Жанр: История
Национальные образы мира (Космо-Психо-Логос)
...екс: Сын убивает Отца и женится на Матери (Эллада,
Европа Западная так). На Востоке и в России -
то, что я назвал "Рустамов комплекс": Отец убивает
Сына (Рустам - Сына своего Сохраба, Илья Муромец -
Сокольника, Иван Грозный, Петр Первый и Тарас
Бульба - сыновей своих) и, в варианте, женится на
Снохе (у Максима Горького Эрос Артамоновых - снохаческий).
В Америке - "Орестов комплекс"; матереубийство;
переселенцы покидают Мать-родину Старого
Света, а новую землю не как Мать, не как Природину,
а как пассивный материал-сырье для труда ощущают,
без священного отношения...
А в Польше как с этими ипостасями?..
Отец оттеснен - в ничтожность: и король безгласен
при "либерум вето"; и в литературе Отец - слабый
персонаж (в "Границе" Налковской - разоблачение
отцов). В "Дзядах" (не Отец, а Отец Отца тут сакрален -
Дед) мятеж Сына на Отца-Бога: его поливает. А почему?
Потому что сам так страдал, как другой сын Бога -
Христос; и чуть ли не превзошел... Потому-то папа тогдашний
как еретические воспринял книги Мицкевича
"Польский Пилигрим" и "Книги народа польского": как
покушение заменить Христа польским народом - в
любви Матери Божией... Так что в Польше ревность
Сына-Брата - к Брату (и в "Березняке" Ивашкевича):
кто кого пережертвит, Ромулов комплекс
(не скажу: Каинов...). Горизонтальное соперничество
(однопоколенники: Соплица и Горешка), а не
вертикальное...
Еще посравним с другими моделями. Шар и Круг,
столь совершенные в эллинстве, отвергаются Мицкевичем:
лимоны Италии - мертвенные шары из золота
(в "Тадеуше"); и "прусский король начертал КРУГ и
сказал: "вот Бог новый"" (в "Польском Пилигриме").
Также и квадрат и куб германства - отвратная для
польской эстетики фигура: и орнаменты преобладают
тут лиственные, а не геометрические.
Чужд и итальянский Космос атома-камня-индивида
в сияющей пустоте. Ближе французская milieu, среда,
значащая полнота: тут тоже из четырех стихий не крайние
- земля и огонь, а посреднические - вода и
воздух - значащи; также и носовые звуки, и роль
женщины. Но нет в Польше симметрии и баланса, а
вспыльчивость: прорвать облегание рывком - таков
ритм тут: всполох!
Также и русские символы здесь оспариваются: если
у нас Свет ("белый свет"), то тут Цвет почтеннее, радуга-Ядвига!
А Путь-Дорога тоже в минусе: в Польше
вертикаль важнее горизонтали и этим ближе к германству.
"Дорога в Россию" Мицкевича - ужас, кошмар
бесконечности и белизны, И у Марины ПавликовскойЯсножевской
"Придорожная верба" (Wierzba
przydrozna) - при дороге = при чуждом себе месте,
отвернута от нее руками - вверх! У нас Гоголь -
Яновский, кто чуток к тому, чего в Польше нет, по
контрасту и восславил и Бесконечный простор, и Дорогу
(Русь-тройка). И внес идею "мертвых душ" - как
живых...
Чуждо и германское древо готическое, ель, кипарис:
как он, чопорный, в сравнении с березой, в "Пане
Тадеуше" отвергнут!
Теперь начнем пробираться к польскому Логосу, т.е.
складу мышления и важным в нем категориям,
В польских образах Пространства и Времени вот
что замечаем. "Для выражения места в русском языке
употребляются наречия "где", "там", "здесь", "нигде",
"везде" и др., а для выражения направления в сторону
предмета (с глаголами движения) - "куда", "туда",
"сюда", "никуда" и др. В польском языке такого различия
нет. В обоих случаях употребляются одни и те
же наречия"^. Но это значит, что не так важны и проработаны
тут в понятии пространственные векторы и
страны света, что, напротив, так важно в ориентированном
на горизонталь (даль-ширь) мира русском Космосе.
