Жанр: История
Национальные образы мира (Космо-Психо-Логос)
...самое ужасное.
Точнее: и здесь некоторые стихи, кроме времени,
обозначают и движение в пространстве, но автор озабочен
последовательностью событий: что после чего -
а это совершенно не важно русскому поэту, который
передает одновременно и разнонаправленно движущиеся
пласты, ритмы, голоса бытия в революционном вихре.
У него даже временные обозначения: "и опять..." -
суть вынужденный временным искусством слова способ
передачи того, что рядом, через то, что после.
И это различие вполне соответствует русской и болгарской
структуре мирового пространства. В определенной,
замкнутой и плотной Болгарии движение уходит
в рост, во время: это - движение, создающее
органическое тело, а разные моменты движения - фазы
созревания. Его модель - вырастающий стебель.
А модель русского движения - дорога. Это основной
организующий образ русской литературы. И недаром
дороге предоставлен особый голос в поэме Маяковского:
"Дорогу дорогам! Дорога за дорогой выстроились в
ряд. Слушайте, что говорят дороги".
КОСМОС ДОСТОЕВСКОГО
У Достоевского исследовали: мысли его и героев;
идеологию; его как психолога души человеческой;
структуру его романов (полифония и диалогизм - по
М.М. Бахтину). Телесность же, материя, предметность
его мира как-то оставалась без внимания^. А разве это
все без значения, что у него город, сырь, белые ночи,
нет животных, есть кухни, углы, перегородки, пауки,
вонь, лестницы, чахотка, эпилепсия, нет матерей, есть
отцы, нет рожания, нет Кавказа, нет моря, но есть пруды?
Т.е. не только то, что есть, но и минусовая материальность,
т.е. вещи, которых у него нет и которые есть у
других русских писателей и значащи в контексте русской
литературы, - все это тоже есть голос и смысл. И
эта предметность есть не просто наполнитель структуры,
- нет, она идейна, есть тоже полноправный голос в
полифонии Целого. Ибо тела, вещи - духовно не бездарны,
но сочатся духовными смыслами, суть тело-идеи.
Читать Космос (в эллинском смысле - как строй
мира) Достоевского мы будем на древнем натурфилософском
языке четырех стихий. Представим: если бы
Эмпедокл воззрился на мир Достоевского, как бы он
мог его прочитать?
1. ОТЛУЧЕНИЕ ОТ ПРИРОДЫ.
ГОРОД - ЧТб ЕСТЬ?
Почему у Достоевского нет природы и пейзажей, а
все сосредоточено в городе, и что бы это могло значить?
При-родга нам род-ная. Здесь нет отчуждения. Среди
природы у человека рассасывается чувство своей особности
и уникальности в бытии - то, что остро обступает
в городе, так как человек там - единственное живое,
природой рожденное существо-организм средь искусственного
мира механизмов - окружающего, но не род^
Если не считать сочинения В.В. Вересаева "Живая жизнь",
ч. 1, О Достоевском и Льве Толстом. - М.: Недра, 1928.
ного (ибо он не рожден в -гонии, а сотворен трудом
в -ургии) 1. Достоевскому нужно это отлучение от природы,
чтобы, порвав пуповину с братской средой, накоротке
замкнуть людей лишь друг на друга, создав тем самым
громадное напряжение, вибратор, усилитель для
разглядывания малейших внутричеловеческих душевных
поползновений^. Город ему нужен принципиально, чтобы
очутить человека без иных родственников в бытии,
кроме себе подобных: только род людской есть родня
ему, а не природа, - и поэтому у него монотема: человек
и судьба человечества в вакууме безжизнья и на
чужбине вещества.
Толстой, напротив, отводит в небо (Аустерлиц
князя Андрея) и в землю (травинка в запеве к "Воскресению")
межлюдские напряжения. Человечество
у него разомкнуто в природу = родную. У него и у
Пушкина, у которого природа тоже входила в диапазон
мироучета, бытие всестороннее, но зато и расслабленнее,
ибо больше веществ, видов = идей,
предметов, У Достоевского - никаких видов, сплошная
невидаль (туман, ночь), никаких пространств наружных
(пейзажей), - зато мир сил и энергий бродит
в отрыве от масс. У него, как в динамике, сила
и время - вот категории. Он создает динамику Психеи,
Мировой души в ее воплощении в человеческую,
посередь Космоса (мира Божьего, которого он
не приемлет, - ср. Иван Карамазов) и Логоса (рассудка,
"Арифметики"). И при изоляции от пространства
настолько же усиливается отнесение себя к току
времени. (Потому, кстати, так разукрупняется время
действия у него в романах: за одни сутки чуть не
вся драма, пол-"Идиота" - за ночь.)
