Жанр: История
Национальные образы мира (Космо-Психо-Логос)
...ь женского начала
в мире. И когда Эрос - организатор (естественный
отбор природы), все в мире о'кэй.
Зубы же - не сходятся концы с концами, самонедостаточность,
разомкнутость полусводов, арок. Зуб -
нож - укол - смерть. Они сами - множество, и их
функция - крошить - раскрашивать единое, поступающее
в рот (пищу, воду, иль дыхание - на звук тот
или иной "лбжить").
Нос и носовая полость = небо над нёбом: влажное,
оттуда дожди, грозы и гром (сморканье - трубный
звук, а нос - tuba mirum). Ведь семь небес-то: небо
над небом: потом еще глаза - небо солнца, чело -
новая сфера; звезды - волосы (только нам лишь наконечники
звезд-лучей видны).
Гласные звуки образуются во рту без участия
языка, значит, суть безличные идеи чистого пространства
самого по себе. Гласные - звучание как бы "догрехопаденного"
мира, до вхождения человека, а с ним -
трения, шумов, скрежета зубовного языков. А, О, У,
Ы, И, Е- тот или иной склад пространственного континуума,
довременного (чувство времени вносит -
"я"). Каждый из них - это в вечности пребывающий,
домирный зон гностиков. В семитских языках (арабском,
древнееврейском) тела слов состоят из согласных,
ими в записи обозначаются человеческие смыслы;
когда же меха слов надуваются, произносясь, входящими
в них гласными, чрез них словно из бытия изливаются
метафизические, трансцендентные содержания:
оттуда несутся структуры, отношения, склонения,
У Аристида Квинтилиана в трактате "О Музыке"
(кн. II, гл. 13) рассуждение о мужественных и женственных
звуках: "Вообще говоря, когда рот раскрывается
широко и в то же время не столько в стороны, сколько
вверх, звучание приобретает более значительный и мужественный
характер. При нейтральном же и широком
расположении звукообразующих органов произношение
будет ослабленным и имеет женственный характер.
Таким образом, среди долгих звуков мужскую природу
имеет звук "о" (омега), поскольку он произносится при
более округленных и поджатых губах, в то время как
звук "э" (эта) имеет наиболее женский характер: при
его произнесении дыхание как бы расходится вширь и
расслабляется... Из звуков с переменною долготой
(дихронных) звучание долгого "а" (альфа) является самым
"сильным" (пер. Э. Зильбермана, рукопись).
В "а" вертикаль подчеркнута. И недаром первый
человек мужчина назван ADAM, а первая женщина -
EVA, где подчеркнута горизонталь (хотя по-древнееврейски
и она Хава).
Квинтилиан пишет далее о "различном употреблении
этих звуков в диалектах, соответствующем характеру
их носителей, а именно в дорийском и ионийском: дорийцы
избегают пользоваться женственным "эта" и отдают
предпочтение более мужественному "альфа""
(там же). И это факт, что в Элладе в войнах дорийцы,
спартанцы брали верх над более женственными, близкими
к ионийцам афинянами. И в России недаром централизация
и объединение произошло не под е-якающими
рязанцами, и даже не под окающими волжанами,
но под акающими москвичами.
В склонении слово кланяется этим ипостасям
космоса - гласным как мироуправителям. Недаром
на Руси "гласными" назывались начальники,
судьи, глашатаи, И немецкое Vogt - наместник, от
латинского vocere, отчего и vocales - гласные, Им. п.
"Стол /-/". "Стол-а": поклон чистому открытому пространству,
чьи мы все, кто наш родитель: это падение
перед предками; поза - асана - падеж Родительный.
"Стол-у": склонение в глубину, от себя уход, падеж
самоотдачи, жертвы-подаяния, Дательный, "Стол-ом":
предмет есть не самость безграничная (как в Именительном),
но определен, окружен, сжат, сбит, превращен
в орудие, тварь-орудие творения форм, шаров, тел:
асана - падеж Творительный. "Стол-е" поклон шири
(недаром Ablativus от корня latus широкий, сторона),
распростертость слова плашмя (положило себя, предложило,
отложило) - поза предложения, падеж Предложный.
