,
Солнца, орбиты планет, как это делают Кеплер, Галилеи...
Нет у него охоты и к астрономическим числам,
им удивляться и ими поражать профанов.
Представим: если закроешь глаза - что тебе мир?
Облегание, которое то плотнее, то воздушнее - вот
и все. При чем тут пространство? В его понятие ведь
прежде всего входит рас-стояние, от-стояние и - кстати
(и это NB) - от корня "стоять", distance - тоже.
И это логично: само пространство обозначается в философии
западной культуры латинским словом spatium -
от spatior (шагать). И французское espace и английское
space оттуда же. А вот немецкий термин для "пространства"
- Raum - прямо со значением "пусто",
"чисто"; ср.: "Raumen - убирать (комнату), очищать
(улицу от снега), уносить (мусор), отодвигать, отстранять,
устранять; освобождать"^
Итак, германское чувство пространства есть "отстранство",
у-странение, а не распро-странение - протяжение
- растекание некоей полноты-жидкости (как
у Декарта).
В словаре Пауля: "Raum (старонемецк, и средненемецк,
rum) - общегерманское слово (англ. room), корень
связан с лат. rus, Land - земля (деревня. - Г.Г.)
обозначает первоначально: пустое, незаполненное (das
Leere; Unausgefullte) (откуда также значение производного
глагола raumen); и лишь вторично: нечто протяженное
(etwas Ausgedehntes - "вытянутое" - вот не
мецкое слово для Декартова "протяжения", а не Raum. -
Г.Г.), растянутое определенным окружением (von
bestimmter Begrenzung...)".
Если у Декарта extension - само из себя вытягиванье,
растягиванье, без думы о том, куда, откуда, а
просто изнутри идущий импульс, то в германстве протяжение
сразу, изначально, в самом понятии связано
с границами, формой (стены всеопределяющего Haus'a
маячат в подсознании), которые извне соделывают себе
нутрь, пустоту. Стены (пределы) суть субъекты Пространства-отстояния:
оно - их функция: и действительно,
стены от-стоят, рас-стоят, рас-ставлены. У Декарта
есть где-то рассуждение на тему: что, если бы между
стенами дома была подлинно пустота? Тогда они, по
его суждению, сошлись бы, ибо на них извне - давление
всего мира без противодавления: нарушен баланс.
В германском же понятии действие обратное: стены
как бы начинают отступать друг от друга (имеют
эту способность и мощь) - и образуют для себя пустоту,
чистоту, нутрь,
"... без оглядки на то, исполнено оно содержимым
или нет (mit Inhalt ausgefullt)"2. - Г.Г.)
Итак, Декартово extension - протяжение - это
самоучреждающая (ся) полнота Матери (и): по образу и
подобию жидкости растекается и, растекаясь, именно
творит, образует протяжение. Ибо возникает вопрос:
куда растекается? Уж должно быть пустое место для
них... Но это тогда другое основоначало - и, кстати,
оно-то и берется германством, которое в мироощущении
исходит не из стихии теплой воды, которая через
chaleur расширяется и потягивается - как мы руки и
ноги протягиваем после сна (тоже важный внутренний
образ чувственной неги, покоя и блаженства - ср. и
у Декарта, и у Пруста). И это уподобление в духе
Декарта: он все время озабочен, чтоб пребывать в бодрствующем
сознании; тогда и мир - честен, предстает
без обмана. Так что у него законно вместе сопряжены
ясное дневное очевидное - в разуме - и дневное
бодрствующее состояние вещества - в растяжении,
движении. Ибо, до того как Бог его толкнул, растолкал
увальня и подвиг, оно было поистине смертью, спало
мертвым сном в состоянии абсолютно твердого тела.
Итак, по Декарту, важнее вытяжение, чем куда вытягиваться:
само вытяжение и творит себе "место". В германстве
же важнее и интимнее - Дом бытия: со стенами
и пустотой внутри - для жизни, воли, души, духа.
Так что - как пустота образуется, по-мещение, жизненное
пространство? - вот о чем его попечение, а что она
есть - это, несомненно, аксиома, так же как для француза:
пустоты - нет, а все есть - полнота.
И extension полностью Декарта удовлетворяет, ибо
тут одновременно понятия Матери(и), полноты, и того,
как она действует, живет, движется. Так что никакого
ему там еще дополнительного понятия пространства не
надо. Если б нужно было, он должен был бы прибегнуть
к слову espace, от латинского spatium (от spatior -
шагать, ступать; ср. немецкое spazieren - гулять). Но
ведь оно обязывало бы его к другому внутреннему созерцанию,
представлению: шагать, ходить, твердотельно
чрез пустоту, - что вполне родно для римски-итальянского
мироощущения (Лукрециев космос: атомы и
пустота): твердые тела - камни - индивиды в пустоте.