Но отречение от содействия и соучастия пространства
в России - стране пространств (ср. Гоголь: "что
пророчит сей необъятный простор?") - это воистину
уму непостижимое святотатство: именно на свет и снег
покусился и затмил их нутренностью, кишками - ду"-гония"
(от греч. gone - рождение) - возникновение естественное,
через порождение в Эросе; к-ургия" (от греч. ourgerg
- суффикс деятельности) - становление искусственное,
творение, труд.
*)
Кстати, потому физика микромира, развивающаяся в XX
веке, стадиально аналогична подходу и эксперименту Достоевского
над человеком.
шами человечьими. И это достоевское богохульство
против "русского бога" (что, по слову Пушкина, в "грозе
двенадцатого года" "нам помог") сопоставимо разве
лишь с Петровым = каменным^ насилием над природной
Русью, когда он ее обрезал, укоротил и согнал в
каменный град на болотах, создав мифологему воды и
камня как новый сюжет русской истории (слушай ее
в "Медном всаднике" и "Железном потоке"). Потому
Достоевскому органически нужен Петербург, как пуп
его мира, средоточие Психо-Космо-Логоса по-достоевски.
Даже в Черемошню и в уездные городки русские
он выходит с фактурой Петербурга, как Николай Чудотворец
с градом-храмом на руке: та же там петербургская
погода (туманы, дожди, слякотный снег) да
тесные улочки, дома, да залы и заборы - аналог городских
стен.
Средь природы в человеке - естественность и непринужденность.
В городе - свобода и (иль) необходимость.
В природе - до- и бес-субъектно-объектное
расчленение бытия и человека, докантово, додостоевское^
пребывание в натуральном ("догматическом") доверии,
в единстве и синкретизме бытия и мышления:
нет еще критики, и гносеологическая проблема еще не
возникла, в отличие от онтологии.
А вот он, Кантов бунт Ипполита в "Идиоте": "Для
чего мне ваша природа... ваши восходы и
закаты солнца, ваше голубое небо (перечислены
главные антагонисты миру Достоевского: небо и солнце.
Нет неба у Достоевского: он отвернут к закоулкам
города, взгляд его вниз и вкось. Нет и солнца: ни как
света, ни как глаза в небе - лишь "косые лучи заходящего...".
Ну да, излюбленные им белые ночи есть бессолнечное
марево света, безглазый свет, пелена, бельмо
на глазу сокрытого полярного солнца. Это свет без
своего субъекта, атеистический свет, когда весь
этот пир, которому нет конца (и это враждебная
идея: бесконечность, ибо она есть рассиропливанье,
противник силы, которая набирает себя именно по
мере сгущения, оконечнивания (не)бытия в существо,
^etra - камень (греч.).
^06 их аналогичности см.: Голосовкер Я.Э. Достоевский
и Кант. - М.. 1963.
вещь, жизнь единичную. Так что смертность и конечность
человека есть предусловие того, что он становится
энергичным сгустком сил и ареной их динамики.
Бытие вгоняется в человеке в угол - основная
геометрическая фигура у Достоевского - и там, в
своей западне, где ему уже некуда деться, вынуждено
признаваться на исповеди, из Психеи выжимаются
ее секреты, она забилась-затрепыхалась в пульсации
- в романе как на экране. И для постановки
этого эксперимента сотворяется такая камера обскура,
как Петербург Достоевского), начал с того, что
одного меня счел за лишнего?" ^ Вот ключевая фраза.
Но все тут наоборот: не меня природа выкинула, а я
ее отринул, самолишенец. Но этой жертвой, в этом
акте обрезания пуповины, я добываю свое Декартово
"я", на котором далее все будет строиться. Не мирпир
начал с того, что одного меня счел за лишнего,
а я (персонаж мира Достоевского, и сам его демиург,
Бог-Творец-автор) начал с того, что мир счел за
лишнего ("мира Божьего не приемлю").