"Стол-ы" ("земл-и"): "ы" и "и" - идеи дали,
множества, бесконечности, куда уходит слово от единства
единицы, и т.д.
Язык с падежным склонением и без него - разница
в кардинальной структуре национальных космосов. Значит,
русский мир таков, что здесь имя (вещь), человек,
индивид - не твердая самостоятельность, а есть в
принципе склоняемость, ориентированность из людского
на чистое бытие. И эта с ним спаянность входит
прямо в состав вещи и слова, а не есть внешняя связь,
как в аналитических языках, где слово незыблемо, а
привязки, суставы, шарниры меняются (предлоги) и
подкладывают его в разные функции и контексты. Слово
- человек здесь более в себе, в собственном Космосе
человечества, труда, истории. Переходный склад
Космоса в Германии: падежи есть, но мало, и главное
изменение обособлено от слова в низкопоклонство
приставной части - артикля: он склоняется, а слово
относительно самостно, независимо.
Окончания родов тоже не без значения. Мужеский -
прямой, без склонения - окончания, огневой, вертикально
вверх устремленный. Женский - а, открывание
пространства чрез припадание вниз, вес и тяготение.
А - самый сильный падеж = падение. Все остальные
гласные зоны = склады Космоса - уже промежуточны.
Таковым является о - срединность, обозначающее и
средний род, то есть без-род, не-род оканчивающее.
"О" - и шар, который есть образ Целого (бытия до
раскола на полы - половинки), мировое яйцо и центр.
"О", очевидно, - до мужского взмывания языка пламени
вверх и женского припадания вниз, в "а", "0-е",
окончания среднего рода, и по положению в пространстве
суть звуки средней высоты, стяжения рта у центра
своего.
При "аканли" рот раскрыт: это вопрос - ожидание,
вопросительно-доверчивое, впускающее (русская всевосприимчивость
и всепонимание) отношение к миру
(недаром переспрос - на этом звуке: "а?", "ась?"). В немецком
языке не то, что "о" распускается в "а", но само
"а" тяготеет к сворачиванию, замыканию во всяческих
дифтонгах (au, ai) или к закрыванию дверцей-ширмочкой
согласного: auf, aus, an, ein - основные здесь предлогиприставки,
тогда как в русском основные - с открытым
"а"; "на", "по", "про", "за" и вообще с открытым гласным:
"при", "вы". В немецком из множества продуктивных
приставок лишь одно zu представляет собой открытый
слог. Все это - замкнутость в себе, свой д о м,
Haus (в отличие от Raum, пространства), свое "я", захлопнутость
двери, самодостаточность там, в Innere. Отношение
к миру - не открыто-доверчивое, впускающее
его самого, сколько оно влезет в меня входить, но отмеренное
моим открыванием двери: сколько уж я впущу.
Это отношение к миру упруго, наступающее, деятельное,
при стяженности меня в кулак (der Faust) - Фауст,
В понятии ж мира - априорная подозрительность к бытию,
в мышлении - критика (чистого разума и метафизики
- Кант; природы духом - Гегель): пусть бытие оправдается,
докажет себя перед судом рассудка нашего
(Ver - stand = букв. "обстой", штанга). И если в русском
языке по(н)ятие, восприятие - акты впускающие, приветливые,
то в немецком они хватающие - Begriff,
Auffassung, и меньше от приятия - nehmen: Watirnehmen,
Ver-nunft.
Если же гласный звук начинает слово, то и здесь
немецкий язык не дает пространству втечь и выступить
самому по себе, но предваряет его Knacklaut'OM -
сильным "гортанным звуком, который напоминает короткое
глухое покашливанье"^ - т.е. заранее отпор
изнутри вовне дается: кашель - выброс нутра, струи
воздуха - как выпад шпаги в пространство. Это активное
заявление "Я" о том, что и в гласном оно тоже
полагает "Не Я", а не дает ему самому по себе заявиться,
предваряет его своим сигналом - кратким, т.е.
из времени: Временем вводит Пространство.