Большая аморфность внешнего пространства -
ибо оно стянуто внутрь, ко мне, при-сут-ствует здесь
и теперь, как и во Времени: Прошлое и Будущее стянуто
ко мне, в сие существование. И потому оно так
пышно и насыщенно цветуще - как Липа! Так ощущается
текущая жизнь человека.
А Время?.. Акценты в нем выдает язык: "почему"
здесь - diaczego (= для чего) и "потому" - diatego
(= для того), то есть взгляд не назад, в причину, происхождение
вещи, в прошлое (как в германстве), но
ближе к французскому подходу спереди, из цели ("почему"
- pour-quoi - то же самое! для чего), к чему
вещь?.. Финализм и предопределение, характерные для
многих французских мыслителей, перекликаются с
польским мессианизмом...
Но еще точнее: любит поляк рассуждать так: "ах,
если бы тогда все произошло иначе?!" - под Рацлавицами
в 1794-м, или в Варшаве в 1831-м... То есть,
по модусу, так сказать, future in the past - возможного
иного будущего в прошедшем...
Из трех точек: причина (прошлое), центр (настоящее),
цель (будущее) здесь привилегированнее центр,
где сердце (вина) бытия, Об этом говорит и фиксированное
ударение на предпоследнем слоге, в центре слова
обычно; и Амфибрахий - польская стопа в шаге
на "три" (мазурка, полонез,,,).
Поляку важно: как себя вести в миг настоящего
времени и как выглядеть (а не победа): умирать красиво
(и Броневский "Смерть революционера", и Пушкин в
письме Вяземскому 1 июня 1831 г. о декоративно-рыцарской
смерти польского командующего Скрженецкого
и всей свиты с ним, с гимном "Еще Польска не
згинела" на устах).
Мицкевич в своих лекциях о славянских литературах,
сравнивая Горация и Кохановского, отмечает у
первого горловой голос и вдохновение, идущее от го^Василевска
Д., Каролак Ст. Учебник
польского языка. - Варшава, 1964. - С. 70.
ловы, а у второго - голос грудной, и из глубины сердца.
Тут топография важна: Рим = Голова, и головное,
капитолийское вдохновение у Горация: рассудок и мера.
Польша - грудь, сердце... Значит, идея "головного"
и "начальства" здесь отступает в ценности перед принципом
Центра, где сердце. (То же и в фонетике: "о"
носовое съедает "а" = высь и "у" = глубь). А грудь -
полость влаго-воздуха, обитель легких. Так соответствие
устанавливается между Космосом (водо-воздух), и
Антропосом (грудь), и Психеей (сердце), и Логосом
(центр, настоящее). Также и в Социуме польском: важна
срединная фигура шляхтича, который психикой -
дворянин, магнат, а бытом - мужик, однодворец. Во
времена Мицкевича 18% населения - шляхта... Значит,
чувство личного достоинства: Я сам! Я пан! - демократично
в Польше, массово. Об этом же вежливая
форма тут -на 3-е лицо (как и в атомарно-дискретном
италианстве - Lei): pan, panstwo, pani есть акт объективизации,
создание дистанции между индивидами -
против их фамильярного соприкасания в "ты" и утопления
во множественности "Вы" и "Мы". Учтивость,
уважение к отдельности и самости другого. Неслиянность
"Я" и "Не-Я", индивида и целого. Если рок России
- Единое, нечленораздельность, то рок Польши -
множественность, неслиянность... Отсюда - отсутствие
эпоса; вместо него лиро-эпический жанр баллады, а
также емкость здесь малой формы: фрашки Кохановского,
мазурки Шопена: каждая - микрокосмос...
В поэме Словацкого "Ян Белецкий" пан Бжезани
так рассуждает: "Наш польский край - готическая
башня: / В ней тысяча колонн - подпора в храме;/
Пусть выпадет одна - какою силой / Ты сдержишь
храм? Все ляжет грудой праха! / Я выпаду!.." (перев.