Итак, учинен отрез от природы, от матери(и), ибо
при-рода, как рождение, есть материя. Город - мужское,
отец. Природа - женское, мать. Так что недаром
городская цивилизация происходит при патриархате. И
по мере становления романа Достоевского ясно проследимо
исчезновение образа матери и наращивание
образа отца. В "Бедных людях" много еще места занимает
матушка Варвары, ее бедствия, отец же неизвестен,
а второй отец - Покровский - смешон, и
намекается лишь на отца небольшого Быкова (а Бык -
это тебе не созвездие Девы, под которым наш Блаженный
- Макар^ Девушкин). И к возлюбленной
своей сестре Макар обращается словом "маточка" ==
л"ап1(ь + дев) очка, стяжение, В "Преступлении и наказании"
есть матери, и роман этот переходный, принадлежит
еще к традиционному, монологическому, европейскому.
В "Подростке" матерь блекла, важен отец.
В "Братьях Карамазовых" отец вырастает до полнеба,
полмира, а мать сведена на нет - в ветошку Елизаветы
Смердящей,
^Достоевский Ф.М. Собр. соч.: В 10-ти тт. М., 1957. -
Т. VI. - С. 469. (Далее цитаты приводятся по этому изданию.
Курсив мой. - Г. Г.)
^Масаг - блаженный (греч.).
2. ЧЕЛОВЕК -
НЕДОВОПЛОЩЕННЫЙ ВОЗ-ДУХ
Каков же человек в городе, с точки зрения стихий?
Переписка "Бедных людей" - это чириканье городских
воробушков, что уселись в окошках каких-то этажей и
через двор друг с другом перекликаются, обсуживая
людские дела человечьим голосом. Он ее называет
"пташка", "птичка", "голубчик", "ангельчик", мечтает
свить гнездышко иль собирается упорхнуть, себя же под
конец ощущает птенчиком, выпавшим из разбитого гнезда.
И хотя религиозно-литературным штампом отдает
Макарове Варваре увещание жить, как птички божий, -
однако недаром об этом и так заговорил и противопоставил
себя образу некоей "хищной птицы". Они не хищные,
но тоже те еще птицы!.. В именах их слышится некое
меланхолическое "кар-р", и весь климат вокруг них
серонебный, присущий этим меланхолическим птицам, и
все-то им несчастья впереди видятся, да и позади беды,
так что лучше и не вспоминать.
Но тут многое в этом самосравнении наших бедных
людей с птичками - не с лошадью, как у Толстого
(Холстомер, Анна - сравнение с Фру-Фру), не с растением
(дуб Андрея, репей Мурата, береза-барыня -
"Три смерти"). Все толстовские пары людям тяжки,
полны землей, увесистой жизни, снизу вырастают. Птица
же есть жительница стихии воз-духа. Уже этим заявлено
некое Credo: исповедую не стихию земли, не
воды, не огня (хотя с ними со всеми и будет у воз-духа
сложный сюжет), но легкую натуру. Даже отрицательные
твари здесь - насекомые, обильные у Достоевского:
тараканы, пауки (тот свет Свидригайлова),
"вошь я или Наполеон?", "старушка-вошь". Все они некрепки
на земле, обитатели того же промежуточного
пространства меж небом и землей, что и птицы.
Вообще всякий человек здесь в душе своей паука
чувствует: и сам сеть-ткань жизни плетет, и ею опутан,
и угнетен. И движения персонажей - не плавные,
гибкие, округлые, как у больших существ земли и воды,
но угловатые, судорожные, как огни, зигзагами их
траектория, как у насекомых: Раскольников то на месте
долго недвижно в углу-гробу, то мечется туда-сюда,
угол свой в пространстве рассевая и множа (даже не
петляет он после преступления: петля для него слишком
округла, животно-лисья геометрическая фигура, но
именно угольничает, (рас)щепляет - Раскольников!)^
И энергии все дискретны: то лежит - то убьет, то
скрывается - то вдруг надрыв, заголится на исповеди.
