Жанр: История
Национальные образы мира (Космо-Психо-Логос)
...ажей
- это чиновник-расстрига, спившийся: Девушкин,
Голядкин, Мармеладов, генерал Иволгин, Лебедев, капитан
Лебядкин, отчасти Федор Павлович Карамазов, который
когда-то тоже служил. Все это - отпрыски камня
на болоте, плод его отсыревания при взаимодействии с
матерью-сырой землей: gutta cavat lapidem = капля (водки)
точит камень Петров. Угораздило же этот валун ухнуть
в топь и хлябь, где чудь и жмудь, меря, весь и чухна
- им здесь пристало непотревоженно жить, - вот и
отметила почва российская залетному граниту европскому,
валуну скандинавскому, званому, правда, гостю варяжскому
(недаром со шведами было у Петра влеченье
- род недуга), что в оледенениях на Россию наносились,
а тут отсыревали и гнили, и выдавливались изпод
них, и поползли пузыри земли, болотные огоньки.
Итак, чиновник этот есть разжалованный камень, Кесарь
в умалении, камень в отставке: изъеденный, источенный,
готовый рассыпаться в прах, если бы не был
мокр, глинист и липк, увлажнен, благодаря возлияниям
- подачам воды снизу. И тут-то камень, глядишь, -
близится к ветру: мысли такие вольные, завихрения, чертики
замелькали, запаясничали. Это - сфера пародии на
Петра (как Смердяков - пародия на Ивана Карамазова).
Именно Камень допускает и изыскует на себя пародию.
Ни Светер, ни мать-сыра земля пласта пародии при себе
не имеют,
По составу своему этот слой - грязь (плод союза
камня и воды), столь любимая Достоевским разновидность
земли: почва обычно - грязь, и по ней нужны
сапоги - сии лодки по матери-сырой земле. И фамилии
их указывают на водяной состав: преобладают
л, г, б, н, м, д- звуки сонорные, звонкие, женские,
влажные, а мужское р и не слышно в их
окружении: "Мармеладов". И гласные: е, я, и- переднего
ряда, легкие, высокие, нет тяжести и увесистости
как в "Карамазов", "Ставрогин", "Свидригайлов".
В сравнении с этими те звучат, как легкие, недовоплощенные,
полувоздушные, птичьи. Да и по смыслу
рассудочному "лебедь" и "иволга" - птицы, но птицы
сырые, водяные (иволга - в росистом сыром лиственном
лесу и кустарничке водится). И живут они на птичьих
правах и в слогосе (в слоге + Логосе) щебечут. Все
они очень словесны и разглаголисты: и Мармеладов,
подвыпив, - идеолог, а капитан Лебядкин уж чуть не
Пушкин этой сферы. Но они - и наиболее люди из
персонажей Достоевского, наш срединный уровень
представляют (и в звучании фамилий это л, и, д "
люд), человеческий жребий, и за сердце, за душу хватают
птичьими своими коготками. И если и бесы они,
то - водяные, а не огненные (как Петр Верховенский),
и не домовые, хотя в Федоре Павловиче Карамазове
есть черты домового: недаром так сопряжен с домом
и из дома не выходит, сиднем сидит, совсем антисветер
он, анти-Митя - и такое при нем подробное описание
дома и забора, флигеля и переходов - как лабиринта.
д. Х тонически е. И это на хтонический, подземный,
мистериальный состав его и суть указует: он,
как Аид, драконом выползший на землю, и сидит над
кладом, как положено змиям в мифах многих народов
(ср. Фафнер над кладом Нибелунгов). А клад его - это
три тысячи с бантиком и надписью "Ангелу моему Грушеньке,
если захочет придти" - к Минотавру в лабиринт.
