Жанр: История
Национальные образы мира (Космо-Психо-Логос)
...да плакала - сыпался жемчуг". ("Турецкие сказки",
с. 103).
Если для европейской поэзии характерны, еще с
Гомера, развернутые сравнения, где одно уподобление
разрастается в целую картину, то для поэзии арабоперсидской
типичны "свернутые сравнения", где потенциальная
картина сворачивается до номинала своего,
до зерна образа, - как в вышеприведенном отрывке
из поэмы Низами. Гомеровское сравнение - как дерево
из зерна, восточное - как дерево, сжимающееся
в камень, в уголь: из растения - в минерал, чем и
славен Космос горно-пустынный: не надземном своим,
где пустошь, но подземием, куда окаменилась некогдашняя
жизнь цветущая. И восточный поэт, как четки,
перебирает жемчужины сравнений, сыпля их горошинами,
Не на развитие образа направлена его поэтическая
мысль, но на нахождение нового образа - звена
в цепь.
^Низами Гянджев и. Лейла и Меджнун. - М.
ГИХЛ, 1935. - С. 40.
Такая поэзия - счисление сравнений, математика
образов. И недаром нет в исламе разделения на поэтически-художественные
и математически-рассудочные
натуры (что так важно для Европы), но одни и те же
существа - поэты и ученые: Ибн Сина, Бируни, Омар
Хайям и т.д. Арифметика, алгебра, астрономия мощно
двинуты именно арабской цивилизацией. И у поэтов
тут мышление переборно-счислительное: все множества
тут "счетные".
Нежелание развертывать сравнение в древо картины,
распространяться, но эстетика сжатости (тоже понятие
из оперы камня: пресс) - есть отворот от пространства
надземного, исполненного посреднических
стихий воздуха и воды, где древеса распускаются и
всякая неплотная жижа существ и явлений: леса, дали,
любови смурные, тепло-прохладные, - как меж персонажами
европейских романов, с размытостью их
воль и дел неопределенных. Здесь же страсть к пределу,
к каменно-гравированной форме и в слове, и в
чувстве, и в стихе: нанизы двустиший-бейтов, жесткие
формы рубай, кассыд, газелей и т.п. жанров. Хотя при
этом громады поэм восточных ("Шах-намэ" Фирдоуси,
"Пятерица" Низами и т.д.) не уступают по протяженности
европейским романам, и уж повторения там
сравнений, их перебор и вариации одних и тех же...
начинают утомлять-наскучивать европейскому читателю:
экстенсивность тут... А ведь состоит эта экстенсивность
- из интенсивных элементов: каменно-сжатых
сравнений!
Литература Запада и России любит изображать разноликую
множественность жизни, исследовать-описывать
частные-уникальные состояния и характеры людей,
чувствуя и ценя неповторимость существ и явлений. И
когда европейские путешественники на Восток забирались
- какие описания оставили: Марко Поло и другие!
Любопытство, любознательность к конкретике бытия
отличает западноевропейский дух и ум. Когда татаро-монголы
докатились до сношений с Римом, "обнаружилось
великое отличие европейцев от азиатов: в то
время как ни один китаец или монгол не поинтересовался
прибыть в Европу, чтобы познакомиться с ее
культурой, европейцы, напротив, со своим любопытством
ко всему новому и неизвестному, жадно устремились
в таинственные края Восходящего солнца к чужеземному
им искусству и быту" (Виппер, с. 263),
Но в этом нелюбопытстве есть и великое: монументальность,
уверенность в своем присутствии при абсолютной
истине бытия, - чего никогда не было у взволнованных,
водо-воздуховных людей Запада, страдающих
"комплексом неполноценности", который в этой
открытости новому и жадности поучиться и научиться -
вполне проявляется. На Западе - наука, на Востоке -
веды = ведание = знание истины, тогда как наука есть
искание истины, дурная бесконечность поисков и неприсутствий:
значит, не при сути главной. И Христос
говорит про себя странные, на слух-ум восточный, слова:
"Аз есмь путь и истина", съединяя путь и суть,
которые, по понятию, противоположны: если ты при
сути - нечего идти, а если ты в пути - значит, не
при сути, не в истине = естине. Таких слов-речений
не должен говорить Мухаммед... Суть есть камень-ядро,
сжатость: а путь есть ветер, стихия воды (река, течение)
и воз-духа неспокойного. Космос же ислама, хотя
и на кочевые народы опирается, - но им лишь бы
припасть с гор-плоскогорий своих к какой земляной
цивилизации и там застыть-остановиться в неге: impet^
камня в них, что "с горы скатился" (см. стихотворение
Тютчева про это: "Probifeme"). Кейф - не дрейф вечных
исканий фаустовских, водо-воздуховных, - путейдорог:
агасферово пребывание!.. Неостанавливаемость -
вот рок европейца, жителя водо-воздуха, и для Фауста
предел стремлений - вскричать: "Остановись, мгновение!
