Жанр: История
Национальные образы мира (Космо-Психо-Логос)
...о сознания, так что даже Лев Толстой,
столь отчаянно отбивавшийся от власти чувственной
страсти над человеком, восторженно писал о Мопассане
(в предисловии к его сочинениям -в 1894
г.), в котором чернь выискивала скабрезность и порнографию,
как о писателе, пробуждающем в человеке острое
нравственное чувство. Очевидно, здесь сбылась
некая гармония между Эросом и Логосом. В этом народе,
живущем среди природы, которая во всех отношениях:
и плодородие земли, и влага, и тепло и яркость
солнца, и воздух - соблюдает идеальное чувство меры,
в общем нет ни гипертрофии духовности, ни разросшейся
и подавляющей своими запросами дух телесности.
Лишь единственно, может, некоторый избыток
chaleur (жара) имеется, который заставляет дымиться
сочное, влажное тело земли в бодлеровских odeurs,
parfums (запахах и ароматах) и вливает в sang (кровь)
избыточный огонь и живость. Сладострастие здесь, следовательно,
вздымается как естественное дыхание национального
Космоса - и слову, Логосу, общественному
сознанию ничего не остается, как любовно отталкивать
наступающий Эрос, удерживать его в своих
границах, но отсюда между ними непрерывные контакты,
хороводы и обхаживанья друг друга, балансированье
на грани. И живость французского острого ума
(esprit) - в галантности и изяществе: в том, что он и
дает сексу проявиться, и в то же время увиливает от
его поползновений и сохраняет независимость духа и
полет ума, так что секс во французской литературе
представляет собой сцены игр между Логосом и Эросом.
Как французы уступают грекам в скульптуре, т.е.
пластике нагого тела, но превосходят все народы в
модах - т.е. искусстве сочетания наготы и одежды, в
искусстве в меру приоткрывать покровы, - так и
французской мысли и слову чужды англосаксонская и
германская глубинная туманность мысли, тянущейся к
безднам, славянская стихийность и аморфность - т.е.
всякая обнаженность и беспредельность духа, - зато
в высшей степени развит стиль, приодетость мысли,
форма слова. Да и секс есть как бы домашний, приодетый,
прикудрявленный и припудренный Эрос, лишенный
космичности и стихийности вакханалий и введенный
из мирового пространства в помещение салона
и будуара, где Эрос стал Эротом, амурчиком.
Уже Платон отличал в "Пире" двух Эросов: один -
первоначало бытия, прародитель всего, а другой - сын
Афродиты - уже порожденный, малый Эрос, Эрот,
то, что мы ныне обозначаем как "секс",
Анатоль Франс в "Острове пингвинов" именно с
введением "первых покровов" связывает резкое обострение
эротического влечения у прежде невинных
пингвинов: "Вот и сейчас на берегу - две-три четы
пингвинов занимаются любовью на солнышке. Поглядите,
с каким простодушием! Никто не обращает на
них внимания, и даже сами участники, кажется, не
слишком увлечены своим занятием. Но когда пингвинки
прикроют себя одеждами, то пингвин не столь
ясно будет отдавать себе отчет в том, что именно
влечет его к ним. Неясные желания породят всякого
рода мечтания и иллюзии; словом, отец мой, он познает
любовь с ее нелепыми муками. А меж тем
пингвинки, опустив глаза и поджав губы, будут делать
вид, что под своими одеждами хранят сокровище!.."
И когда переодетый монахом Магисом дьявол
приодел первую неказистую пингвинку и толпы молодых
и старых с вожделением потянулись за ней,
злорадствующий змий воскликнул: "Полюбуйтесь, как
они шагают, устремив взоры на сферический центр
этой юной девицы, - только потому, что этот центр
прикрыт розовой тканью"*.
Недаром француз Стендаль в поисках истинных
страстей, т.е. искреннего Эроса, обращался к Италии,
а в высшем обществе своей страны его удручало развитие
любви-тщеславия как господствующей. .