Долгота и краткость гласных в западноевропейских
языках имеет смыслообразующее значение, в отличие
от русской аморфной длины звука: длительность
не смыслова, время в этом космосе не имеет значения.
И в музыке: русская песня распевом славится - протягиваньем
гласного звука в зависимости от настроения,
от души, а не так, как в германском Космо-Логосе,
где протяженность или краткость от души отделены, а
суть формы объективного существования смысла, духа,
рассудка, как готовые априорные стандартные длительности
- кирпичи одинарные и двойные, как трубы и
регистры органа. Но зато и строить в этом метрованном
звуковом пространстве способнее - готические соборы-дома
симфоний воздвигать: звук тверд, обожжен,
огнеземен, а не расползается, как российская мать-сыра
земля, так что опереться нельзя (текучи русские
мелодии, и музыка не как постройка из кратких мотивов
- ср. темы Бетховена, а как непрерывное распевание,
мелодический поток: Чайковский, Рахманинов,
Шостакович). Русская незначимость длительности звука
и склонность растягивать речь - это Время в услуже^
Гадд Н.Г. и Браве Л.Я. Грамматика немецкого
языка. - М., 1946. - С. 9.
нии Пространства: ширь и даль здесь самостны, а время
не обладает собственным строем и организацией, растекаемо.
В германстве же Пространство прибрано
и стяжено в энергетический волевой жизненный
квант - во Время, в то, что при нас, при "я", в дом -
Haus: здесь оно опрятно, измерено, культивировано, а
духовное Пространство окантовано Кантом. В России
же поля, леса немеряны.
Согласные - своевольные, тварное бытие, звуки
вещества, материи, земли. Если гласный есть представитель
пространства, то согласный - помещения, нашего
дома, человечества. Образуются согласные мукой духа,
прорывающегося сквозь теснины земли, от страданий
души в плоти плену ^ Звонкие = увлажненные, материнские.
Глухие = сухие, огненные, мужские.
Глухие взрывные - искры о камень, звуки-кресало,
огниво о твердую землю ( "п", "т", "к"). Сначала смыкание,
предел, тюрьма, заключение, замок. Потом вырывание
духа на свободу, прорыв, брешь в стене губ,
в кремле челюстей зубчатых. Это звуки борьбы, энергии,
свободы - против приплющиванья, падения, тяготения.
Это звуки огне-земли, труда.
Глухие фрикативные - более гибкие, смирные, покладистые.
Да и преграды им такой нет: нет запора, а
засов полуоткрыт и струя воздуха, хотя и с некоторыми
уронами, все ж просачивается: "Ф", "С", "X". Это
звуки дыхания, стихии воздуха, ветра.
Труднее аффрикатам ("Ц" = "ТС"): приняли на себя
крест смычки, посредники между огнем (взрывные,
смычные) и воздухом (фрикативные, трущиеся). "Ж",
"III", "Щ", "Ч" - трение шумное, воздух-земля; мало
воздуха, больше земли. "Щ" совсем ползает, сырое,
стелется. "Ч" еще подпрыгивает к смычности, ковыля^
Согласные - из consonantes, букв. со-звучные, совместно
звучащие, призвуки. Они примыкают к данному (в гласном)
складу Космоса и тем предопределены; однако в них есть световое
"с" - личностное, самостоятельное, опора свободы воли.
Так что если я согласен - значит, с гласным, но не от него
только пригнут, а и от себя к нему склонен. Согласие - сопcordia
= со-сердие: единство у нас с Космосом через равноцентрие
наше с ним, на одну мы ось нанизаны. Расхождение
же - из раз-личия, т.е. от лиц разных ("с" - на лице, в глазу
помещается - свет), ипостасей; т.е. - от конечностей разность
и разноволие, а в сердце-центре-ядре мы одно.
ет, бесенок, черт. "Чаща" - сырой воздух, оседающий
к сыроземле и ее тьме ("ночь"). "Борщ" - недаром
слово для симпозиума плодов земли, их вече.