Чудище это, земных дев соблазняющее и уволакивающее
в преисподнюю. И весь он - земноводный, как
жаба или ящер, склизкий, но теплый: перегнойная теплота
в нем, самая почва зарождения жизни. И убиение
его сыновьями - это свержение Кроноса сыновьями:
Зевсом, Алдом и Посейдоном в битве с сырыми аморфными
массами титанов, детей Геи-земли, и установление
обогненного перунами и высушенного царства аполлоново-светлых,
рассудочно-логосных богов Олимпа. Сыновья
Карамазова все более дифференцированы, особны,
индивидуальны - и частичны. Он же синкретичен,
нерасчлененная живая слизь и протоплазма, в которой
все потенции и ипостаси сыновей зыблются. Так что в
"Братьях Карамазовых" осуществляется артельный Эдипов
комплекс по-русски - артелью сыновей.
Если Федор Павлович Карамазов - Кронос, хтоничен,
то в структуре романа аналогичная ему по
трансцендентности уровня светлая ипостась - старец
Зосима. Однако и он, быть может, в прошлом Карамазов
( = Черномазый, т.е. дьявол, Вельзевул), великий
грешник (есть на то намеки, да и труп его смердел
карамазовской гнильцой) - но тот, о преображении
которого небеса ликуют, ибо много жизни и
грязи собой в свет и небеса зацепляет, и возносит,
мощно просветляя материю, как бодхисаттва. Так что
отец Карамазов - это, может, полпути к Зосиме.
Что Митя таков - уже три четверти пути к Зосиме -
это очень очевидно.
И выходит, что "Житие великого грешника" осуществлено-таки
Достоевским в "Братьях Карамазовых", но
не монологично (как задумал он серию романов, которые
должны бы последовательно изобразить путь одного
персонажа, допустим, Алеши) - к этому он, как
показал М. М. Бахтин, был неспособен, - но так, что
развернуты в одновременности разные ступени и ответвления
этого пути, разные эпизоды и ипостаси этого
Жития, - и они реализуются хором и полифонией
всех персонажей и ситуаций. Так что это месса, страсти
по Теодору1 - и именно в присущей ему диалогической,
незавершенной, открытой и вопрошающей
манере. К этому же, титаническому, уровню относятся
Свидригайлов, Ставрогин, Версилов, но все они более
сухи и социальны, более плоски.
Ставрогин больше огонь адский, Люцифер (лат. -
светоносный), блестящий, анти-Апполлон - и столь
красив потому. Но он уже с отрезанной пуповиной
хтонической (нет той силы жизни, что в узловатом
пне Федоре Павловиче) и ходит как Агасфер, ввязавшись
в социально-кесарев уровень, а здесь ему
неуместно и худо, не рыба в воде, в отличие от
Петра Степановича Верховенского. И Свидригайлов
более гладок (недаром в фамилии нечто от шляхетского
Ягайлы слышится и все поведение его в романе
рыцарственно), бронированный ящер, тучен, чаден
и кровян, тяжек, и нет ему подачи влаги-сыри и силы
жизни, и потому тянет его в подземелье Аида
(паук на том свете), и он, безнадежно сухой, в окружении
наружной петербургской сыри (ливень-потоп
в ночь его самоубийства), в этом океане примордиальных
космических вод, опускается на дно: стреляется
и огнем возвращает себя в Тартар титанов.
Хтонические мужские божества сопряжены, как титаны,
с русской Геей, матерью-сырой землей. Недаром
они не петербуржцы, околоземные, из всемирного
пространства; а это для Петербурга - деревня.
Они - помещики: Быков, Свидригайлов; Федор Карамазов
- закоренелый провинциал. В Петербурге
^Имя Федор - стяженное Theodores - Божий дар (греч.).
они - залетные, приезжие. И Ставрогин - первый
в деревне: в малом городке его арена. В Риме он
будет второй - там Кесарь первый... В Ставрогине,
несмотря на весь его западный лоск, слышится неуемная
никчемная сила русского удальца-атамана (он и
есть атаман партии, ее мистический, а не практически-организационный
глава), которой бы по Волгам
да по Сибирям разметываться, а не на арене парламентско-политических
казематов игроком заделаться.
И что ему мелкие женщины: Лебядкины иль Елизаветы?
Он за борт ее бросает в набежавшую волну.
И себя туда же.
Этот, хтонический пласт персонажей - полюс
Огне-Камню - Олимпу, его социальной, созидательно-организующей
цивилизаторской Зевесовой работе.