А. Коваленского). Тут уравнение 1 = 1000: значимость
Одного! Все от его свободной воли зависит. Отсюда
- "либерум вето": один имеет право преградить путь
всем! (Ср. русское: "Один за всех, все - за одного".)
Кохановский: "Верно, что деды (не отцы - авторитет,
а деды! - Г.Г.) богатств не имели, больше иметь
они не хотели"^. То есть не по нужде бедны, а по
неохоте убиваться в труде, понимая, что качество жиз^
Цит. по: Мицкевич А. Собр. соч. В 5 тт.-Т. 4.-
М., 1955. - С. 277.
ни-не в количестве материи, а в ценностях души:
свобода, честь, радость жизни. В германстве и американстве,
напротив: -ургийная, трудовая добродетель ценится.
И бытом становится человек барин (нувориш), а
душою - "холоп", тогда как в Польше обратная картина:
шляхтич бытом - "холоп", а душою - аристократ,
рыцарь, артистичен, беспечен. Такое создается
впечатление, что тут постоянно пируют и танцуют и
весело жизнь препровождают. Немногозаботливость.
Бесшабашность. Радость бытия вкушается сразу, а не
откладывается на потом, про запас... Недаром и гимн
Польши - это мазурка Добровского - плясовой ритм,
а не марш. И кто-то там заметил: "Проплясали поляки
свободу Польши..."
Самодостаточность в Психее (отсутствие застенчивости,
"комплекса неполноценности", польский "гонор")
- координируется и с отсутствием опосредования
в Логосе, которое - от неуверенности: перелагает
на иное, отсылает от себя подальше, не берет на себя
ответственность. Здесь же - решительность как в отрицании,
так и в утверждении. Если формула эллинской
и западноевропейской логики: "Это есть то-то"
("Сократ есть человек"), а формула русской логики:
"Не то, а... что?" ("Нет, я не Байрон, я другой...": "Не
то, что мните вы, природа..,"), то формула польской
логики: "Не это, а вот что!" Она близка к
русской тем, что начинается с негации, отталкивательно,
реактивно, но близка к западноевропейской -
своей утвердительностью в итоге, тогда как русская -
разомкнута в бесконечность вопрошения и исследования,
есть отсыл в даль...
Вот схема логического построения у Мицкевича:
На каких людей отчизна наша возлагала... надежды?..
Не на людей, одевавшихся всех красивее...
И не на людей, воевавших где-то...
Но на людей, которых вы назвали добрыми поляками...
("Книги Польского пилигримства", VI)
Польский Логос выявляется и из особенностей
вклада поляков в мировую Науку. Он - в отрыве и
одолении тяги Земли (Коперник и наш Циолковский,
открывший реактивный принцип: ракета летит самоотталкивательно,
как и мысль разгоняется по логике "не
464
то, а..."); в развеществлении тверди: открытие Марией
Склодовской-Кюри (опять французское склонение, как
и у Шопена,,,) радиоактивности - ведь тем она гранит
атома-камня (стихия земли) раскрыла как марево-истечение,
радугу, влаго-воздух, поле, континуум...
Подобно и у Юлиана Пшибося в стихотворении
"Материк" - тут весь польский Космо-Психо-Логос!
И одухотворение вещества, и взмах-порыв; и Листва,
и Тень; и волновая теория строения всего в мире; и
кривая-лукавая, женская линия...
В общем, получилась у меня, так сказать, "романтическая"
модель Польскости. Но недаром в дополнительности
к ней возникла и "позитивистская" модель.
Ее raison d'etre столь же бесспорен. Ведь История,
Культура находятся в диалектическом отношении к национальному
Космосу, и Этносу, и антропосу: то, что
не дано последним от Природы, естественно, первые
призваны восполнить, произвести искусственно: через
Труд и воспитание в Обществе. Национальная целостность
поэтому есть нечто принципиально открытое, незавершенное.
Но подобно и в оркестре человечества каждый народ,
как инструмент, ценен незаместимостью своего
ума-умения: гобой дорог скрипке тем, что он умеет то,
чего она не умеет. Так что не унификация, а уникальность
- вот верный курс. За что мужчина любит женщину?