Spatium есть пространство, творимое и меряемое шаганием,
т.е. дискретное, рубленое, а не плавное, жидкостное,
континуум, как Декартово extension. Так что
espace и spatium - понятия совсем другой физики,
чем Декартова. Им соответствует (ими генерируется)
физика наружи (а у Декарта - физика нутра, скорее
физиология бытия), где наружа крепка: стены, границы,
пределы (и там, как координатные плоскости - балки
и перекрытия, выстраиваются Пространство и Время),
а полость, нутрь - пуста, и туда вступают с боковграниц
твердые тела (куски, что ли, отваливаются от
стен?) и странствуют там, кинематствуют - "кейфуют"
в инерции, как сомнамбула под эгидой содержащих их
самодержавных координат - мер наружных им: Пространства
и Времени.
Новейшая физика наделила сами эти тела априорными,
врожденными им, ими генерируемыми Пространством
и Временем: "тело отсчета", как человек, наделяется
душой, нравом, как компасом, и свободой воли - для
относительного самодвижения в странствии по миру. Теперь
каждое тело совершает "the pilgrim's progress" -
"Путь Паломника"^.
А то, действительно, как было? Стоит наш ум где-то
на границе мира (где идут оси отсчета абсолютных
Пространства и Времени) и оттуда мгновенно все видит,
чт6 на опустошенных от самости движущихся телах
происходит, отмеряет их. Слава Богу, заподозрил,
что не может из своего бесконечного прекрасного далека
видеть и разобраться, что там в теле действительно
происходит: заметил обманы, своеволия обнаружил
в теле (Лоренцево сокращение). Тут уж и надо стало
Уму перестраивать свой Дом бытия.
А ведь как он сложился, построился? У Декарта
"пространство" совпадало с материей-полнотой, которую
потом Ньютон начал расчищать. Разогнал и обессмыслил
во многом материю, лишил ее полноты прав
в бытии: собрал ее в сгустки - города частиц: тела с
определенными массами. Далее и их упразднил, заменив
математическими точками в центре тяжести тел,
так что и понятие массы лишилось совсем своего, самостного
смысла, а стало лишь коэффициентом (т.е.
"со-деятелем", а не деятелем-демиургом в мире), показателем,
мерой F/a, так что и вообще без нее можно.
Недаром были и есть основательные попытки строить
физическую систему единиц из двух составных: L и Т,
без М. И это вполне законное доведение до конца
математических принципов натуральной философии
Ньютона. Этот шаг, философически, и сделал Кант.
Но еще о Ньютоне. Это был подлинный поход на
материю как протяжение-полноту. Он ее рассек и вычленил
как бы "сокрытые" в ней представления и обособил
их: выделил массу, которая есть уже обессмысленная
материя, чистая пассивность; а смысл, выдавленный
из материи, представленной теперь как масса
(а ее, материи, свой смысл был: протяжение - эта
способность), извлек как квинтэссенцию (но уже не
материальную) и представил ее как абстракцию нашего
ума, и рас-ставил по краям опустошенной таким образом
Вселенной, как координаты абсолютного "пространения"
и абсолютного "временения".
Итак, Пространство и Время были выужены из моря
Матери (и) и, родившись, убили и отменили собой мать:
сначала - почти, у Ньютона, а потом философски почти
совсем (Кант), а уж в энергетических теориях XIX в.
и в кинематических (квантовая, относительности) XX в. -
и физика стала без физики (ибо физика - от Ф^о",
природа). И у Эйнштейна, в формуле Е = mc^[квадрат] масса
тоже заменима на L и Т, скорость, свет...
Но совесть в физике есть?!
И первородный грех убиения Матери(и) стал сказываться
в физике в парадоксах теории поля, изгибах -
искривлениях, чудесах и фокусах ползучих мер (растяжимых,
т.е. вон где опять материя-протяжение выскочила:
в окно забралась, коль гонят в дверь). Вот и
лихорадит нынешнюю физику - как Ореста эринии
за матере-убийство. Орестов грех в ней, комплексом
Ореста она одержима.
А что же сделал Ньютон, аннигилировав Материю?
Он создал свет - как Бог. Воистину правильно понял
его дело поэт Поп:
Был этот мир глубокой тьмой окутав
Да будет свет! И вот явился Ньютон .
И свет стал константой непреложной: у Эйнштейна
скорость света постоянна - к этому вело учреждение
Ньютоновой вселенной, так что Эйнштейн - завершал.
У Декарта ж и свет есть давление тонкой материи,
жидкостно устроен, как полнота.
В пустом пространстве Ньютона - Эйнштейна свет
носится, В Библии Божий дух носился над водой в
день первый творения, т.е. Декартов влаго-воздух: дух
ведь - ruah, женского рода. Так что Декартово состояние
вселенной чуть раньше Ньютонова, хотя оба -
в день первый. И выходит, что последовательность миропредставления
в новой физике как бы воспроизводит
последовательность мифа о стадиях миротворения.