Во Франции книги запрещали за безнравственность
("Мадам Бовари", например), в России - за политику и
атеизм, а на нравственность даже литература слабо покушалась...
Если перебрать книги русских писателей, то
образов чувственной страсти окажется ничтожно мало.
В поэзии начала XIX века все эти амуры, Киприды, Адели
отзываются скорее условным поэтическим ритуалом,
навеянным французской или античной литературой...
РУССКИЙ КОСМОС
И ЛЮБОВЬ РУССКОЙ ЖЕНЩИНЫ
Из каких же стихий состоит Русь и каков состав,
каково вещество русской телесности? Если взять в качестве
шкалы эллинские четыре первоэлемента: земля,
вода, воздух и огонь, - из которых посредством Любви
и Вражды (соединения и распада) возникает все и
всякая вещь в мире, - то Россия с этой точки зрения
явит следующую картину.
3емля= мать-сыра, не очень плодородная, серая,
зато разметнулась ровнем-гладнем на полсвета бесконечным
простором - как материк без границ: рельеф
ее мало изрезан, аморфен, характеры людей не резко
выражены, даль и ширь мира важнее высоты и глубины
(в отличие от горных или морских народов). Недаром
за определенностью, резкой очерченностью характеров
и страстей тянулись русские писатели на юг: на Кавказ
(Лермонтов), к Черному морю ("Бахчисарайский фонтан",
"Цыганы" Пушкина).
Небо России - мягко-голубое, часто серое,
белое, низкое. Солнца немного: оно больше светит, чем
греет, не жаркое, так что в России из стихий важнее
расстилающийся ровный, данный свет (и связанные
с ним идеи: "белый", "снег", "чистота"), чем огонь -
как начало "я", индивидуальной, все в себя превращающей
всепожирающей активности. Отсюда цвета и
1франс А. Остров пингвинов. - М.: ГИХЛ, 1934. - С. 41.
краски в России - мягкие, воздушные, акварельные,
В России в изобилии воздуха и воды.
Воздух - без огненно-влажных испарений
земли (как запахи и краски Франции), но чистый, кристальный,
прозрачный (== зрак!) - т.е. на службе скорее
у неба и света, чем у земли, - и более открыт
в мировое пространство, чем атмосферен.
В России легко дышится, и дух человека легко уносится
ветром в даль (которая здесь по святости
занимает то же место, что высь у других народов);
душа не чувствует себя очень уж привязанной к телу -
отсюда и самоотверженность, готовность на жертвы, и
не такая уж обязательность телесных наслаждений, которые
легко переключаются на радости более духовные.
Чувственность тела - это его как бы огненная
влажность, его дыхание, его ум. В России же, изобильной
водой, влага - более сырая, вода чистая, белая,
светлая - как и воздух. Недаром и национальный напиток
- водка - жидкость бесцветная, тогда как во
Франции - вино, красное, как кровь (sang). И если
вино пробуждает, то водка глушит чувственность. Секс
исходит из чувственности: это истечение влаги из страстного
касания тел.
Такое сочетание стихий в России отложилось в составе
и характере русской женщины и определяет тот
род любви, которую она вызывает. "Не та баба опасна,
которая держит за... а которая - за душу", - сказал
однажды Лев Толстой Горькому^.
И вот Татьяна; когда она девочка, в ней меньше
женской прелести, чем в сестре Ольге: когда дама -
избыток, но это не убавляет и не прибавляет в ней
способности любить. Если прелесть - зависимая от
времени, переменная величина, то любовь - независимая,
постоянная. Но постоянной любовь может оставаться
именно потому, что она - неосуществленная,
не увязла в сексе:
Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна.
^Горький М. Собр. соч. М. - Л.: ГИХЛ, 1933.
Т. XXII. - С. 55.