Прекрасно ты, продлись, постой!" - т.е. превратить
вечное гераклитово течение реки бытия - в камень,
точку, стихию земли-тверди. (Кстати, недаром к
образу реки-воды прибег Гераклит, чтоб продемонстрировать
фундаментальную для Запада идею вечного
изменения, А для Востока - столь же фундаментальна
идея предвечной статики, всерешенности бытия и судеб
мира и человека каждого.)
На Западе - принцип Необходимости перекликается
с исламской Судьбой, Но вслушаемся, вникнем
- и разность великую в этих "синонимах" почувствуем.
Необходимость недаром с движением в корне своем
сопряжена: это то, чего не обойти, - но все же
хождение предполагается. И в латинском слове:
necessitas = "непереступаемость", и в немецком:
^Импульс (итол.).
Notweiiaigkeit = "неотвратимость" - силово-двигательные
жесты имеются в подспуде в виду. Кстати, и тут
прослушивается национальная разность: у русских "обход"
по плискости-шири вдаль, модуляция в "родимую
сторонку", вбок; у латинян вертикаль перешагиванием
обозначена; а у германцев - противополагание, противоречие,
превратная воля, действие-противодействие...
Необходимость - Свободе парна в европейском
осмыслении, образует философски-диалектическую пару
категорий: "свобода - как осознанная необходимость"
(Гегелева формула) означает самонаправление
пути своего и желаний, из себя развитие - по силовым
линиям эпохи, Судьба же означает предначертанный
удел извне, и никакой свободы моей при его осуществлении
не предполагается. Тут все соответствует
друг другу: атрибуты Бога как Господа, и Судии, и
Творца (иудаизм, ислам) и Его же атрибуты как Отца
и Любви ("Бог есть Любовь" - такое определение
дано в Послании Иоанна). Под Отцом и Любовью радостно
именно самостоятельно-свободное шевеление
дитяти: как резвится человек в мире - доставляет родителям
радость созерцать. И потому-то Аллах все время
с эпитетами "милостивый и милосердный", постоянными
при нем, вводится в душу и мысль, ибо ориентированы
они на понятие Суда и Судии грозного и
страшного.
Судьба = камень. Необходимость = река по руслу,
течение, И недаром ересь в Космосе драгоценного камня
облекается в стихию драгоценной же влаги - вина
(суфизм) - как растительной крови жизни... Но прежде
чем мы пустимся в эту море-мысль, уплатим долги
предыдущей. Я прозреваю аналогию меж типом исламского
повествования и философствования - как раз
в этим отсутствии интереса к особенностям жизней,
идей, людей, что так любит описывать европейская литература
и исследовать здесь наука. И когда эллинская
философия проникла в страны ислама, у Авиценны и
Аль-Фараби интерес ко всеобщим категориям, к Единому,
к общим принципам бытия и познания, - а не
к их развертыванию в многоразличные частные случаи
в диалектике Платона, Сократа и софистов - эти детали
им безынтересны. Тут скорее по Пармениду идет
мышление: есть только Единое, а многого - нет: это
наша иллюзия, будто оно и есть и интересно. Бог ислама
- это Единое как камень-твердь Неба, а не как
дух. И по Пармениду, Бытие плотно и нераздельно. И
космосами они схожи: элейская-то школа - на юге
Италии; через море - и потенциальная зона ислама:
будущий Магриб, мавританство. Среди элеатов и Зенон,
доказывавший невозможность движения-изменения,
разнообразия изнутряного, а не извне насеченного, как
когда Аллах распределяет уделы - судьбы рассуживает.