За то ли, что она похожа на него? Напротив -
за диво совершенной непохожести. Так и соседнюю
или дальнюю нам национальную целостность: е е
возлюбленную непохожесть -
вот что да восценим и чем будем дорожить!
Изложенное здесь тезисно - есть некий "дайджест"
предпринятого мною и частично осуществленного
большого исследования Польского образа мира,
которое я надеюсь развить дальше, навлекши сим выступлением
на себя корректирующий огонь полемики.
ДУХОВНАЯ ЖИЗНЬ В МОСКВЕ В ЭПОХУ
БОЛГАРСКОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ
Это - середина XIX века. Тогда в лице болгар,
приехавших в Москву учиться, встретились два космоисторических
тела: Россия и Болгария. Продумаем эту
встречу и НЕ-встречу. То есть чем жила тогда Россия
и чем Болгария, и что они могли понять и не понять
друг в друге?
В России, особенно в Москве, тогда шло тоже бурное
Возрождение, поиск национально-самобытных начал.
Век Петра и его вектор абсолютно западной ориентации
окончился с изгнанием Наполеона. Оно осуществлено
не Питером-батюшкой, окном в Европу, а
Москвой-матушкой: Русью и народом - ее Сыном, и
естественно, в исторической гордости воспрянули теперь
Мать и Сын против Отца, а именно Мать-земля
(исконная родина Русь) и ее природный Сын-Народ и
его дух - против деспотизма Отца-Государства-Варяга-Запада
(Эдипов комплекс в истории). В Москве в
противовес Государству возникает Общество: вдали от
министерств и коллегий, проспектов и чиновничьего духа
Петербурга - тут, в кривых переулочках, в женских
кривых, а не мужских прямых линиях, на лоне
Матушки-земли Сын-Антей русского духа воспрянул к
мысли и Логосу, и вот его голос - в тогдашней интенсивной
интеллектуальной жизни и спорах,
"Москва, спаленная пожаром" - это допетровская
Русь, обожженная западным люциферовым огнем.
Словно Россия (в этом такте своей истории), после
того как избыточно-недопереваренно впустила в себя
западные начала, вытошнила ими, выплюнула. Ориентировка
на "варяг" сменилась ориентировкой на "грек"
- на Юг: на свою веру, язык, историю. Этот вектор
через Киевскую Русь естественно привел и далее, на
Юг и Запад, - и в орбиту интереса попали и славяне:
с чехами (Ганка, Коллар) наш М. Погодин вступил в
контакт; он же с Венелином и т.д.
И подобно тому, как русские воины, казаки, выплевывая
француза, зашли в Пространстве далее естественных
пределов русского Космоса, раскатились через
Германию аж в Париж, так и московский Логос в самопоиске
своей сути зашел за пределы России во Времени:
перепрыгнув через век XVIII и царски-боярские
XVII- XV, заглянул в свою доисторию: в фольклор, народный
быт, общину, песни, летописи, и откуда есть
пошло Слово России; так язык древнеболгарский приблизился,
и этот народ славянский и православный.
С Петром - Наполеоном вторглась в Русь жгучая
модерность и злоба дня экономики, политики и социальности.
Воскресение ж Москвы привело и к вознесению
Руси и ее начал, А это - иной шаг и темпоритм
Времени, близкий к Вечности. Это - Духовная культура,
в отличие от той рассудочно-интеллектуально-научной,
что шла с Запада. Это дух братства-соборностиобщины
и любви - в отличие от классовой ненависти
и борьбы как движущей силы истории, что в это время
предложили Дарвин и Маркс.
Но совершалось это уразумение, национальное самопознание
- как вторичное: людьми как раз высочайше
образованными именно в западной культуре, истории
и философии: Карамзиным, Грибоедовым, Чаадаевым,
Пушкиным, Тютчевым, Хомяковым, Аксаковыми,
Иваном Киреевским, который журнал именно "Европеец"
основал и статью-манифест "Девятнадцатый век"
написал, а уж потом - "Москвитянин" явился. Разверзся
их мыслями и трудами диапазон исторических координат:
стали мыслить основными ценностями, их искать
и к ним пробиваться из нынешних политико-дипломатических
игр, интересов и злобо-дневностей. Вместо
нее - ДОБРО - ГОД-ность: вместо дня - год
(век, вечность) и то, что годно на добро и благо - и
высшее, и земное, жизненное, материнское.