Татьяна здесь - как русская женщина в анекдоте:
она жила с одним, любила другого - и все трое были
равно несчастны. Да, но что было бы, если бы Татьяна
отдалась по любви Онегину? Да они оба бы угробили
свою любовь - осуществлением, И Татьяна здесь так
же инстинктивно опасается адюльтера - могильщика
любви, как Онегин опасался супружества: "...привыкнув,
разлюблю тотчас". А так, когда женщина любит
одного, но вынуждена жить с другим, - любовь изъята
из-под власти секса ("Души моей ты не затронул", -
говорит в анекдоте русская женщина употребившему
ее мужчине) и исполняется духовным Эросом. Теперь
любовь существует как вечная рана в сердце Татьяны,
в душе Онегина - и в этой взаимной боли и божественном
несчастье они неизменно принадлежат друг
другу и на век России соединены.
В самом деле, сквозь всю русскую литературу проходит
высокая поэзия неосуществленной любви^, "В
разлуке есть высокое значенье", - писал Тютчев.
Но нельзя рябине к дубу перебраться:
Видно, сиротине - век одной качаться, -
поется в русской народной песне,
Дан приказ: ему - на запад,
Ей - в другую сторону, -
пелось в песне времен гражданской войны,
Жизнь разводит влюбленных, как мосты над Невой,
- верно, для того, чтобы усиливались духовные
тяготения и чтобы стягивалась из конца в конец вся
необъятная Русь перекрестными симпатиями рассеянных
по ней существ, чтобы, как ветры, гуляли по ней
души тоскующих в разлуке - и таким образом бы
народ, который не может на русских просторах располагаться
плотно, тело к телу, но пунктирно: "Как
точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие
твои города" (Гоголь, "Мертвые души", Т, 1,
гл. XI), - чтобы этот народ тем не менее представлял
бы собой монолитное спаянное существо, единую
семью, - и вся бы Русь, земля, родная, бедная, сочи^
Когда же любовь, осуществленная, как в романе Чернышевского
"Что делать?", она не прекрасна. Теряет поэзию и Наташа
Ростова - жена Пьера и мать детей.
лась, дышала и была бы обогрета любовью. Отсюда в
России у каждого человека такое щемяще живое чувство
родины - ибо ее просторы не пустынны, но овеяны,
перепоясаны любвями. И русские пути-дороги -
словно маршруты любвей. Недаром идеалы русских
женщин воплотились в декабристках, любовь которых
усеяла верностью и преданностью сибирские санные
пути. И когда "дан приказ ему - на запад, ей - в
другую сторону", комсомолец, расставаясь, просит ее
написать письмецо:
- Но куда же напишу я,
Как узнаю я твой путь?
- Все. равно, - сказал он тихо, -
Напиши куда-нибудь.
И он прав, действительно все равно куда, ибо вся
Русь - родина, распростертый воздушный океан любви,
и везде там и его любовь - к родной. В России
пишут без адреса ("на деревню дедушке" пишет чеховский
Ванька Жуков: Плеханов и Ленин пишут "Письма
без адреса"; Гоголь писал на Русь "из прекрасного
далека", а Белинский так же отвечал вроде и ему -
письмом к Гоголю, а по сути так: в русское пространство)
- и все равно любовь и слово души не пропадает,
а где-то залегает бороздой в ее путях-дорогах
пространственных и исторических. Недаром в русском
языке самое любовное слово у возлюбленных - это
не "дорогая" (darling) и не "любимая", а "родная", "родненький",
"родимый"; то есть русская любовь между
мужчиной и женщиной - той же природы, что и любовь
к родине. Но это значит и обратно: что и мужчина
от любви к женщине ждет не огненных страстей, но
того же упокоения, что дает родина = мать-сыра земля:
Ночью хочется звон свой
Спрятать в мягкое, в женское, -
исповедовалась буйная и горластая махина Маяковского.
И русская женщина, прижимая буйную головушку,
лепечет: "Сына мое", и ее чувство - материнское.
И вот русская женщина словно и для того создана,
чтоб быть сосудом, вместилищем, источающим и рассеивающим
по России именно такую любовь - как
бы с дистанционным управлением: чтобы отталкивать
от непосредственного слияния, зато тем мощнее удерживать
страсть на расстоянии, чтобы перегонять секс
в дух, огненную влагу - в воздух и ветер.