Нет, несерьезно, неувесисто, пунктирно земное бытие
здесь, а есть некое надругательство воз-духа над наличным
бытием нашим, его серьезностями, мерами, заботами
и ценностями. Ибо неплотны, некрепки эти души
в воплощении. Вот они встречаются из всемирья в
вагоне третьего класса, демон Рогожин и ангел Мышкин,
оба посланные на время на человечество (как на
местничество), - и начинается сюжет узнаваний, выявлений,
в ходе которых одна тотальность, сошедшаяся
клином Льва Николаевича, спознается с другою, пришедшей
из подземелья манихейского черного солнца и
загнувшейся углом на Парфене Рогожине. И вообще
вся материя бытия здесь - с прорехой, лезет и расползается,
как мундир и сапоги достоевских чиновников,
что стыд, смех и грех прикрывают - приоткрывая,
и засасывая, и завлекая, и заостряя на этом взор.
С воз-духом связана и необычная чуткость к запахам
в квартирных описаниях: чад, угар кухонь, вонь
лестничных клеток. Кстати, лестницы, столь важные у
Достоевского, - это птичьи насесты и шестки людей,
подвешенных в земельных клетках в воздухе. И город
тем мистически манит его, что здесь стихия земли поднята,
овоздушнена в зазорах комнат-пустот, толща ее
не столь безнадежно материальна и увесиста, но уже
мужески-обогненна и одухотворена.
Дух-то дух и воздух-то воздух - действительно
первая, но уже дальняя родина в космосе Достоевского,
а сейчас, пожалуй, ему и воздуха-то чистого
не нужно, а дай подышать в углу кухни чадом и
гарью жизни земной. Ибо воз-дух этот ориентирован
^ Геометрические фигуры, упоминаемые писателями вроде
случайно и побочно, на самом деле глубоко архетипичны и суть
фундаментальные модели. Например, у Толстого Пьер (в восприятии
Наташи) - квадратный, а Каратаев (в восприятии Пьера)
- круглый. Значит, Пьер и Платон Каратаев глядятся друг
в друга, как квадрат в круг. И попытка Пьера рассудком постичь
народную правду Платона - да это та же бытийственная проблема,
что на языке математики предстает как квадратура круга}
А это в символике чисел и фигур основные образы для обозначения
Целого: круг (Шар, Сферос) и квадрат (Тетрада). Причем
прямая - линия мужской, городской цивилизации (правда,
справедливость), а кривая - линия природы, женского начала.
не на верх (небо и солнце), а на низ, им магнитно
очарован плен(ен)ный дух, влюбленный воздух. Это
как в Библии ангелы, что заглядывались любить жен
человеческих - и не могли. Есть в космосе Достоевского
сладострастие на человека, им быть, полновесным,
- и немогота, ибо легковат, духовен ангелдемон,
все пузырится из своего веса вверх. Уж он
так себя заламывает, корежит, в подполье пониже
загоняет и принимает на себя все черни, вины и грехи,
чтоб унизиться и стать как люди, - ан нет, уши,
то бишь крылья, торчат: не удается всамделишно воплотиться,
так и прыгает в падучей: как курица - не
птица, персонаж Достоевского - не человек. Потому
его все распяливает: то в человекобоги назад,
ввысь, то в бесы - вниз, но полнотелого человеческого
существования) не получается. Фактура человеческой
ткани растянута на станке достоевском и
просвечивает (ся). И сам человек - клубок (любимая
им ипостась шара Целого - как не плотно-непрерывного,
но дискретно-сотканного из волн-нитей-жизней).
Нужен, алчен грех, ибо лишь через него духудемону
можно оплотниться, снизиться, утяжелить
свой флогистон, уносящий пружинно вверх после
каждого заземления. Потому так любима здесь низменная
природа и всякая грязь и гарь, зло и преступление,
- ибо на них не снизу смотрят, но с
верха недоступности, откуда близок людской жребий -
да не укусишь. Так что все эти Раскольниковы, идя
на преступление, не Наполеонами стать хотят, имеют
внутренней целью, - но именно человеками, старушкой,
вошью; а образ Наполеона и сверхчеловека -
это курс, как его берем на дальний предмет, чтоб
дойти до нужного нам места посредине. Так у Достоевского:
недочеловеки света берут курс на сверхчеловека
низа - злодея, чтоб дотянуться до человека
и в нем осесть.