И в этой устремленности - тоже совпадение тогдашних
москвичей с болгарами: они тоже через голову
чужеземной им современности турецкого ига обернулись
к тому, что было за полтысячелетия до того: к
своему царству-государству, языку и культуре, фольклору
и вере, - и тем подкрепляли самочувствие, как
и славянофилы поднимали самосознание русских. Шло
взаимопитание. Славянство расширялось и в пространстве,
и во времени как общая субстанция, почва и пища,
что окормляла и ныне питает и русских, и чехов,
и болгар и крепит их взаимно друг другом. В этом
смысле Юрий Венелин, которого поддерживал Погодин,
открыл болгар не только самим себе, но и субстанцию
русскую подкрепил. А собрание русских песен
Петра Киреевского было толчком-сигналом для
болгар собирать свои песни и древности.
Замечательно в этих духовно-культурных сотрудничествах
отсутствие имперских и геополитических амбиций.
Последнее - забота Питера из-за Петер-бугра:
там всякие дипломатии, козни-"хитрости". В Москве
же духовно-культурная бескорыстная взаимопомощь и
сострадание. В работе нашей коллеги Е.А. Дудзинской
"Славянофилы и болгарское Возрождение" приводятся
слова из обращения к читателям по поводу издания
"Паруса": "Не внешнее политическое, но внутреннее
духовное единство нам дорого... Пусть развивается
каждая из народностей вполне самостоятельно, пусть
каждое племя внесет свою долю труда в общее дело
славянского просвещения"^. А когда М.П. Погодин написал
о возможности образования славянского государства
от Тихого Океана до Адриатики во главе с
Россией (потом Данилевский и Сталин мыслили о том
же), А.И. Кошелев напечатал следующее примечание:
"Мечта, к счастью, несбыточная: подобное государственное
единство подавило бы духовную независимость
каждого племени в отдельности. Нет! Знаменем России
должен быть, по нашему мнению, не панславизм, в
смысле политическом, не централизация, но признание
прав каждой народности на самобытное, своеобразное
существование, иначе: свободный союз независимых
отдельных славянских племен, которого защита и охранение
естественно принадлежали бы России" 2. Тут
точная формулировки и для нынешних межнациональных
отношений - поучиться можно.
Контакт в Москве происходил не на государственных,
а именно на общественных началах. Дело в том,
что в России вечная проблема: слабость Общества -
как буфера между Народом непросвещенным и сверхмощным
Государством вампирическим. Порабощенные
же славянские народы: и чехи, и сербы, и болгары, не
имея крыши своего государства, зато породили более
энергичное и приближенное к народу Общество (и церковь).
Там общества торговые, просветительные, училищные
настоятельства: школы и культуру самочинно,
не спросясь властей, собирали средства - и основывали.
Не то, что государственная система просвещения
в России, от Уварова до Ягодина. И в этом отношении
Москва имела чему поучиться у меньших братьев. А
Общество сподручнее было развивать во России именно
в Москве - подальше от центрального огня власти
и пекла. Тут все - самочиннее: и купцы островские,
и фрондерские издания славянофилов, что Петербург
на корню прикрывал: и "Европеец" Киреевского, и "Те^
Русская беседа. - 1859. - Кн. 4 (объявление об издании
газеты "Парус").
Прусская беседа. - 1859. - Кн. 1. См*сь. - С. 61.
лескоп" Надеждина, и "Парус" Ив. Аксакова и др. Тут
и Славянский благотворительный комитет и проч.
Именно Иван Аксаков в своей публицистике развивал
идею о необходимости того, чтобы самонародное Общество
переняло на себя многие функции, которые пока
осуществляются приказно, сверху: что и стало совершаться
после Реформы: земства, суды, пресса и т.д.