Вот достоевская Настасья Филипповна. Это женщина
инфернальная, огненная. Она как жар-птица, русская
шаманка. Она все время хохочет и вскрикивает - как
крылами бьет, и все время увиливает из всех силков,
вариантов упокоенной жизни, что ей расставляют мужчины.
Они ее ловят, однако выходит так, что она их
поймала, заворожила, а сама не далась - опять вольна,
на ветру, крыльями хлопает, ветер производит и гортанно
хохочет и все расплескивает вокруг себя искры
страстей. Ведь вот, кажется, "счастье так близко, так
возможно"; князь Мышкин и она узнают друг в друге
тех, чей образ в душе носили еще до встречи (как и
Татьяна: "Ты в сновиденьях мне являлся..."), и он предлагает
ей руку, брак, и ему наследство привалило, а
ей - избавленье от адской своры самцов, вьющихся
около нее, - так нет же, она отвергает! И права. Это
в ней русская любовь инстинктивно самозащитно отталкивает
свое реальное осуществление - чтобы пребыть:
уже вечно существовать в тоске, воспоминании,
что "счастье было так близко, так возможно". Ее любовь
с князем уже состоялась, и свой высший миг она
уже пережила: в узнавании души душой - как родных.
Чего же боле? Она и осуществлена уже, сбылась порусски.
Потому ей, жар-птице, единственно осталось
- на костер: сгореть, как самосжигавшиеся раскольники.
Из нее источается сексуальная сила, но огненную
влагу своей плоти она засушивает (она, содержанка,
пять лет мужчинам из гордости не давалась!),
раздувает на ветер, жизнь свою в пространство швыряет,
а огнем своим устраивает самоубийственный пожар
всему - в том числе и деньгам: так Русь подпалила
Москву в 1812 году.
Настасья Филипповна - это русская "дама с камелиями";
недаром этот образ так часто травестируется
в романе "Идиот". Но в отличие от мягкой, нежной,
влажной француженки - это сухой огонь, фурия,
ведьма: секс в ней изуродован и попран с самого начала,
чувственность ненавистна. И это лишь кажется,
что она - жертва. Ей, по ее типу, именно этого и
надо и желательно. То есть ее высшее сладострастие -
не соитие, а разъятие: ходить на краю бездны секса,
всех распалять - и не дать себя засосать: то есть это
надругательство русского ветра, духовного Эроса над
огненно-влажной землей секса. И потому место телесных
объятий, метаний, переворачиваний, страстных поз
занимает свистопляска духовных страстей: гордости,
унижения, самолюбия: кто кого унизит? Здесь, жертвуя
собой, в самом падении испытывают высшее упоение
самовозвышения, когда заманивают друг друга, чтоб попался
в ловушку: принял жертву другого - ну на, возьми!
Слабо?
В России секс вместо локальной точки телесного
низа растекся в грандиозное клубление людей - облаков
в духовных пространствах. Перед нами искусство
создания дыма без огня. Потому совершенно безразличен
или мало значащ становится акт телесного
соединения влюбленных или обладания. Напротив, как
ни в одной другой литературе мира, развито искусство
любить Друг друга и совокупляться через слово. Если
у Шекспира, Стендаля разнообразные и пылкие речи
влюбленных предваряют и ведут к любовному делу, то
здесь скорее действие романа начнется после совершенных
любовных дел: они питают своей кровью последующее
духовное расследование - как истинную
любовную игру. В "Бесах" расхлебываются дела ставрогинского
сладострастья (Хромоножка, жена Шатова).
В "Братьях Карамазовых" соединение Федора Павловича
с Елизаветой Смердящей (везде подчеркнута уродливость
плоти) было когда-то, а на сцене его плод -
Смердяков и отмщение чрез него. Катерина приходит
отдаться к Дмитрию Карамазову -но он не берет ее,
ибо главного: насладиться унижением ее гордости -
уже достиг. И ее кажущаяся любовь к нему потом и
жажда самопожертвования - есть месть за унижение.