Сонорные звуки "Р" и "Л" - с сугубым участием
языка = "я", наиболее личностные, недаром даже слогообразующими
бывают, т.е. на правах гласных складывают
космос: Р, Л-в сербском языке, например, а раньше
- в старославянском: ВЪЛКЪ, СМРЬТЬ. Сонорные
- почти гласные. Причем "Р" - мужская ипостась
личностного начала: твердость, огненность, быстрыми
вспышками и мелким суетливым биением дрожит; а
"Л" - водяность, плавность, мягкость - женское начало.
Интересно продумать, в какой последовательности
ребенок, входя в мир, входит в космос языка и осваивается
в нем. Освоение со звуком - сигнал и симптом того,
что определенное отношение с какой-то стороной
бытия завязалось. И путь этот: от "А" до "Р". "А" - самый
расслабленный звук, почти не отработанный обществом,
. естественный (недаром он детям - сигнал для
опоражнивания - т.е. опустошения, открывания, выхода
в открытое пространство - снизу, да и сверху, когда
доктор ложечкой сверху наш сосуд и полость в пространство
размыкает). Последними осваиваются "Л" и
"Р". Это звуки пола. Подходя к ним, ребенок сначала
пользуется некими их заместителями: вместо "л" - "в",
скорее как английское билабиальное w ("вошадь") -
звук губной, что произносится безо всякого ведома
"я" - языка, им безучастно, несамостно, а как ветер,
воздух в некую природную пещеру, входит и выходит,
завывая. Вместо "р" - "и"; ("йебенок"). "И", как и
"в", - дуновение, но "в" - с животом-голосом, с напряжением
диафрагмы, жизни животной, воды; а "и" -
легкое, не из живота, а из легких, просто некое трение
во рту производя и тем об идее возможного согласного
(= свободовольного) вообще заявляя.
J и w- semiconsonantes, полугласные. Так, мой
ребенок этим звуком замещал не только "р", но и "н":
говорил "йебо" вместо "небо". Когда подошла пора освоиться
в своем поле и одновременно в личности своей
и пошло дитя на штурм "р" - то сначала вместо него
употребляется "л", чем подтверждается, что в начале
существование цело, бесполо, и взаимозаменимы потенциально
мужское и женское. Затем начинается различие,
но вместо "р" звучит некое задненёбное булькающее
хрипение; "гх", картавость, как у Денисова в
"Войне и мире". Некоторые существа так и остаются
ходить по свету с недовыявленным полом. Разный характер
"р" у народов: грассированье, раскатистость,
картавость, карканье, его яркость, глухость, помещается
ли оно в переду рта или ближе к заду и низу -
говорит о различных отношениях между передом и задом,
между отцовским и материнским, между световоздухом-пространством,
и землей, и водой. Глубокое,
задненёбное "р" свидетельствует о большей связанности
матьмой и веществом; легкое переднее, верхнее,
русское "р" - воздушно-световое, растворенное в пространстве.
Грассированье язычком в средней полости
рта - о самочувствии особности, атомарности говорит.
Носовые "М", "Н" - небо, туман, мгла. Himmel,
Nebel. То не звуки уж земли, а песни неба и даже
занебесного пространства и влаги потунебесных космических
вод. Это наименее личные из звуков: недаром
усыпляющие они, убаюкивающие, на сон клонят, а во
сне - истаивает наша личность. Насколько "р" - звук
бодрствованья, настолько "м" - звук сна. И недаром
женское начало с него начинается: Мать^. При произнесении
"М" звучит просто закрытая полость рта как
черный ящик, а что внутри - неважно. Влажный воздух,
тяжелый протекает над закрытым куполом неба,
как Океан обтекает не только шар Земли, но и весь
мир, вместе с небом (см. у Тютчева: "Как Океан объемлет
шар земной, Земная жизнь кругом объята снами").
Океан - и сон, и космические воды^.
"Н" - более легкий звук, есть просвет и надежда;
полуоткрытость рта, продых и большая сухость (чем в
"м"). При "М" дрожит тяжелый низ в космосе рта,
осевшие облака и роса, атмосфера облегающая. При
"Н" дрожит верх, небо.