Но и в повествовательной литературе арабо-персидской
не рассказывание ("= история", по-гречески) жизни
и идивидуально-интересного случая, происшествия,
"новеллы" = новинки, - а приведение случая к общему
знаменателю притчи - на это нацелен рассказчик: т.е.
в рамку каменную формулы вогнать: опять же "пышное
древо жизни" (Гёте) сжать в камень притчи драгоценный.
И потому и большие книги Востока - это сборники
притч: "Калила и Димна", "Гулистан", "Тысяча и
одна ночь" и т.п.
Хотя и приняли на Востоке четыре стихии эллинских
натурфилософов, но очень их "каменно" трактуют:
как элементы состава всякой вещи, а не любя их
метаморфозы, - а именно к этому вкус у Эмпедокла
и Гераклита. Если последний, наряду с ' образом рекиводы,
прибегает и к огню ("этот космос единый из
всего... есть вечно живой огонь, мерами загорающийся
и мерами потухающий..."), то и огонь здесь - клубление
атмосферическое, наподобие водо-воздуха, а не
статика света, небосвода. А вон как видит небо Меджнун,
глядя на ворона на фоне неба: он "как агат в
зеленой эмали" ("Лейла и Меджнун", с. 57), т.е. небо
= эмаль. Или в "Шах-намэ", когда Рустем, не узнав в
Сухрабе сына, убивает его, идут медитации про небо:
Свод гневный сонмы жребиев вращает,
Глупца от мудреца не отличает.
...Все в мире - от Альбурзовых вершин
До слабенькой тростинки - сгинет в безднах,
Размолото вращеньем сфер небесных.
Небо = гильотина, молот и жернов, серп месяца
секущий. Потому головы легко отсекают в истории и
^ Поэты Таджикистана. - Л.: Советский писатель, 1972.
С. 132.
литературе ислама, и крови там много течет: из чаш
сих, сверху нахлобученных. И опять же противодействие
такому мироустроению берет символом чашу снизу -
с вином == кровью жизни: рубай Омара Хайяма - это
"свое другое" (по выражению Гегеля) по отношению
к Корану. И в этом веро-миро-исповедании через дионисийскую
стихию вина мне видится бунт земледельческой
половины в кентавре ислама против своей кочевой,
небосводно-верблюдной наседки.
Вино питает мощь равно души и плоти,
К сокрытым тайнам ключ вы только в нем найдете.
Какие такие "сокрытые тайны"? Все ведь открыто
написано на небосводе. Идея мистерии бытия, чья тайна
сокрыта в глубине (Земли иль человека), - присуща
культу Великой материи(и) у земледельческих народов,
Земной и горний мир, до вас мне дела нет!
Вы оба пред вином ничто в конечном счете.
(77)
Двойственность пространственно-каменная заменяется
единством - но не неба-Аллаха, а силой Жизни,
воли, изнутри "я" человеческих и всех существ бьющей.
Это совсем иное помещение Первоначала...
Вино ведь - мира кровь, а мир - наш кровопийца,
Так как же нам не пить кровь кровного врага?
(78)
А какие математически точные приведения сравнений
- к уравнениям! И бедуински-кочевническая идея
мести кровной как родно тут играет! К небосводу (камень-твердь
и скрижаль судьбы) тут прямая ненависть:
Небесный круг, ты - наш извечный супостат!
Нас обездоливать, нас истязать ты рад.
Где б ни копнуть, земля, в твоих глубинах - всюду
Лежит захваченный у нас бесценный клад.
(173)
Это тот же жернов небес, что и у Фирдоуси размалывал
жизни. И прибежищем служить начинает стихия
Земли-матери - рыхлая, родная, а не каменно-бесчувственная.
Однако и тут из Космоса драгоценного
камня позаимствована идея "бесценного клада" под
землей.