У недовоплощенных воз-духов жажда жизни велика.
У просто живых, в ком жизнь спокойна, нет
жажды жизни, ибо жизнь-вода - при них. А у этих
именно жажда на тепло жизни. Огня им не хватает,
а огонь добывается трением - вот они и трутся о
людей и любят теплоту раздражения, страдания. Они
рвутся в стук, треск, толкотню людскую. (Даром что
ли избрал Макар угол в кухне? Тут он возле жизни
греется и малокровие свое подкрашивает.) Им потребен
город, ибо город = гор-гарь, огонь. Город = каменный
костер: взгляните на фактуру города - весь
вздыбился языками каменного пламени: дома, небоскребы,
церкви, шпили. И вот чем представлена стихия
огня в космосе Достоевского. Как мотыльки,
тянутся к нему недовоплощенные воз-духи. Но
так как плоти-земли-одежонки на них маловато и в
прорехах она, то она быстро прогорает, и начинает
гореть уже их субстанция - воздух. А это и есть
чахотка - основная болезнь духовных героев. Потому
и нужна им, с другой стороны, сырь: осень, дожди,
слякоть - для орошения и охлаждения, как
водяная рубашка двигателю. Летом они совершенно
горят, исходят и сходят с ума (потуга Ипполита на
самоубийство - летом), как рыбы на песке бьются.
Итак, по жажде недовоплощенных воз-духов к земле,
воде и огню, и понятно, почему сгустились они на
жизнь в том месте планеты, где и сырь велика (невские
болота), и земля тверда ("В гранит оделася Нова"; "Петербург"
есть буквально "крепость камня") ^ и где трение
людей друг о друга в скученности наемных квартир
велико и, следовательно, социальный огонь сильно
жжет (контрасты богатства и нищеты, высокомерие и
унижение, неволя и тяга к свободе).
3. ДИАЛОГ ПЕТЕРБУРГА И РОССИИ
НА ЯЗЫКЕ СТИХИЙ
Петербург - в углу России, где она клином сошлась
(и где на нее тевтонская свинья клин клином натыкалася).
Посередь России - Москва. Она - сердце. Петербург
- окно в Европу. Окно = глаз избы. Глаз -
на голове. Выходит, Петербург есть голова, ум, промозглый
мозг; Москва - сердце, душа России. Москва
- матушка, а Питер - батюшка. Россия есть на
Земле страна рассеянного бытия по преимуществу, бесконечный
простор, где светер (свет + ветер) гуляет и
любит мать-сыру землю. И вдруг ей задана такая крепь,
как Петербург - кулак, острие, приемно-излучательная
антенна, где волны Европы улавливаются и западное
влияние (здесь - седалище "западников" в XIX в.) и
^ Как уже указывалось, Petra {греч.) - камень + Burg (нем.) -
крепость.
где энергетика России собиралась в цивилизацию и
снопом излучалась на мир 1.
Но Петербург не есть Россия. И остатняя Русь не
есть Россия. Россия осуществляется как бесконечный
диалог Петербурга и Руси, города и дороги. Прочтите
"город" наоборот - выйдет "дорог'а"": они - антиподы.
Петербург есть "место"2, точка, а Русь - путь-дорога:
дорога - дороги народному сознанию, потому и в песнях
она. Суть России реализуется именно диалогически,
как взаимообращенность города и дороги на "ты"
друг ко другу (а не единым монословом) в соуважении,
но и в яростной полемике, как и пристало протагонистам
большого диалога. Россия ощущалась всеми ее
писателями как незавершенное бытие, открытое.
В чем же сюжет этого диалога (Петербург - Русь) с
точки зрения натурфилософской, если его выразить через
стихии? Русь - мать-сыра земля, значит, водо-земля.