Он - сверхсоциален и трансцендентен. И самая
многосмысленная непонятность принадлежит героям
этого плана - сфинксы они. А сфинкс - льво-дева:
хтоничен, как женщина, и в то же время солнечен
(лев). В нем в одной плоти сошлись ясное и черное
солнце. И персонажи эти гуляют по роману средь
нравственно-метафизических проблем, что мучают
еще человеков, вроде Раскольникова, Шатова иль даже
Кириллова, - как Крокодил Чуковского по улицам
Петрограда. Для них нет нравственно-метафизических
проблем, ибо они сами - сплошная метафизика
и сплотившаяся трансценденция. В них - додуховное
состояние Целого, синкретическое, до распадения
на материю и дух. Хотя они и рассуждают
иногда, но так, левой ногой, играючи, для них проблем
нет; это все бирюльки в сравнении с той атлантовой
тяжестью бытия, что им выносить приходится,
Кронос ведь поболее да поглубже Зевеса и
более его ведун, ибо тот только огне-свет ведает, а
этот нюхом чует вещество, матерью и многое, что
неисповедимо рассудком и зачисляется им по ведомству
"иррационального". И от слизи - жизнь,
как здоровая грязь в "Что делать?" Чернышевского
(хотя гнилая грязь, может, еще более метафизична и
жизнеродна).
Так что, пожалуй, Федор и Петр, Крон-Хтон и Камень-Кесарь
не могут противостоять друг другу, ибо
принадлежат разным уровням, состояниям Целого. Федор
сопряжен с эоном титанов, и под ним Хаос шевелится
и пульсирует его протоплазма. Им, Петру и Федору,
взаимно нет друг до друга дела, они, лишь косясь,
друг на друга поглядывают^. И недаром Федор Достоевский
свое имя, т.е. имя Бога-Творца мира своих героев,
даровал именно отцу Карамазову, тем самым наиболее
приблизив его к самому центру Психо-КосмоЛогоса
на его достославный лад (церковно-славянский
префикс досто-, как и .прело-, означают превосходную
степень качества, суть приставки для эпитетов Божества).
А что Ставрогин - того же уровня существо, что
и Федор Павлович, который в перспективе Зосима, и
в том сюжетном обороте проступает, когда он идет на
исповедь к Тихону, т.е. только этот может его понять,
у них общий язык, ибо одноуровневы они. Ведь даже
Иван Карамазов в разговоре с Зосимой - дитя, сосунок,
не на равных. А Ставрогин может на равных, ибо
не рассудочно лишь грешит, как Иван - сухонький,
чистенький, так что его, для полноты осуществления
этой потенции в Космосе Достоевского понадобилось
оросить, осырить Смердяковым, - но согрешил по живому
и задел бытие за живое.
В романных мирах слой хтонических как жизнеродность,
как первое темное влажное небо первичных космических
вод, небо Варуны - Урана, облегает пространство
всех последующих сюжетов, персонажей, светил,
воз-духов и их ношений-отношений, конфликтов-аффектов,
которые, кесари и светры, - все внутри первых находятся
и совершаются. Во всяком случае, это - силовое
поле, откуда волны, пульсация сил и поползновений,
завод и затея всех сюжетов в романах: от Ставрогина -
катаклизм "Бесов", от Федора Павловича - миро, которым
мазана карамазовщина и по составу, и по динамике:
в нем узел всех их страстей, поползновений и соблазнов.
От Версилова - Подросток, и весь его мир и план
внутри версиловского завода располагается, им предопределен.
И Свидригайлов предстает перед Раскольниковым
как некое допотопное диво, на которое этот, как гуКамень-Кесарь
есть уже обогненная земля, высушенная и
уплотнившаяся в железо, рассудок, плотный атом, предполагающий
вокруг себя разреженное пространство, пустоту, небытие -
место для света, ветра, воздуха: камень есть земля, материя, ориентированная
на воз-дух, тогда как масса, из которой хтонические,
титаны, - нерасчлененно сырая, безвидная (безыдейная),
непрерывная протяженность (тогда как камень - воздух есть
пунктир: бытие - небытие, завелась дискретность как принцип
склада Целого).