Итак, вынутые Ньютоном из материи мира смыслы
расположились по его пределам как стражи: Пространство
и Время: мир же сам по себе стал бессмыслен:
"пуст", "безвиден" = безыдеен. Следующий шаг был
вполне последователен: Пространство и Время суть не
объективные категории бытия ^, но субъективные формы
нашего, человека, ума: априорные формы нашей
чувственности, т.е. ориентированности вовне, наружу
(Пространство) и внутрь себя (Время). Т.е. если по
Ньютону они еще оставались в бытии, онтологически,
как Абсолютное Пространство и Абсолютное Время,
но остались там уже практически безработными (ибо
-работаем-то мы с относительными пространством и временем),
как и Бог, вместо которого в заведенном им
однажды бытии управляются' со всем его наместники
в природе - три закона Ньютона, новая, земная Троица,
- то следующий шаг, Канта, был: раз они в бытии
безработны, а работают только через нас, значит, они
не бытию нужны, а нам, мы без них не можем, они
суть субъективные формы сознания антропоса.
В этом Кантоном жестком самоограничении и бьется
доселе наука.
Но что это я стал автоматически Время прихватывать,
хотя вмедитировался только в Пространство, в то
разное, что может под ним иметься в виду?
Время - tempus (лат.). В этимологии его связывают
опять же с "тянуть" (лат. teneo, tendo, откуда и Декартовы
термины extension - протяжение и
entendement - мышление-понимание-внимание). В Оксфордском
словаре английского языка (изд. 1955 г.):
"Time - староангл. tima, старонемецк, timon - вероятно,
от корня ti - простирать, протягивать (to stretch,
extend) абстр. суфф. - mon-man". А германское ti в
немецком ziehen - тянуть, влечь, протягивать - не
сопряжено ли с Zeit? Но у немцев другое понятие
времени - как рубленого отрезка: время - срок; это
вечность - тянется, длится. Потому в "Этимологическом
словаре латинского языка" д-ра Алоиза Вальде^
так харатеризуется tempus: "Zeitraum ("пространствовремя"
как промежуток, т.е. пустота, зазор между стенами,
которые суть что-то; т.е. это - между чем-то, не
самостояние. - Г. Г.), Zeitpunkt ("временная точка": интересна
здесь возможность схождения зазора-отрезка
пустоты, Zeitraum - в "точку", Zeitpunkt = "укол",
"пункция". - Г.Г.): не бесконечно простирающееся
время" (nicht "die endlos sich dehnende Zeit") и потому
как временный отрезок (Zeitabschnitt)...
Т.е, рублено, трудово, предстает "время", тогда как
"вечность", длительность - гонийна^, самородна, материнска,
женска. Недаром у Гёте все это сопряжено
в стихе: Das Ewig-Weibliche zieht uns hinan - "вечно
женское нас тянет"; ziehen - Zeit: Ewig же - из лат,
aevum - вечно, греч. alwv. И по звучности они сродны:
ewig, Weib, ziehen (e-i)- ширь-даль; фрикативные
("трущиеся") "W" и "h" означают трение-течение, суть
протискиванье струи воздуха в течении, как жидкость,
вода. Т.е. ощущение вечности сопряжено с женским,
с водой... с царством Матерей (о котором во II части
"Фауста" - как самом глубоком и мистическом измерении
Бытия).
Время же в германстве и по звучанию "Zeit" -
резко отграничено, как стеной, смычным-взрывным t с
обеих сторон, ибо аффриката z-ts начинается с t, так
что Zeit-tsait обрамлено t, совершенно секущим бытие
твердотельным звуком: передним, зубным, верхним,
приближенным к верху и переду, где мозг и глаза, ум.
Это звук работающего духа: Zeit - брат Geist (тогда
как Ewigkeit - сестра Материи, Hussigkeitfliehen - бежать,
течь). Zeit - слово-отрезок, temps - слово-струна,
temps - дрожит, как струна-волна: Zeit (жен. рода) -
пряма, как доска.
Отсюда, в свете врожденного германского ощущения
Zeit, у Вальде соответствующая трактовка и латинского
tempus: Zeitabschnitt (отрезок времени) - ср. также
temperare по наиболее вероятному пониманию, его
первоначальное значение - "einen Einschnitt"(= "врез,
разрез, вырез, выемка" - т.е. опять опустошение, сотворение
пустоты, Zeitraum. - Г.Г.) oder Abschnitt ("отрез",
от-брос наружу, в дверь Haus'a. - Г.Г.) machen,
daher ein МаВ, eine Grenze setzen = "разрез или отрез
делать и потому меру (а МаВ - мера - от messen -
тоже "резать", ср.: "нож" - Messer. - Г.Г.), "границу
ставить".
И темперированный клавир (для которого Бах написал
свои 48 прелюдий и фуг) - это именно хорошо
обрезанная длительность, по мере натянутость (струна
ведь - жила, т.е. сосуд-русло реки-воды, струна-волна,
женское, живое - гония. Темперация же есть дело
труда - ургия: устанавливает в музыкальном инструменте
- строй, т.е. структуру, строго установленные
соотношения отрезков - длин струн, их толщин и натяжений,
т.е. устанавливает средь них социум, полис,
ансамбль, общество).
Отсюда и templum - храм, как вырезка из мира,
его макет и образ.
Так вот: германский филолог доктор Алоиз Вальде
далее в сомнительном наклонении сообщает о связи
tempus с ten - тянуть
...Закладка в соц.сетях