Но такова она летом. Зимой же она - "ветер-ветер да
белый снег"; ни воды, ни земли нет. Снег - свет. Значит,
Русь есть оборотень, диалог двух ипостасей себя самой:
женская - летом (живая жизнь, весна) и мужская -
зимой (Мороз-воевода^, народ-светер). И так они живут
себе и любят друг друга, попеременно владычествуя в
Психо-Космо-Логосе, как день и ночь; и зима здесь -
день, муж, царство белизны и света, тогда Уран-небо опрокидывается
на землю, звездами снежинками ее осеменяя;
а лето - темень, зелень, жизнь - жена (или, в
духовно-эросном варианте, - "сестра моя жизнь"). И
вдруг в этот завод и склад, в заведенный ритм Руси, брошен
камень-валун Петр, - и вокруг него пошла кристаллизация
раствора матери-сырой земли. Новый мужик
явился, соперник Мороза, Кесарь против Светра-народа.
Был народ - старшой, стал народ - меньшой.
Итак, в стихиях: огне-камень на воде против ветра
и света - вот что такое Петербург в России. И наПока
не было Петербурга, Новъ город ту же функцию на
аналогичном месте, в углу России, на воде Ильмень-озера, исполнял
(ведь и Петербург есть, по идее своей, Новый город,
"юный град"). Не Новгород, так Петербург, но свято место пусто
не бывало.
Q
"Место" - город, по-чешски и по-польски, откуда и у нас:
"мещане" - букв. "горожане", т.е. жители Burg'a - бюргеры,
буржуа.
^
А "зимушка-зима"? - Прим. ред.
воднения Невы - это восстания угнетенной материсырой
земли, придавленной камнем на болотах чухонских,
отчего кровь-вода в ней наверх пошла наводнять
поверхность - вкупе с ветром:
Но силой ветра от залива
Перегражденная Нева
Обратно шла гневна, бурлива
И затопляла острова.
Точнее, это схватка ветра с камнем, их рыцарский
турнир, а вода тут пассивна, как и подобает прекрасной
даме. Вот ветер взял ее в оборот:
И всплыл Петрополь, как тритон.
По пояс в воду погружен.
То же в революцию: когда народ пошел на Питер -
то "ветер-ветер да белый снег" врывается в город камня.
А то камень берет воду-жизнь в полон и затыкает
ход ветру: негде ему средь стен и закоулков размахнуться,
чтоб "раззудись, плечо!", и вода теперь -
чернь и вонь болотная, стоячая, толпа самодовольного
мещанства, что начинает поучать поэта - светер:
Как ветер, песнь твоя свободна,
Зато, как ветер, и бесплодна -
оба вместе унижены, поэт и ветер, - и чернь предлагает
ветру служить мусорщиком на улицах города
(очищать пороки толпы).
4. ВОПЛОЩЕНИЯ СТИХИЙ
В ПЕРСОНАЖЕЙ ДОСТОЕВСКОГО
Уже прорисовываться у нас стали ипостаси России -
возможные роли и амплуа для исполнения персонажами
Достоевского: они суть оплотнения русских первоэлементов
(стихий) или их сочленений - в камере обскура
Петербурга.
а. Камень - кесарево начало. Это прежде
всего сам город Петербург, его дома, стены, заставы,
дворы, его ритм и климат. Это служба, "должность"
- храм, куда ходят. Это порядок, социум,
Запад, рассудок, логика, "арифметика", "бернары",
"процент". Это закон, завершенность, о-предел-ение.
Это вещи, богатые люди, сановники. В "Идиоте" -
это генерал Епанчин, Тоцкий. В "Преступлении и наказании"
- это Порфирий Петрович. Имя его - от
порфиры - короны империи. А отчество - от Петра-камня.
Вообще имя Петр или отчество Петрович -
у тех персонажей, которые реализуют круг значений
кесарева универсума. Лужин в "Преступлении..." -
Петр Петрович. В "Бедных людях" Друг Макара
хмельной Емеля (Емельян Иванович - как Пугачев)
советует ему: "А вы бы, батюшка... - вы бы заняли;
вот хотя бы у Петра Петровича, он дает на проценты"
(1, 157). И главный мелкий бес при Люцифере
Ставрогине - Верховенский тоже Петр (Степанович:
как если бы сын Степана Разина законником стал,
предал отца): в социально-рассудочном мире политики
его сфера действий.