си на гром, приподымает голову, куда ему приходит: "А
ведь Свидригайлов - тоже выход..." Еще бы! В такие
глубины и пространства, которые сухому девственнику
старообрядцу-диакону и не снились.
Можно попытаться изобразить иерархию ролей в некоторой
схеме. Если Целое есть Сферос, то уровни в
нем могут видеться как концентрические сферы, причем
каждая - двоична, в паре противоположностей.
^^
В первой схеме мир - во чреве хтонических, как
Иона в ките. А можно и обратно: узреть мир как эманацию
из пульсирующего недра, развертывание и распускание.
Человеческий уровень выходит промежуточный:
его спирают (или растягивают), с одной стороны -
хтонически-природные и мать-сыра земля (которая у
Достоевского почти отсутствует, нулева), а с другой -
духовно-исторические энергии..
Так может быть представлен Космос Достоевского.
Но по завершении этого дела видишь, что при таком
подходе провалилась куда-то вся нравственная и
духовная проблематика - не улавливается им, наверное,
так же, как в сфере Кантова теоретического разума,
прикосновенного лишь к природе и необходимости,
- неисповедима остается свобода воли и этика,
личность и "я". И это - загвоздка для сведения концов
с концами в дальнейшем обдумывании и проникновении
в Целое Психо-Космо-Логоса, из которого здесь
отщеплен лишь Космос.
1-6 июня 1971 г.
РУССКИЙ ЭРОС
(Художественное рассуждение)
Осенью 1966 года ко мне обратился корреспондент
журнала "Soviet Life" и предложил написать для заграничного
читателя статью на тему: "Почему секс не стал
магистральной темой русской литературы?" - так, рекламно-зазывательно,
ее обозначив. Ну что ж? Этой
ли темой не увлечься? Да еще в тот бурно-кипящий,
страстный период моей жизни, когда я отдирался от
первой жены и семьи и прилеплялся уже намертво к
жене-любови новой... Тут и чтоб разобраться в космической
силе, что тебя и хлещет и мытарит - и возносит
и вдохновляет, - за соломинку Слова ухватиться
жизненно потребовалось, при этом и себя сею волшебною
палочкой завораживая, утихомиривая... Так и
пошла и вся жизнь, и писание того года под эгидой
этой проблемы, и образовалась в итоге странная рукопись
"Русский Эрос", где рассуждение о русской литературе
переходит в исследование русской природы
и истории; затем вторгается дневник личной жизни, и
житейские ситуации трактуются как диалоги и сшибки
сверхидей бытия и культуры.
"ПОПУГАЙ!", ЧЕРНОМОР И СОН ТАТЬЯНЫ
Лето 1966 года я проводил в деревне на Смоленщине^
и там мне внезапно открылась тайна русского
секса. И вот каким образом. В избе, где я кормился,
к хозяйской девочке Наташе, лет 11, во время моих
приходов слетались ее подружки и щебетали на диване,
наблюдая за мной. И как-то раз я поднялся, сделал
страшную гримасу, выпучил глаза, растопырил руки,
^ Милая деревенька Верховая Рославльского уезда (района),
родина тестя моего, Григория Алексеевича Семенова, подполковника,
военкома, ныне уж покойного... Основная еда там -
картошка, в разных видах - блюдах: "жидики", "густики",
"целки". 29.V1.85 г.
скрючил пальцы и кошачьей мягкой походкой направился
к дивану, и сделал рывок, будто бросаюсь, и
издал звериный рык. Эффект был потрясающий. Когда
я только встал из-за стола - они замерли, когда направился
- как завороженные смотрели, когда стал
подходить - стали съеживаться, когда же издал рык -
они затрепетали, и из них вырвался писк, визг - всеобщий
ликующий клекот! С тех пор мне не было проходу:
как только я подходил к избе, слеталась стайка
беленьких девочек и умоляла меня: "Дядька Гошка, попугайте
нас!" Испуг в детях - эротическое чувство.