Ответственность за то, что краток жизни сон,
Что ты отрадою земною обделен,
На бирюзовый свод не возлагай угрюмо:
Поистине, тебя беспомощнее
(174)
И сразу уже принцип личности и свободы самоопределения
пути своего из "я" - вместе с приниканием
к земледельческой идеологии Матери (и)-Земли появляется:
доказывается этим, что спарены они, друг друга
взаимно предполагающи. Богоборчество опять же сразу
Эдипово: поход на небо - при Антеевой опоре на
Мать-Землю лишь возможен (материализм науки и атеизм
- Эдипову комплексу Запада соответственны).
Свод неба, это - горб людского бытия
(175)
Да это же - верблюд! Одногорбая животина пустыни
аравийской. О, это - важнейшее отождествление
для ислама и Корана! Продумаем его...
ВЕРБЛЮД
2.Х11.76 г. Итак, верблюд - как модель мира. Как
мировое древо, яйцо, конь для народов иных космосов
прообразует Вселенную, ее устроение и смысл, - так
для арабов-бедуинов верблюд = космическое, вселенское
существо, все для них, "Большую часть кочевого
скотоводческого населения (Саудовской Аравии. - Г.Г.)
составляют верблюдоводы, которые, в отличие от полуоседлых
овцеводческих племен, называются в Аравии
"бедуинами", т.е. жителями пустыни"^. И вот уже нам
подсказ и притча: овца = полуоседлость, верблюд =
совершенный кочевник. Овца нуждается в воде, при
ней быть, несвободна, привязана, труслива расстаться...
Верблюд же - совершенная самость и максимально
возможная животному существу свобода от воды, -
т.е. от женски-материнской силы жизни и женски-смягчающего
начала. Верблюд - абсолютный мужик, старик:
нетороплив и мудр, как старцы-аксакалы (= белобородые)
ислама. Как на севере Кащей - Дед Мороз
закален там обитать, так и верблюд - Кащей пустынь.
^Народы Передней Азии. - М.: Изд-во АН СССР, 1957.
С. 386.
Как тот - гений стыни, так и этот - мастер пу-стыни.
И от свободы в нем - надменность и гордыня: презрительно
выражение его лица, надменно на все поплевывает
свысока (именно!) и не любопытен знать нечто
другое, чем он сам, - в отличие от полуоседлых
овец и коз (= подобных им полуоседлых народов), что
уставятся своими широко раскрытыми бараньими глазами,
"как в афишу коза", - и любопытствуют к научению,
даже назойливы в этом. Верблюд же уверен,
что он сам все истинное точно знает-постиг, предвечное,
и ему лишь блюсти-высоко нести это знание в
скинии-ковчеге завета тела своего закутанным, - как
и Кащеева смерть севера в своих закутках хранится.
Высоко взнесен корпус на тонких сравнительно ногах
над землею - и в этом к ней тоже презрение отделенности:
не ползучая тварь дрожащая-шипящая
эмеею, - но в нем силуэт птицы (как и у страуса), облик
орла: такая голова на тулово это посажена. Приближен
к небу, как и кочевник верховой, и сам корпус его
горбатый выпукл, как небосвод: Аллах в нем обитает,
Как купол неба на столбах, возвышается верблюд на
презренной ровности земли пустынной: как ее украшение,
значимость и содержание, единственно достойное...