Но уже по Порфирию Петровичу очевидно, что и Камень
здесь отверзт в любопытстве, заинтересован, диалогичен
(как и сам Петр был ведь и "потешный", и была
в нем открытость и свобода, ухарская ухватка и атаманская
удаль - нечто от Стеньки Разина на престоле). При
Порфире - тут же и Раскол (как при боге-демиурге -
diabolos, букв. "раскольник"). В Родионе Раскольникове
- мотив раскольников-старообрядцев при Петре,
страстотерпцев, родимых, самосжигателей, как и Раскольников
ведь не только старушку, - себя убил и шел
пострадать. Так что Порфирий Петрович и Раскольников
- это вариант русской архетипической пары, что и
в "Медном всаднике"; Петр и Ев-гений - благо-родный^,
тоже родимый, Родион.
б. Светер в "Идиоте" двоится сразу на Свет -
князь Лев Мышкин, весь белокурый и духовный, и
Ветер Рогожин, мужик удалой, разгульный, с бесовщиной
и огнями (взгляд его из толпы жжет князя). Он -
черная вьюга, вихрь, что закружит, заметет. А князь
в конце, склоненный над трупом Настасьи Филипповны,
- как белый снег и саван ее покрывает. Идиот в
эпилепсии - провидец, как шаман арктический. Он -
белый шаман, а Рогожин - черный шаман. Меж двумя
мужскими полюсами: Камень и Светер - масса переходного
люду: продувные, вроде Лебедева (и законник -
^vgenes - благородный (греч.).
и гуляка легкий) иль Гани Иволгина (и секретарь - и
мелкий бес, ветерок слабый, завистник Рогожина). И
у князя отголоски: Ипполит, подростки - светодуховники
все, недовоплощенные.
Средь Карамазовых Дмитрий - Светер по преимуществу;
Иван - огне-камень, Кесарь: недаром из него
легенда о Великом Инквизиторе изошла иль соблазняющий
Алешу рассказ о генерале, затравившем мальчика:
он разжигает социальную злобу и абстрактную волю и в
Смердякове-рабе. Алеша - свет статуарный (не ветер,
тогда как Дмитрий - больше ветер, чем свет, но и не
столь темный, как Рогожин, а со светом и легкостью):
недаром к монастырю тяготеет.
в. Ну, а женщина какова? Она не мать-сыра,
какова Русь-матушка, что распростерлась вне Петербурга
как страна и природа - спокойная, медлительная,
- нет, она такова, как Нева = женская ипостась
в космосе Петербурга: короткодыханная, и не
мать, а Нева-дева. Недаром имя такое: Неточка Незванова
(= нет, не(з)-ва(ть) - это малая Невка. Не-ва -
это отрицание, небытие Руси (Моск-ва - утверждение,
бытие Руси). Петербург - это воля, огнекаменное
"Да"! А вечно женское (das ewig Weibliche Гёте) здесь
говорит - "Не...".
Итак, женщина здесь не природа-роженица, а пара
к Камню и Светру, меж ними колеблется, как ундина,
разные облики принимая, смотря к чему льнет и примыкает.
Настасья Филипповна - молодая ведьма, все
шабаши, разгул, надрыв и истерика при ней: внести
смятение во всякую упорядоченность Епанчиных, Тоцких,
Иволгиных, Она - ветер, вьюга, метель (недаром
откуда-то из глубинки русской взялась, из деревни,
шаманка). И она - огонь, костер (недаром в ее печи
горят ассигнации), ветер с бесовщиной, pendant к Рогожину,
но и князю сестра духовная (ее истерики =
его эпилепсия): они узнают свое метафизическое избирательное
сродство, но не на этом, а на трансцендентном
уровне - братство в высях, по Граалю. Они
друг для друга - как, по Юнгу, "анима" для мужчины
и "анимус" для женщины, т.е. женская (мужская) ипостась
своей души (духа). Аглая = aglaia (греч.) - блеск,
пышность, влажность, высокомерие. Дочь генерала
Епанчина, мудрая дева Афина. София она - примыкает
к Камню-Кесарю. (Но' тоже диалогично открыта навстречу
другим потенциям: страстна и глаза черные...)
При Карамазовых Грушенька - Светер, Катерина Ивановна
- Камень, рацио, дева Афина.
г. Отсыревший камень. Важнейший слой персон
...Закладка в соц.сетях