И для беленьких русских девочек я, черный, смуглый,
средиземноморский этнический тип, жидоболгарин, да
еще тогда не брившийся и зараставший бородой, -
выглядел этаким Бармалеем, Приапом.
И вдруг я понял "Руслана и Людмилу" Пушкина.
Это же сон о смертельно-страстном соитии. С брачной
постели похищают Людмилу. Но именно этого ждет
дева от "тайны брачныя постели": что похитят ее как
деву, сорвут покров ее девственности. Само похищение
представляется как явление колдуна - карлы бородатого.
Черномор - это фаллос собственной персоной^,
обросший волосами, - Приап в сознанье русских дев.
Черномор уносит с собой Людмилу (Людмила - чисто
женское начало - ему отдается). В ходе деяния, которое
есть сногсшибательное головокружение и ощущается
как полет, скачка и транс, проносятся видения:
ей чудится, как она бродит по райским садам, по замку
- в то время как над ней работают, за нее борются,
толкая друг друга, четыре здоровых мужика = богатыри
Руслан, Рогдай, Фарлаф, Ратмир.
Наконец наступает высший момент: полет Руслана
в небо на бороде Черномора - восхищение, упоение
битвы, - и вот удар, срезана борода - и сила
истекает, наступает сладкая истома, тишина, утро и
пробуждение^. A propos усекновение Русланом бороды
Черномора - это русский вариант всемирного
Так что Нос Гоголя имеет предтечу в Черноморе Пушкина -
и вот еще элемент их глубинного художнического сродства.
15.1.86 г.
о
Надо сказать, что, впившись в эту тогда проблему, ум во
всем стал маниакально прозревать явления Эроса, и тут его
весьма занесло... И все же свой частичный смысл эти догадки
и гипотезы имеют. 15.1.86 г.
космического мифа, который у Гесиода в "Теогонии"
выступает в рассказе об оскоплении Кроносом отца
своего Урана (древнейшее проявление Эдипова комплекса).
Суть этого мифа - отнятие эротической силы
у прежнего поколения титанов, преисподних духов,
гномов, укрощение стихий Хаоса, поворот круга
времени (Хронос) и начало Космоса, установление в
мире нового строя: власть новых богов - олимпийцев
- наступит.
Вообще Пушкин - один из наиболее одаренных
пониманием Эроса русских поэтов, и как про Гомера
и Гесиода говорили, что они дали эллинам их богов,
так и Пушкин русский мифотворец: он открыл русские
варианты космических событий. Так, его поэма
"Медный всадник" о том, как река = космическая
женская влага отомстила городу, Петру (petra - камень
по-гречески) за насилие над собой, есть русский
вариант мифа о потопе, известного по Библии,
по греческому преданию о Девкалионе и Пирре и
др. В поэме "Гавриилиада" он открывает то, что, по
аналогии с Эдиповым комплексом, можно бы поименовать
"комплексом Марии": дева Мария в поэме
Пушкина размышляет:
Один, два, три! - как это им не лень?
Могу сказать, перенесла тревогу:
Досталась я в один и тот же день
Лукавому, архангелу и Богу.
Но именно об этом мечтает русская женщина в
любви: чтобы она одновременно была и ангельски светлой,
духовной, божественной; и огненно-страстной,
дьявольской; и просто человеческой; она хочет испытать
зараз рай, ад и землю. И недаром подобные же
хороводы мужчин заводят вокруг себя героини Достоевского:
Настасье Филипповне нужен и князь Мышкин
= ангел света, и черномазый Рогожин (который и заколет
ее кинжалом = тоже эротический символ - прободения),
и мелкий земной бес Ганя Иволгин, и свора
разной нечисти и пузырей земли. То же самое и Наташе
Ростовой пришлось пройти через романтическиидеальную
любовь к неземному князю Андрею, чувственную
преисподнюю страсть к Анатолю Курагину, пока
не сочеталась с земным Пьером Безуховым (были
еще рассудочный Борис Друбецкой и лихой гусар Денисов).