Гордость сломить другого любой ценой - вот истинное
обладание, по Достоевскому, и достигается оно, как в
шахматах, предложением жертвы: отдав себя в жертву,
унизившись; если ты примешь жертву, ты попался, я
возобладаю над тобой. Потому каждый боится принимать
жертву и, напротив, щедр на провокационное
предложение себя в жертву.
В поддавки играют... Любовь - как взаимное истязание,
страдание, и в этом - наслаждение. Словно
здесь в единоборство вступили два из семи смертных
грехов: гордыня и любострастие, - чтобы с помощью
одного то ли справиться, то ли получить большее наслаждение
от другого, Телесной похоти нет, зато есть
похоть духа.
Под стать женщине - и мужчина в России.
Тютчев, сгорая в геенне шумного дня, умоляет:
О ночь, ночь, где твои покровы,
Твой тихий сумрак и роса!?
То есть огненно-воздушный, летучий состав русского
мужчины ("Не мужчина, а облако в штанах!" -
Маяковский), с израненной и опаленной землей:
Ведь для себя не важно
и то, что бронзовый,
и то, что сердце - холодной железкою!
(тот же Маяковский, и там же), жаждет прохлады
веянья тихого ветерка и журчанья влаги. Лермонтов в
"Когда волнуется желтеющая нива" рисует образ русского
блаженства и сладострастия. И что сюда входит?
"Свежий лес шумит при звуке ветерка", и "Росой обрызганный
душистой..." "Студеный ключ струится по
оврагу...".
Манифест русского Эроса - в следующем стихотворении
Пушкина:
Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,
Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,
Стенаньем, криками вакханки молодой,
Когда, виясь в моих объятиях змеей,
Порывом пылких ласк и язвою лобзаний,
Она торопит миг последних содроганий!
О, как милее ты, смиренница моя!
О, как мучительно тобою счастлив я,
Когда, склонясь на долгие моленья,
Ты предаешься мне нежна без упоенья,
Стыдливо-холодна, восторгу моему
Едва ответствуешь, не внемлешь ничему
И оживляешься потом все боле, боле -
И делишь наконец мой пламень поневоле!
(Пушкин)
Пламенная вакханка - жрица секса - оттесняется
стыдливо-холодной русской женщиной. Выше сладострастья
- счастье мучительное, дороже страсти -
нежность.
Это такое толкование любви у поэта близко народному.
В русском народе говорят "жалеть" - в смысле
"любить"; любовные песни называются "страдания"
(знаменитые "Саратовские страдания"); в отношении
женщины к мужчине преобладает материнское чувство:
пригреть горемыку, непутевого. Русская женщина уступает
мужчине не столько по огненному влечению
пола, сколько из гуманности, по состраданию души: не
жару, сексуальной пылкости не в силах она противиться
- но наплыву нежности и сочувствия.
То же самое и в мужчине русском сладострастие
не бывает всепоглощающим. Мефистофель в пушкинской
"Сцене из фауста" насмешливо напоминает Фаусту:
Что думал ты в такое время,
Когда не думает никто?
Значит, в самое острое мгновенье страсти дух не
был связан и где-то витал...
Но вот воронка засосала: наконец попалась русская
женщина - Анна Каренина, Катюша Маслова... Хотя
последняя - вариант русской "дамы с камелиями", как
и Настасья Филипповна, только не инфернальной, а
земной, но и для нее тоже высшее наслаждение -
гордость, отвергать жертву, предложенную Нехлюдовым
- этим рафинированным Тоцким, который через
нее теперь душу спасти хочет, как раньше тело услаждал.
Но и здесь любовная ситуация распластывается на
просторы России, растягивается на путь-дорогу: только
тут уже мужчина заменяет место декабристок и сопровождает
умозрительную возлюбленную - идею
своего спасения: ибо к Катюше-ссыльной давно уже
не чувствует Нехлюдов ни грана телесного влечения
(и здесь духовный Эрос воспарил на попранном сексе).