"Одногорбый аравийский верблюд используется бедуинами
самым универсальным образом (= универмаг
это и податель благ всей вселенной. - Г.Г.). Молоко
и мясо идут в пищу (= нутрь араба - верблюжья, с
ним братска и адекватна. - Г.Г.), из шерсти изготовляют
ткани для верхней одежды и мешков (= и наружа
верблюжья: покров - от всех бед и зол в мире сем:
и вместилища для всего: мешки-хранилища; верблюд =
амбар и сусек земледельцев, - Г.Г.), из шкуры выделывают
кожу и ремни (= броня и сталь кочевника: как
шерсть мягка, женска, так кожа и ремни-плети-руки
- мужески. - Г. Г.), навоз идет на топливо (= сырье
огня, собственный каменный уголь портативный и в
сжатые сроки изготовляется: Земля-то трудится над
этим целые геологические эпохи, чтобы растения-лесадревеса
в чернь угля окаменить, а тут - за сутки вся
геология, цикл ее проходится. И еще тут слово важное
мы употребили: "портативный" - и навело оно на пословицу
латинскую: "Omnia mea mecum porto" - "Все
мое ношу с собой", чем мудрость неприхотливости философская
знаменовалась. И таков верблюд: зерцало
потребности в малом и философской самоудовлетво379
ренности. Так что "кейф" турецко-арабо-персидский -
это приход-прибыток-вклад в ислам от земледельческой
половины его кентавра. Кочевник же прост, неприхотлив
и аскетичен - как верблюд. - Г.Г.)', используется
даже верблюжья моча: ею моются и употребляют в
качестве "лекарственного" средства (= и вода омовения,
и влага исцеления - все из этого же "рога изобилия"
- то бишь "горба изобилия". Ремонт организма
кочевника, "души болящей исцеленье" - и это из того
же источника. - Г.Г.). Ежегодная продажа верблюжьего
молодняка дает возможность бедуинам покупать
финики, зерно, изделия городского ремесла (= и зацепка
он ремесленно-городских им благ, крючок вперекрест
и перехлест обмена-торговли: из земледельчески-городского,
оседлого моря рыбку выуживать большую
и маленькую, - но не быть ими, привязаннымиоседлыми,
а точнее - оседланными землей и трудом,
рабами земли и труда своего недвижными. - Г.Г.), но
многие бедняки питаются почти исключительно верблюжьим
молоком в пресном и кислом виде (= как грудные
сосунки у верблюда-мамки своей: верблюд для
них - вечный Млечный Путь... - Г.Г.).
Вместе с тем верблюд... был единственным транспортным
средством не только для самих бедуинов, но
и для многочисленных торговых караванов и караванов
хадджей (паломничеств в Мекку. - Г. Г.)"', Вот еще
понятие-явление для осмысления: караван. Это торговокочевая
армия-армада кораблей пустыни, как называют
верблюдов, И он действительно есть ладья-ковчег, по
суху, мерно покачиваясь, переносящий по волнам-барханам
песков тепленькие сосуды, теплящиеся свечечки
людей. Корабль - и храм в христианстве: его строят,
как корабль для плавания по волнам моря житейского.
Так что и с этой стороны верблюд видится как священство:
горб небосвода и корабль храма. И скиния
завета, носящая запеленутой в себе силу жизни, ее
родник - не скажешь здесь: "очаг", как в северных
Космосах, где воды избыток, тепло же дорого. Здесь
же вода = жизнь, а не стихия огня тождественна ей:
огонь здесь скорее == смерть. Так что верблюд, нося
в себе родничок-источник, при всей надменной мужественности
и старческости своего облика, есть в то же
1 Народы... - С. 386.
время и женщина-мать народу пустыни. Значит, андрогинное
это существо, муже-женское, совмещающее их
сути, - и потому может служить моделью Целого бытия,
Единого, не расколотого еще на двойственность
полов-половинок. А лишь Единое - истинное по гносеологии
ислама; множественное и двойственное = ложь.
"О том, какое место занимает верблюд в жизни
бедуина, говорит уже то обстоятельство, что классификация
этих животных по возрасту, полу и качеству
включает свыше ста терминов, а слова "верблюд" и
"красота" происходят от одного корня" 1. У нас же выражение:
"Докажи теперь, что ты не верблюд", т.е. "не
виноват", "не плохой", - совсем иную ценность этого
понятия выдает,
И похоронный обряд верблюж: "Приносили в жертву
верблюда: подрезали ему сухожилия и оставляли погибать
на могиле" (Массэ, с. 20), - так что не только
жизнь, но и смерть кочевника верблюдом охвачена.
И суфизм - основная ересь ислама - от слова
"суф" - шерсть, шерстяной плащ, тоже от верблюда
исходит, им отмечена. Горбом верблюд - Бог, небосвод;
шерстью - народен, животен-растителен, человечен-материнск.