И в "Братьях Карамазовых" Грушенька играет
мужским множеством, в которое входят: человечный
Митя, инфернальный Вельзевул - сладострастникотец
- Федор Павлович Карамазов^ но ее влечет приблизить
к себе и чистого ангела Алешу. Кроме того,
на втором плане вокруг нее увиваются: рассудочный
Ракитин, какой-то поляк - любовь девичества и т.д.
Таким образом, везде мы сталкиваемся как бы с
мужской артелью. Не случайно и Эдипов комплекс в
России совершенно точно выражен в романе Достоевского
множеством братьев (Иван, Алеша, Митя Карамазовы
и Смердяков), которые так или иначе причастны
и совершают убийство отца Карамазова,
Везде здесь на месте западного принципа единоличности
русский принцип артельности, соборности,
множества.
Это имеет связь с типом любовного восторга русской
женщины, который можно проследить по сну
Татьяны. Сон Татьяны - тоже восхищение девы.
Поток в снегу - это видение эротической влаги мира;
мосток через него хрупкий - это как покров
девственности; пройти через мосток, оставить его за
собой помогает медведь: от него исходит эротический
испуг; бегство и погоня, продирание через лес -
это перегонки самого страстного действа в ритме телодвижений:
она падает, запыхивается. Само страстное
действо, как езда на перекладных, состоит из
нескольких актов - ступеней слияния с бытием,
причащения к разным кругам мироздания (совершается
в сжатом виде то же паломничество пилигрима
сквозь мир, как и в "Божественной комедии" Данте).
Так, Татьяна, проваливаясь на новый этаж эротического
исступления, попадает на шабаш чудовищ:
"Один в рогах с собачьей мордой, // Другой с петушьей
головой, // Здесь ведьма с козьей бородой...
а вот // Полужуравль и полукот, // Вот рак верхом
на пауке, // Вот череп на гусиной шее" и т.д. Химеры,
составленные из разных частей, - это в шабаше
Эроса носятся и соединяются разные суставы, члены
тел - и порождаются дивные новые существа от
смешения: всесильный космический Эрос в своей
^ Фамилия: чКара-мазов" легко разлагается для русского слуха,
на "кара" = "черный" (в соседних к России тюркских языках)
и "мазов", так что в итоге получается "черномазый" -
эпитет чёрта.
страстной свистопляске все что угодно соединить может*.
Но, видя этих чудовищ, Татьяна именно в себе обнаруживает
эти возможности: что и в ней "хаос шевелится".
Ведь если то, что мы видим днем, наяву -
это нам данное как объекты извне, то уж сновидение -
это извлечение того, что таится в нутре нашем, - это
выявление состава нашего "я". И, проваливаясь в ходе
страстного соития все глубже на новые этажи бытия,
человек узнает свое родство со все новыми и новыми
стихиями, чудовищами мира: у Татьяны это поток, лес,
медведь, бесстыжая пляска химер - но это одновременно
новое откровение мира себе и себя миру: срываются
покровы, существа мира отверзаются навстречу
друг другу, и между них воцаряется открытость - исчез
эгоизм, и установилось всепонимание.
И наконец является Он - Онегин: в самом имени
обозначен всеобщий русский мужской "Он"^. Начинаются
замирания и судороги: "Он засмеется - все хохочут:
// Нахмурит брови - все молчат". Завязывается
захватывающий поединок за нее между нечистью и
Онегиным (как в "Руслане" поединки богатырей). В нее
вонзаются различные стержни: "Копыта, хоботы кривые,
// Хвосты хохлатые, клыки, // Усы, кровавы языки,
// Рога и пальцы костяные, // Все указует на нее".
Близится высший миг. Входит Ленский = предтеча, как
архангел в "Гавриилиаде". "Вдруг Евгений // хватает
длинный нож, и в миг // Повержен Ленский". Нож
обнажился - режущий, колющий. "...Нестерпимый
крик // Раздался... хижина шатнулась... И Таня в ужасе
проснулась... Глядит, уж в комнате светло".