Такая ситуация невероятна в любой другой литературе
(де Грие влачится за Манон, продолжая именно страстно
любить ее), а в русском мире она оказывается
абсолютно естественной.
Толстой не мог примириться с тем, что эта бездна
секса, чувственно-страстного Эроса остается для русской
литературы неисповедимой, за семью печатями
тайной; чистоплюйство русского слова в этом отношении
ему претило - и он подвигнулся и предался ее
испытанию. "Человек переживает землетрясения, эпидемии,
ужасы болезней и всякие мучения души, но на
все времена для него самой мучительной трагедией была,
есть и будет трагедия спальни" - так, по словам
Горького, говорил старик Толстой*. Но почему "трагедия
спальни"? Ну да! Эрос - трагичен. Недаром трагедия
и возникла как "Песнь козлиная" во время дионисийских
разгулов.
Соитие в Природе и в Человеке
Что такое секс, чувственная страсть для русской
женщины и для русского мужчины? Это не есть дар
Божий, благо, ровное тепло, что обогревает жизнь, то
сладостное, естественное отправление прекрасного человеческого
тела, что постоянно сопутствует зрелому
бытию, чем это является во Франции и где любовники
благодарны друг другу за радость, взаимно Друг другу
приносимую. В России это - событие; не будни, но
как раз стихийное бедствие, пожар, землетрясение,
эпидемия, после которого жить больше нельзя, а остается
лишь омут, обрыв, откос, овраг. Катерина в "Грозе"
Островского зрит в душе геенну огненную и бросается
в Волгу: Вера в гончаровском "Обрыве" оправляется
от этого, как от страшной болезни, словно из
пропасти выходит: Анна Каренина и та, что у Блока,
остаются - "под насыпью, во рву некошеном..." И
вступившие в соитие начинают люто ненавидеть друг
друга, страсть становится их борьбой не на живот, а
на смерть. Катерина своей смертью жутко мстит слабому
Тихону и безвольному Борису - после ее смерти
они всю жизнь могут ощущать себя лишь ничтожествами.
Между Вронским и Анной сладострастие сопровождается
усиливающимся взаимным раздражением,
уколами, оскорблениями, видно, за то испытываемое
ими унижение своего человеческого достоинства, что
они своей чувственной страстью друг другу причиняют.
И когда Анна идет на смерть, она опять страшно мстит
всем, оставляет после себя полное разорение: Вронский
торопится на войну, чтобы погибнуть, ибо видит
только кошмар раздавленной головы; Алексей Александрович
лишен всякого стимула жизни: и две сироты
брошены в холодный, запутанный мир.
Но то, что в России соитие - событие, может, так
это и надо? И в природе вещей? Ведь как рассуждает
^Горький М. Собр. соч. М.-Л.: ГИХЛ, 1933. - Т. 22.
С. 55.
герой "Крейцеровой сонаты": "Мужчина и женщина
сотворены так, как животное, так что после плотской
любви начинается беременность, потом кормление, такие
состояния, при которых для женщины, так же как
и для ее ребенка, плотская любовь вредна... Ведь вы
заметьте, животные сходятся только тогда, когда могут
производить потомство, а поганый царь природы -
всегда, только бы приятно"^.
И в самом деле: ведь акт зачатия есть один из катастрофических
моментов в жизни живого природного
существа; к нему оно готовится, зреет и, когда готово,
отдает в нем свой высший сок, передает эстафету рода,
и дальше, собственно, его личное существование в мире
становится необязательным. Недаром самцы в разных
животных царствах гибнут после оплодотворения,
а в мировосприятии русской литературы, как правило,
мать умирает после рождения ребенка (таковые сироты
с материнской стороны - большинство героев Достоевского,
да и в "Дубровском" Пушкина и т.д.). Значит,
может быть, именно то отношение к Эросу - как к
грозной надвигающейся величавой стихии, а к соитию -
как однократному священнодействуй, - и есть то, что
присуще, нормально для природы человека; и напротив:
размениванье золотого слитка Эроса на монеты и бумажные
деньги секса, пусканье Эроса в ходовое обращение
- противоестественно?