Ну да: шерсть = трава, растение на
горе корпуса и воплощает принцип растения и земледелия
и связанные с этим идеи: их и развивает в исламе
суфизм: личность, "я" (= вертикаль-самость прорастания
из лона матери), сыновство-материнство, любовь,
душевный материализм и т.д. Так что верблюд
весь Космос ислама объемлет: сочетание горства и земледельства:
корпусом - гора, шар земной, кожей -
почва, шерстью - трава. Голова ж его длинношеяя
тоже амбивалентна: змея и птица одновременно, пресмыкание
земли и парение небес, обитатель земли и
неба: "мудры, как змеи, и невинны, как голуби" -
верблюды наши. И в подобание божеству своему, арабу
и орлино-гордым быть, и пресмыкаться допустимо.
Навстречу верблюду как универсуму и модели мира
поднимается в Космосе ислама модель Мирового Древа,
выдвинутая в кандидаты в первосути от присоединенных
земледельчески-растительных космосов. Дерево
в пустыне (= оазис), под ним источник, в тени отдыхают
и предаются неге, наслаждаются любовью, литургию
бытия как божественного наслаждения осуще1
Там же.
ствляют. Постоянно такой пейзаж и в сказках "Тысячи
и одной ночи", и в поэзии арабо-персидской встречаем,
и на живописных миниатюрах иранских. Вот лубочная
модель Космоса ислама в преамбуле к сказкам "Тысячи
и одной ночи"; двоица братьев-шахов: Шахрияр и Шахземан
(опять двойка царит в поднебесье ислама. Да и
само число 1001 привилегировано стало не оттого ли,
что в нем симметрия двоек единиц и двойки нулей,
расположенных Друг Другу в обращении? И в этом
избранничестве Двоицы сходятся исламский и французский
космосы, где тоже дуализм, симметрия и баланс
избранны, - как и во многом другом их мы близость
и взаимопонятие отмечали) "вышли через потайную
дверь и странствовали дни и ночи (кочевали. -
Г.Г.), пока не подошли к дереву, росшему посреди лужайки,
где протекал ручей возле соленого моря (Куча
мала! Вали сюда зараз уж все, - что и присуще лубочному
мышлению... - Г.Г.). Они напились из этого
ручья и сели отдыхать. И когда прошел час дневного
времени, море вдруг заволновалось, и из него поднялся
черный столб, возвысившийся до неба, и направился к
их лужайке. Увидев это, оба брата испугались и взобрались
на верхушку дерева (а оно было высокое) и
стали ждать, что будет дальше. И вдруг видят: перед
ними джинн высокого роста... а на голове сундук". В
сундуке ларец, в ларце - женщина. Джинн уснул, а
она, увидев в воде ручья отражение двух мужчин на
дереве, подняла голову, велела им спуститься и обладать
ею. Извлекши ожерелье из 570 перстней, она
сказала: "Владельцы всех этих перстней имели со мной
дело на рогах этого ифрита. Дайте же мне и вы тоже
по перстню". И братья дали женщине два перстня со
своих рук, а она сказала: "Этот ифрит меня похитил
в ночь моей свадьбы и положил меня в ларец, а ларец -
в сундук. Он навесил на сундук семь блестящих замков
и опустил меня на дно ревущего моря, где бьются волны,
но не знал он, что если женщина чего-нибудь захочет,
то ее не одолеет никто, как сказал один из
поэтов:
Не будь доверчив к женщинам...
Не верь обетам и клятвам их..."
^ Книга Тысячи и одной ночи. -Т. 1.- М.: ГИХЛ, 1958. -
С. 15-16.
Совсем антиверблюжий нам предстал тут космос в
картине этой: вместо аскетизма кочевого и мужского
верховенства тут женщина на поприще наслаждения
царствует. Соответственно и пейзаж иной и атрибутика:
вместо пустыни - изобилие воды какой хошь: и
пресной и соленой - море тут же, берег, зовущий к
странствиям Синдбадовым, и волны. Но космос сокровищ
и кладов, драгоценных камней и здесь дает о себе
знать: ларец, сундук, замки, сокрывание на дне моря -
и в ларце этом подлинно Кащеева смерть сидит: женщина
- ибо ее негой погублен будет бедуинско-верблюжий
космос первоарабья, с его аскетически-воинскими
добродетелями. Кочевники поработят земледельческие
народы огнем и мечом (= камнем) молниеносно-небесно,
в темпе вращения небосвода, а эти зальют
их негой влаги, растлят женским началом, умозрением
воз-духовным под древом Бодхи - и все это в замедленном
темпе роста растения, по его ритму и принципу.