Как видим, сон Татьяны имеет структуру, сходную
с сюжетом поэмы "Руслан и Людмила". Это сон вещий:
в нем предугаданы последующие события романа -
гибель Ленского от руки Онегина. Но он вещий именно
оттого, что он эротический в своей подоснове: так как
Отсюда видно, что и всякая чертовщина в гоголевских "Вечерах
на хуторе близ Диканьки" имеет тоже своей подоплекой
особую разновидность Эроса.
f)
Гениальный слух Пушкина в этом имени сгустил ряд стихий
русского Космоса. Во-первых: здесь спрятан огонь - в отличие
от женского начала воды. Но это русский огонь - холодный
"лед и пламень", снег, что тоже обжигает. Здесь и нега,
а в соединении с именем Евгений Онегин - слышится игра:
ген - нег ("ген" - род по-гречески).
все в мире пронизано Эросом, то во всяком явлении
жизни можно узреть универсальную структуру страстного
действа: зарождение, разгорание, движение, кульминация
и гибель. Потому сны всегда "в руку": сбываются.
Итак, в сне Татьяны - самом целомудренном слове
русской поэзии, сне, который так упоенно декламируют
идеальные русские девы, - открылось, как и там,
в самом сокровенном, вгнездился и бьет пульс высокого
Эроса. Приоткрой эту тайну - девы с ужасом
разбегутся, но деваться им некуда будет, ибо увидят,
что они преданы, что подвело их самое интимное и
дорогое - их собственное существо, - и там нет
укрытия! А чего доброго - еще исключат сон Татьяны
из программы средних школ...
Но если секс вгнездился в самом целомудренном
слове русской поэзии, как же тогда можно говорить,
что он не составляет "магистральную линию русской
литературы". Отгадка в том, что это - сон. Перед нами
- не реальное страстное событие, а сон, мечта о нем,
выраженная причудливой игрой духа и фантазии. То
есть секс представлен здесь в высшей степени косвенно,
и не сам по себе. дорог, но богатством чувства,
игрой духа, которые он питает и дает повод развернуться.
Пройти из одного угла сцены в другой можно
по прямой за двадцать шагов и в несколько секунд,
Но вот выходит пара танцоров и превращает этот пятачок
сцены в мировое пространство, где проносятся
эльфы, эфирные тела, в мириадах телодвижений являют
великолепие каждого шага, изгиба руки, божественность
любой позы, - и забыто время - устанавливается
вечность. В русской литературе в высшей степени
развиты сублимированные, превращенные формы
секса, где он выступает как Эрос сердца и духа.
Причины этого могут быть или в том, что сексуальное
чувство в России не обладает такой силой и интенсивностью,
чтобы весь Эрос мог в нем, хотя бы на
время, сосредоточиться, или в том, что другие виды
Эроса: любовь сердца, творчество духа - имеют больший
удельный вес в его составе. Собственно, и то и
другое справедливо, и одно вызвано другим. Чтобы
весь Эрос мог совпасть с плотью, человеческое
тело - этот торжественный плод родной земли - должно
сочиться солнцем, быть пропитано всеми стихиями
национального космоса, быть божественно, тогда и вкушение
его будет полным священнодействием. Но недаром
так редка в русской живописи обнаженная натура,
недаром, в сравнении с другими искусствами, слабовата
скульптура: только тело русского мужчины или женщины
принципиально не содержит основного состава
национального космоса и не может полностью выразить
существо русского человека - напротив: преимущественное
изображение его и его жизни и влечений
дезориентировало бы, так как перетягивало б интерес
к тому, что не самое главное, не столь существенно.
Отчего бы это? Ведь мы знаем по античной пластике,
по фламандской живописи (Рубене), что прекрасная
плоть людей может восприниматься как главный цвет
и плод общества: в пышных, сочных формах женщин,
в натюрмортах с рыбами, плодами фламандцы наслаждались
плодородием земли, отвоеванной ими у моря и
любовно возделанной их трудом. А в каких народах и
странах может быть прекрасно прямое изображение
сексуального влечения - в слове? Бесспорно, наиболее
богатой культурой в этом отношении отличается
французская литература: Рабле, Лафонтен, Парни, Мопассан.
И самые смелые сцены у них почему-то не
коробят нравственног
...Закладка в соц.сетях