Итак, необходима ли человеку постоянная и равномерная
сексуальная жизнь?
Если идти по логике "от противного": т.е. раз у
животных так, то, значит, у разумного существа должно
быть наоборот, - то да. Как раз у животных
лишь раз в году - или в иные периоды - происходит
течка, а в остальное время полы спокойны друг к другу.
^Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 14-ти тт. М.: ГИХЛ, -
1953. Т. 12. - С. 33-34.
о
Недаром так популярна в русской литературе идея ночей
Клеопатры: "Ценою жизни ночь одну" - она и у Пушкина в
"Египетских ночах", и чайковская Татьяна мечтает: "Пускай погибну
я, но прежде я в упоительной надежде...", "я пью волшебный
яд желаний...": и у Лермонтова в балладе о грузинской
царице Тамаре поведано о том, кому уготовано ложе сладострастья
и кто наутро хладным трупом летит в волны Терека; и
Настасья Филипповна, швыряя сто тысяч в огонь, говорит: "Я
их за ночь у Рогожина взяла. Мои ли деньги, Рогожин?" -
"Твои, радость! Твои, королева!"
А так как тенденция человека - сделать свою жизнь
независимой от природы, ее законов и ритма: для того
и труд, одежды, дома, города, наука, разум, культура,
любовь, искусственные катки летом, бассейны под открытым
небом зимой и т.д., - то можно заключить
отсюда и об Эросе: что эту стихию человеку свойственно
укротить и, как река процеживается по отсекам
гидроэлектростанции, употреблять его с приятностью и
в малых дозах, без риска, без ощущения смерти и
трагедии.
Заключение такое подозрительно своей автоматичностью.
Попробуем идти не от рецептов логики, а от
живого представления человека.
Что есть чувственность? Это - тонкокожесть, острая
реактивность нашего покрова-кожи, той пленки,
что отделяет (и соединяет) теплоту и жизнь нашей
внутренности - от мира кругом. В этом смысле человек
наг и гол по своей природе: лишен панциря, толстой
кожи, шкуры, меха, волос - и всю жизнь он
имеет вид новорожденного животного, и, значит, ему,
словно по Божьей заповеди, предназначено быть вечным
сосунком, младенцем. В оборону нам, вечным детям
природы, и предоставлено быть мудрыми, как змеи:
дан разум, мысль, труд и искусство, чем мы и нарастили
над собой шкуру одежд, панцирь домов, рощи
городов. Это те соты и паутины, что мы себе выткали.
Но в глубине существа человек знает и чует себя, что
он наг и сосунок, и, когда ложится спать и скидывает
одежды, все его детство и младенчество проявляется:
он зябко кутается, свертывается клубком - словно
вновь в утробу матери возвращается. Потому все: даже
гнусные люди и злодеи - во сне умилительны, и даже
справедливо убивающий сонного (леди Макбет) потом
всю жизнь казнится, ибо душа сонного безгреховна.
Животное же, и когда спать ложится, все в своем
панцире, в дому и в отъединенности от мира пребывает:
одежд ему не скинуть, кожа толста. Самец и самка даже
когда в одном логове и гнезде спят, не суть плоть едина,
ибо каждый своей шкурой прикрыт, единолично в своем
доме жить продолжает. А вот когда под одной крышей
оказываются мужчина и женщина, они - два существа
под одним панцирем, а когда на одном ложе и под одним
одеялом - уже два беззащитных новорожденных младенца-сосунка,
каждый уже полусущество (пол == половинка,
секс = секция, часть, рассеченность), несамостоятельное
и несамолежательное, и эта их неполноценность,
нежизненность друг без друга влечет их к соединению,
в чем они и становятся плотью единой ("Жена и
муж да пребудут плотью единой", - сказано недаром
именно про людей,
...Закладка в соц.сетях