А что есть в русском языке оглушение и смягчение
согласных? Оглушение: "сад" - "сат". "Д" - влажная
огне-земля ("дым") усыхает в струе воздуха и глохнет
^ "Мать" при обращении слогов дает "тьма"": (ть)мать, (ма)
+ тьма, ма(ть)ма. "Материя" (философская категория) означает
источно начало материнское и темное.
Q
Ребеночек в испуге бормочет: "Ой, я спать хочу, я спать
хочу 1", - что равно призыванию: "Мама!" Уснуть - вновь
забраться в мать (смерть?) - ср. Гамлетово: "Умереть, уснуть..."
И детское: "Ой, я спать хочу!" равномысленно мольбе одессита:
"Ой, мамочка, роди меня обратно!"
на ветру и вдаль уносимая. Все глухие - домен воздуха
(слух, ухо) и земли: об нее отдается, трется. Оглушение
= выветривание слов и звуков, как пород.
А смягчение? Ведь j, "ь" - самые тонкие звуки,
должны бы за материю огня представительствовать. Но,
по слуху и по душе, смягчение воспринимается как
овлажнение, орошение - женское воздействие. При
смягчении рот расширяется слегка и приподнимается:
всё облегчается, значит, состав вещества утончается,
но не резко и не грубо (как если б сразу взметывалась
материя земли вверх, образовывались бы пустоты и в
эти поры воздух заходил), а постепенно, через ближайшее
к земле посредство воды (а не более отдаленное
- воздуха), и возникает легкая пламенность. Может,
смягчение - огне-вода? Ну да: смягчение - нежность,
ласка звуку, в воды Эроса его погружение^.
Оригинальной (в сравнении с западноевропейскими
языками) звучностью обладают русские действительные
причастия: грозящий, ушедший - сии шипения,
поползновения, шелестения воздухом о землю, причем
смоченную, мать-сыру (о сухую землю трение дает
"ф", "с" и т.д.). Большая трудность деятелю в России:
только он огнем воспламенится и воспарит - как ветром
его загнет, а тяга земли пригнет и окунет, загасить
стремясь, и мука здесь огню средь сыро-земли, Петру
на Неве, средь топей и блат^ (ср. "Проблеск" тютчевский).
Действительное причастие в западноевропейских
языках: frightening, gone (англ.), kommend (нем.),
chantant (фр.) - все на "Н", "НГ", "НД" - возвышенно-нёбны,
небом благословенны действия с землей и
орошены милостью: нет шипения. В русском языке аналогичной
светло-небесной возвышенной музыкальностью
обладают страдательные причастия на -енн, -они,
"испуганный", "сказанный", "благословенный"... Это
Так что, если оглушение = выветривание, то смягчение =
гидротермальная купель звуковым породам для их метаморфизма
- палатализации.
f)
Засилье шипящих в польском языке, где даже "р" превращается
в "ж" (г - iz), есть тотальное отсыревание, промозглость
Космоса, тушение огня, шипенье искр, ветром в воду загоняемых.
Необычайно сильна тяга и власть женского здесь начала
сыро-земли, и не случайно именно здесь возмущенный дух мог
так в негодовании оттолкнуться и взвиться, чтоб объявить это
тяготение Земли неистиной и точку опоры поместить в Солнце
(гелиоцентрическая система Коперника).
вознесение на второе (носовое) небо вверх. Напротив,
страдательные причастия в западноевропейских языках
имеют более жесткую, резкую, глухую, низменную
звучность: omatus, gesagt: страдание здесь некрасиво,
терпение не эстетично; прекрасно действование, и они
на него благословлены естественным складом космоса -
природой. Но природа и ее склад - лишь один и частичный
регулятор бытия человечества, историй стран
и народов. Так что еще бабушка надвое сказала: где,
когда и что более бытийственно почтенно и всецелым
благословенно...