Даже некое распределение географическое можно отметить:
Петербург = Государство, Россия == Народ, Москва
= Общество. Так, собственно, и далее было: здесь
и Третьяковская галерея - искусство, поддержанное
купечеством, здесь и Мамонтовская опера, и Московский
художественный театр, Саввой Морозовым поддержанный,
и т.д.
Но в середине XIX века на московские инициативы
славянофилов из Петербурга смотрели косее даже, нежели
на революционно-атеистические идеи "западников",..
Также и общинные основы быта и народной социально-трудовой
организации, что сохранились у южных
славян ("задруга" и т.п.), были родственны русской общине,
"миру", и "сходу".
Это объясняет ту психологическую "совместимость
тканей", благодаря чему болгары уживались в Москве
и не просачивались севернее - в Питер, где сыропромозглый
климат (чахотка), студеные души и чиновно-отчужденный
стиль проспектов, В Москве же неторопливый
ритм, уютные усадьбы, печи, кривые переулочки
- своя махалла! Патриархально-домашний дух
общения, гостеприимство, застолья, радушие - все это
располагало к тому, что души раскрывались навстречу
друг другу и шел взаимообогащающий обмен мыслями,
идеями... Как приемные дети матушки-Москвы могли
себя здесь чувствовать болгары,
До сих пор мы рассматривали наш сюжет: встреча
двух космо-исторических тел России и Болгарии в середине
XIX века по сходству: что похоже и роднит.
Теперь вникнем в различия. Главное - государственная
независимость России и порабощенность болгар.
Для них Россия - славянский Эдем: тут славянская
речь, культура, своя вера - все на приволье, и в этом
смысле Россия - будущее Болгарии, Но болгарин даже
под турецким игом был хозяином - собственником
земли и самоактивен в экономике, и в этом отношении
болгарин - это будущее для русского крепостного и
колхозника: в смысле хозяйственной хватки, пока -
недосягаемость нам.
Далее. Сама эта громадная независимая славянская
держава Россия пребывала в середине XIX века в раздоре
и поиске путей и в неуверенности, куда идти. Да
и Москва стала противоречива даже по архитектуре:
"Пожар способствовал ей много к украшенью", но на
Скалозубов, питерский, фрунтовой лад: проложены
проспекты, и петербургски-имперски-классицистически-ампирная
стилистика проникла в усадебную Москву.
Ну и споры западников и славянофилов тут ярейшие
тли. В разную даль каждый заглядывал. Меланхолический
Агасфер - Чаадаев, как Кассандра, предвидел
Россию - как беспутную жертву мировой истории:
быть может, "мы рождены, чтоб сказку сделать
былью", но страшную сказку: чтобы дать всем ужасный
урок: как не надо жить и строить общество... И кажется,
мы поработали хорошо в нашем веке; чтобы
сбылось его апокалиптическое пророчество... Но Чаадаев
- безбытен, бессемеен, слабокоренен. В этом
смысле антиподны ему Аксаковы - Востоковы, с крепкими
корнями в народно-русском и семейном быту, и
их мироощущение - радостно в настоящем. Нельзя
сказать про них даже, что они "оптимисты" - таковы
скорее "западники": Белинский, что завидовал внукам
и правнукам (это нам, значит!..), и Герцен, и прочие,
нечуткие к настоящему, а с процессным сознанием
(Прогресс! Эволюция! "Светлое будущее"! - все потом!).
Кстати, исторические стадии середины XIX века напоминают
наши в XX веке; сходны и проблемы для
общественного сознания. Победа над Наполеоном = победа
над Гитлером. Потом страна - рабыня своей победы:
усиление деспотизма. Затем смерть самодержца,
"оттепель" короткая, восстание декабристов (и поляков
и венгров); повело на реакцию, и вот - "застой" ихних
30-4 0-х, наших 70-х. Но разбуженный дух уходит
вглубь и под спуд, и 40-е годы XIX века - золотая
эпоха русской литературы и философии: а у нас -
культурология, да и литература... Потом Крымская война
- поражение = наш Афганистан. Смерть Кесаря,
новая метла - и реформы 60-х = у нас перестройка
80-9 0-х. И ныне клокотание общественной мысли у
нас сходно с российским бурлением в начале эпохи
реформ. На что ориентироваться? На Запад, индивидуализм,
парламент - или искать "самобытные начала"
и формы хозяйства: на колхоз-общину делать ставку?