И вот уже пустыня заселяется неистовыми любовниками,
и тот же пейзаж мы встречаем в поэме Низами
"Лейла и Меджнун":
Когда на рассвете лазурный свод,
Раскрывшись, просыпал розы с высот, -
Сперва те розы пурпурно рдели,
Потом позолотились, побелели.
Сколько драгоценной каменности уж рассыпано: и
лазурь, и пурпур, и золото, и алхимическое даже превращение
живой розы - в золото! Но роза уже низом
пахнет, водою и любовью - и вот она тут как тут:
Меджнун, как в позднюю осень цветок,
Под горьким дождем очей своих мок.
Человек открылся, как родник в пустыне: и в жару,
и в сушь в нем осень и слякоть может быть: перестал
зависеть от верблюда и неба.
Корабль без руля, он одиноко
Блуждал в пустыне по воле рока,
Усталое тело еле влача,
От зноя тая, как снег от луча.
Верблюд же был корабль, а караван - руль. Здесь
же один, особь и осббь статья и судьба, им самим
себе избранная: быть бхактом любви.
- Как тень, сам нищий и бестелесный,
Пустынник искал тени древесной.
Тут куст он увидел и под кустом
Журчащий ключ, льющийся в водоем,
С водою прозрачной и прохладной,
Манящей глаза лазурью отрадной.
Тут понятие тени очень важное явилось. Тень =
двойничество, душа при теле, "иль верная жена" моногамии
и единственно-личностной любви среднеевропейского
Космоса. В пустыне тени нет, человек тут -
как Петер Шлемиль Шамиссовый: без тени, обрезанию
она подверглась вертикально-зенитным лучом солнца, а
вместе с этим - и всякая личностная возможность
сокрыться, и сокровенность, и душа-потемки, - что
так просторно все это иметь в лесах и во градех: тени
дерев, двойники-тени существ в Петербурге Достоевского
и т.п. Так что недопущение "я" и свободы воли
в Космосе ислама еще и отсутствию тени в пустыне
под тропиками параллельно.
Лазурь воды отрадна - в отличие от безотрадной
здесь лазури небосвода, огнекаменной.
Меджнун склонился лицом в водоем,
Язык потушил, пылавший огнем,
И освеженный и упоенный
Лег в тень, дыша листвой благовонной,
Чтоб отдых ногам дать и языку.
Эстетика дыхания-воз-духания тут же с водою явилась,
и ароматы, благовония: очень чутки ноздри арабо-персидской
культуры к ним, и множество нюансов
тут подметили поэты.
Но вдруг он видит птицу на суку.
То ворон был статный и красивый,
Надменный, черный, гордый, спесивый.
В лазурный бассейн он взор погружал
И там самого себя созерцал.
Вот Нарцисс новоявленный, гордыни преисполненный,
черный Агасфер, бессмертный Кащей, долгожитель,
падаль и падла... Кстати, к вопросу о бессмертии!
На юге, в космосе тропиков, изыскуют не бессмертия,
но возрождения, нового рождения, воскресения, - а
не бесконечного дления этой, и так уже утомительной,
384
жизни. Принцип однократного вечного бытия присущ
замороженному северу: однова живем, братцы!
З.Х11.76 г. Итак, пустыня, странник (караван), одиночное
дерево, источник (родник, ручей, колодец) и
малый водоем под деревом - ровно настолько, чтоб
состояться могло отражение человека иль птицы в нем, -
вот набор джентльменский исламской модели мира. Ба!
Да ведь это же пейзаж "Трех пальм" Лермонтова, с
детства знакомый. Но сейчас прозреваю тут и русификацию.
Во-первых, число: три - не ихнее, но русское:
Троица - основной здесь религиозный образ и праздник
народный. Арабское число: единица или двоица,
так что одно или два дерева должно было для притчи
в восточном стиле стоять. И в другом стихотворении:
"С
...Закладка в соц.сетях