Вдумываюсь глубже в тот факт, что звуки языка -
на выдохе лишь произноситься могут. На вдохе
получиться могут лишь "А" (вбирание, вхождение открытого
пространства в нас) и "И" - втекание дали
в нашу щель. Но "О", "У" суть звуки глубины, которую
мы собой производим, вносим в бытие, даруем: "Е" -
перед, лицо, личность: "Ы" - выдох, выход на мир,
испускание духа, отверзание, распад "я", его растекание
в мировой Океан.
Если бы звуки языка произносить на вдохе, тогда
они были бы произведениями бытия в нас, нами, и
носили бы его прямой свет, истину и идеи, мысли в
себе. Но звуки и слова образуются, имея источником
пещеру нашего тела, его очаг - огонь, сердце: очевидный
и непосредственный импульс они имеют в нашем
"я", суть наш выпад в бытие наугад, в свет -
исходя из теней (все использую образ Платоновой Пещеры
в седьмой книге "Государства". Человек - эта
пещера и есть). Язык - не вклад Космоса в нас, а
наш вклад в Космос: ему мы предварительно создаем
модель в черном ящике рта и через мотор языка, сей
двигатель там внутреннего сгорания ("бьется в тесной
печурке огонь"), - испускаем волны, тревожа мир^
^ Вот почему такое бытийственно-онтологическое значение
придается в Ведах и Упанишадах звучанию песнопения: "вач",
"рич", "удгитха" - ибо это наш, от людей, вклад в Космос,
сотворение новой стихии, отличной от присутствующих уже в
природе четырех, - и она должна входить в мир и укладываться
в нем соразмерно с остальными. И "Брахман" есть и высшая
духовная сущность, и молитва, и жрец, ее творящий. Словесная
молитва есть метеор, ядро, что взвивается в космос, чтоб, например,
по утрам выводить Солнце на небо; и культ создает
плазму, в которой могут жить и питаться боги.
Вот где корень проблемы гносеологии: не в нас бытие
словом входит, а из нас слово на бытие выходит,
и ему теперь нас понимать, а мы-то думаем, что, говоря,
- познаем! Вот почему молчание == золото (эпитет
Солнца): когда мы молчим, в нас бытие само вливается
беспрепятственно золотыми лучами - и тогда
мы истинно познаем, ибо внимаем. Когда ж говорим,
мы выталкиваем снаряды слов и расталкиваем грубо
их локтями бытие, отталкивая его от себя.
Так вот где источник независимости мыслей от звуков,
духа от природы! В самом деле: сколь истинно
то, что космос нашего рта, языка, настроен в резонанс
с национальным Космо-Логосом, и вся физика там гнездится
и имеет в разных точках свое представительство
(что я и толковал до сих пор), - столь же верно, что
мысль безразлична к словесности и звучности и может
для своего выражения, в своих целях пользоваться любыми
словами, совершенно абстрагируясь и не взирая
на космические соответствия и привязи составляющих
их звуков. В этом наша, человечества, свобода, независимость
от природы.
Сентябрь 1966
Члс^ь в^/гал
БОЛГАРСКИЙ И РУССКИЙ ОБРАЗЫ
ПРОСТРАНСТВА И ДВИЖЕНИЯ
В высшем произведении болгарской литературы -
балладе-легенде Христо Ботева "Хаджи Димитр" -
очерчен силуэт пространства, как его моделирует болгарское
миро-воззрение. То есть нас интересует не
просто вещественное внешнее пространство, но одновременно
и духовное пространство - видимое и устанавливаемое
внутренним зрением.
В сердце Балканских гор лежит, истекая кровью,
юнак-герой, павший в борьбе за свободу: "Лежит юнак,
а на небе // Солнце остановленное сердито печет, //
Жнея поет где-то в поле..." 1
Остановлено солнце в горячий летний полдень (время
жатвы - высшее и центральное в жизни труженика
гор - болгарского земледельца), и глядят друг на друга,
замыкая мировое пространство, тело человека и шар
солнца.
В русской поэзии аналогичную ситуацию мы встречаем
в стихотворении Лермонтова "Сон": "В полдневный
жар в долине Дагестана // С свинцом в груди
лежал недвижим я; // Глубокая еще дымилась рана:
// По капле кровь точилася моя".