Иль на купца-"кооператора"? И такой хаос, разброд
возможных форм, укладов и путей!..
Тут-то обнаруживается еще одно сходство истории
России и Болгарии: в обеих странах своевременно не
проходили фазы и стадии общеевропейского процесса -
и вот вынуждены восполнять их запоздало и стяженно.
Ускоренное развитие - общий рок и России и Болгарии.
Но легко осуществлять в маленькой, компактной
Болгарии с чуткой обратной связью эти шаги, а в России,
что дистанция огромного размера, да еще и историческая
сороконожка (по вовлеченному в ее путь многообразию
регионов и народов, находящихся на разных
стадиях) - как ей наладиться в путь-дорогу? Одна нога
делает шаг к парламентарной демократии (Прибалтика,
допустим), а другой бы вернуться к бортничеству в
тайгу и тундру (как эвенку), чтоб спастись народом.
Да и инерция огромного колосса, у кого "размаха шаги
саженьи", - попробуй смени направление, засемени,
медведь, шажками по темпоритмам Европы! Потому катастрофами
и разрывами, не плавно, а рвать пятки -
таков тип доселе русского развития. Однако классы
истории проходить все равно надо - с азов, а не
блефовать "ускорением" и "большими скачками".
Однако до сих пор я делал выкладки в исторической
сетке координат, согласно которой принимается
некая единая шкала и последовательность (Гегель -
шествие мирового Духа через страны и народы исторические;
Маркс - смена пяти общественно-экономических
формаций и др.), и все частные истории народов
будто должны-обязаны в нее вписываться и клетки заполнять.
Но почему? А где национально-историческая
самобытность и автохтонность саморазвития каждой
национальной целостности? И здесь я предлагаю метод,
который называю: Космософия. Ему согласно, каждая
национальная целостность есть Космо-Психо-Логос, т.е.
единство местной природы, национального характера и
ментальности народа тут. Природина есть субстанциясубъект
совершаемой над нею Истории. Природа страны
(равнина или горы, море или степь, лес и т.п.) есть
не пассивный материал в переработку, а скрижаль завета:
некий подсказ Народу, как тут жить-быть и что
делать с нею в лад, но и в восполнение трудом того,
что не дано от природы. Наука История работает причинами.
Историософия - это телеология: ищет особые
цели - призвание и целесообразность. Обе - линейны,
по горизонтали мировой истории единой, наземной.
Космософия видит каждую страну - как шар на вертикали:
земля - небо. Истории тут выходят разные.
И вот по Космософии Россия - мать-сыра земля,
т.е. "водо-земля". И она - равнина, балто-славянский
щит, бесконечный простор, по которому реденький народ-СВЕТЕР
(свет + ветер), странник Русь, несется
тройкой расшириться и своею немощью покрыть Россию
("покрыть" в обоих смыслах) - колонизовать, причем
истекает на этом силою. Русь - жертва России,
что и видим сейчас в итоге истории: почти погибла
Русь, потратя все силы на создание России-Союза. Теперь
же снова Руси вбираться в себя из России, на
самоспасение.
А Болгария - это чаша в Балканах, вниз и вверх
дном. Чаша вниз дном - это котловины ее земель
между гор: Фракийская, между Средна гора и Стара
планина, Розова долина; Котел, Клисура (= ущелье)..,
А чаша вверх дном - "там, на Балканам, где гайдук
и ветер свободы. В котловине же - земля и труд,
культура и "къща" (дом), семейство, быт. Там "стара
майка", "чорбаджи" и "чорбаджийска дъщеря" и "тежки
сватби". Жена ж юнаку - "самодива". "Там, на
Ба
...Закладка в соц.сетях