То же - да не то^. Уже "полдневный жар" нечто
совсем иное, чем "слънце пече". "Солнце печет" -
это небесное тело действует: водружает вертикаль и
своей определенностью отгранивает пространство. У Лермонтова
же дан определенный низ: долина, плоскость,
а вертикаль размыта: "жар" - это марево, скорее обращенность
в атмосферу, по сторонам а не вверх.
Даю дословный перевод, так как стихотворный перевод
А. Суркова слишком русифицирует текст и образы,
г)
Учитывая, что при сравнении двух подобных произведений
отличия могут объясняться и индивидуальным своеобразием авторов,
и разностью исторической, а не обязательно национальным
образом мира, - хотелось бы корректировать свои соображения
аналогиями и из других авторов, но место этого не
позволяет.
Телесные ощущения передаются скупо русским поэтом
и подробно болгарским: "потонул в крови, лежит
и вздыхает... глаза темнеют, голова качается" - даже
слишком много телесных ракурсов дано, чтобы они
могли в представлении совместиться в одну позу, например,
"потонул в крови", значит лежит плашмя - и
"голова качается". Положение тела обозначено так: раз
"на одну сторону забросил ружье, на другую - саблю,
пополам сломанную", значит, лежит раскинувшись, распятый
лучом солнца, а его телом крестообразно отграничены
стороны света 1.
Ботев отмечает в своем герое молодость и цвет
мужской силы. Мы ничего не знаем о возрасте и
как выглядит со стороны герой лермонтовского стихотворения
и его тело. У Ботева о герое в третьем
лице говорится, у Лермонтова - в первом, но телесные
ощущения, которые живее, естественно, я в себе
знаю, чем он во мне, - почему-то Ботев через
"он" передает чувствительнее, чем Лермонтов через
"я". Возможно, для последнего они находятся за порогом
восприятия и художественной проблемы. Напротив,
лермонтовский герой как-то отрешенно смотрит
на свое тело, словно на что-то чужое (вспомним
Тютчева: "Как души смотрят с высоты на ими брошенное
тело"): "оно" - то, что "не я". Если тело
юнака потонуло в своей крови: он в ней как земля
в мировом Океане, = то "я" лермонтовского героя
словно издалека взирает, как из него по капле точится
кровь - что-то странное, чужое...
Итак, "я" ботевского героя сращено с его телом
всерьез. Потому, чтобы вести о нем разговор, надо
сразу заявить: "Жив е той, жив е!" ("Жив он,
жив!") Поэт создает космический образ вечно истекающего
в горах кровью - вот откуда болгарских
"потоков рожденье"! - но вечно живого телесного
героя (близость к соседнему по Балканам, эллинскому
представлению Прометея на хребтах телесно мучимому
орлом, - очевидна). И кончается стихотворение
вневременной вертикалью: солнце - герой: "Но
рассвело уже! И на Балканах // Юнак лежит, его
^ело и все существо поэтического героя здесь толкуется не
только как мера вещей, но и мироздания, то есть космически,
как у индийского первосущества Пуруши, из расчленения которого
создан мир и все разнообразие в нем.
кровь течет, // Волк лижет его лютую рану, // И
солнце опять печет и печет".
Был полдень, и была ночь, сумерки и рассвет -
и все же, обойдя круг, время в стихотворении как
началось, так и завершилось горячим полднем. Время
остановлено на вечной телесной жизни героя. У Лермонтова
оно сразу остановлено на смерти: "И жгло
меня, но спал я мертвым сном". Тут еще "мертвый
сон" можно понять фигурально - но нечувственность
к телу очевидна. А в конце возлюбленной
снится "долина Дагестана, знакомый труп лежал в
долине той...".
Таковы отношения "я" героя с его телом. Не меньше
различий в отношении этого "я" к миру. У героя
Ботева "уста проклинают всю вселенную". Он к ней
относится как к своей стихии, лично кровно заинтересованно
- и потому не равнодушен к окружению, а
проклинает (значит - любит) его. Он сращен с вселенной.
Она продолжение его космического те
...Закладка в соц.сетях
